Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
можно встретить в избах крестьян, — факт небывалый, — фотографический портрет Арцимовича и его честных сотрудников, мировых
посредников.
iv.
Из Калуги В. А. был переведен сенатором в Москву в
vii
департамент
Сената. Затем после кратковременного пребывания в Царстве Польском, куда он должен был отправиться по настоянию Александра ii,
заранее убежденный в бесплодности своей³¹ миссии, В. А. перехо-
Сопоставляя в сравнительной параллели деятельность Виктора Антоновича
³¹
в Калужской губернии с деятельностью его в Царстве Польском, мы видим, —
пишет г. Обнинский, — что они развивались при одинаковых по внешности,
хотя и совершенно различных по существу условиях среды, им нормируемой
в духе и разуме освободительного закона. В Калуге Виктор Антонович встретил против себя сплотившееся дворянство, в Польше он застал положение дел,
с которым также и по тем же причинам не мог примириться. Работать ему приходилось там с людьми, довольно своеобразно понимавшими свою освободительную миссию. Взглядов их разделить он не мог: в освобождении крестьян он
не мог видеть нечто вроде кары, экзекуции, подготовляемой для крамольных
—
помещиков,
развивающемуся на почве узкого лжепатриотизма, ни показному народничеству на чужой счет; он не мог ради «высших соображений» смотреть сквозь пальцы на узурпацию законных владельческих прав, на травлю помещиков крестьянами и не понимал возможности внедрять в «холопах» надлежащие чувствования путем награждения их собственностью бывшего владельца. И здесь, как
и в Калуге, он, «судья по призванию», принял сторону права и закона, сторону слабого и незаконно угнетаемого; такою стороной там являлись крестьяне,
—
здесь
за нее повинностей в последнем случае принимал характер военной контрибуции, он считал своим долгом сдерживать подобные тенденции. Отсюда обвинения в крепостничестве. Клевета на этот раз хлынула через край; страшное
слово «измена», сорвавшись с уст, «едва умевших лепетать», перекати-полем
понеслась по ветру и кое-где гуляет еще и до сих пор.
«Ах, — вздыхали возвращавшиеся с поля битвы “ташкентцы” и “обрусители”, —
Виктор Антонович теперь уже не тот!» Людям, хорошо и близко знавшим
его, смешно и гадко было слушать эти «благонамеренные речи» и эти близорукие, не рискованные инсинуации, одинаково напоминавшие лай из подворотни. Его в высшей степени прямая и честная натура, его светлый и глубокий ум, его рыцарское сердце, — все это так чуждо было возмутительной
он не мог сочувствовать ни дешевому либерализму карьеристов,
помещики, и если процесс наделения крестьян землею и определения
. .
дит на службу в новый кассационный Сенат. С открытием в году
нового суда В. А. отдает все свои силы и дарования, весь пыл своей
неостывшей энергии, убежденной мысли и доброго сердца на трудное, благородное, но не всегда благодарное служение его высокой
миссии. Войдя вместе с друзьями своими, Буцковским и Зубовым,
в состав первого присутствия уголовного кассационного департамента, сообща с этими доблестными хранителями гуманно-освободительных основ судебной реформы он положил первые прочные
принципы нашего нового уголовного процесса и дал первые³² образцы неустрашимого служения идеалам нового суда. По болезни первоприсутствующего почти беспрерывно до г. исполнял В. А. его
обязанности, направляя деятельность этого высшего регулятора новой судебной практики в столь важное и трудное время.
Кому неизвестно, какие серьезные затруднения встречались
на пути просветительной миссии нового суда по водворению законности и правды. Во вне нужно было охранить суды от посягательств
администрации, которая, будучи дотоле всесильною, нелегко мирилась с переделами, указанными новым судебным законодательством.
Нужно было ограждать закон и суд и от судебной администрации, которая после ухода министра юстиции Д. Н. Замятнина стала колебать
судейскую независимость косвенными мерами вроде назначения исправляющих должность судебных следователей.
бессмысленной клевете, не понимавшей того, что обе эпохи деятельности
Виктора Антоновича, — калужская и польская, — были слиты в неразрывном
гармоническом единстве воли и разума, направленных к одной и той же
—
высокой и чистой цели
вую эпоху, закон по отношению к правам и благу освобождаемых недоиспол-
нялся, — здесь, во вторую, он в том же отношении переисполнялся; и там,
и здесь администратору, склонному поступаться законом и справедливостью
ради политических соображений, — администратору-дипломату, несравнен-
но легче и безопаснее было «плыть по течению», не рискуя ничем ни свер-
ху, ни снизу; но Виктор Антонович и там, и здесь, и прежде, и теперь про-
должал делать то, что повелевал ему служебный долг и собственная совесть,
оставаясь государственным деятелем в благороднейшем значении этого
слова (См. Воспоминания Обнинского в «Русской Старине», . № ).
В старых судах при отсутствии несменяемости история, как указывает проф.
³²
Утин, не знала вовсе типа судьи, праведно судящего, и вовсе не сохранила
памяти о лицах, бесстрашно держащих весы правосудия («Отечеств. Записки».
. № . С. ).
торжеству права и правды на земле. Там, в пер-
.
Не менее трудны были задачи и в недрах самого нового суда. Новые начала гласности, равноправности сторон, гуманного отношения к подсудимому с уважением его человеческого достоинства
и признанных законом прав нелегко прививались к жизни. Прокуроры, помня свое недавнее прошлое, нелегко мирились с новым, более скромным положением на суде. Председатели, невольно втягиваясь в перипетии горячих судебных схваток, не всегда умели сохранять подобающее им бесстрастие судебного нейтралитета. Сам суд,
увлекаясь иной раз похвальным, но неумеренным усердием по раскрытию истины, не всегда умел сдерживать в границах закона свои
благородные, но неуместные порывы и не всегда уважал в должной
мере законные права подсудимого. Высший блюститель духа и основ
новых Судебных Уставов, кассационный Сенат, руководимый таким
опытным и стойким кормчим, как Арцимович, являлся всегда вовремя с своим олимпийским: quos ego! и с внушительным напоминанием, что для суда нет иного пути к истине, как почва закона, и что всякое нарушение начал равноправности и бесстрастия противоречит
достоинству суда³³. Имя Арцимовича неразрывно связано с этим первым наиболее трудным и наиболее плодотворным периодом деятельности нашего кассационного судилища.
Не менее важны, как уже замечено, заслуги Арцимовича по должности первенствующего сенатора i департамента, которую он занимал с г. и почти до последних дней своей жизни. Масса серьезных
и тонких вопросов административного права проходила и проходит
через эту высшую инстанцию нашей административной юстиции,
на обязанности коей лежит примирять высшие требования твердой
законности при столкновении их с временными, но подчас крайне
властными, притязательными и могущественными соображениями
административной целесообразности; охранять самостоятельность
органов нашего столь хрупкого и непрочного самоуправления, скромные права коего нередко вызывали серьезные нападки. Громадный
полувековой административно-судебный опыт В. А., его тонкое юридическое развитие, стойкость характера и твердость в убеждениях,
без сомнения, оказывали немалое содействие нашему высшему блю-
В известной книге К. К. Арсеньева «Судебное следствие» приведена масса инте-
³³
ресных решений, относящихся к этой наиболее цветущей поре нашей кассаци-
онной практики. Укажем для примера реш. , № , в котором сенат устано-
вил известную постепенность в применении дисциплинарной власти председа-
теля к защитникам, или на воспрещение читать сознание, данное подсудимым
на предварительным следствии.
. .
стителю законности по делам местного самоуправления для достойного выполнения его вообще трудных, а часто и щекотливых функций³⁴ в разгаре реакционного натиска эпохи Толстого.
Заслуги эти в общих чертах слишком общеизвестны, чтобы нужно
было о них напоминать, а с другой стороны захватывают слишком
близкий к нам период времени с его злобами дня, чтобы возможно
было говорить о них подробно и откровенно.
Можно сказать одно, что, отстаивая на почве легальности права слабых и беззащитных, будь ли то простолюдин или еврей, или
захудалый провинциальный город, В. А. не боялся столкновения
ни с торжествующими временщиками, ни с зазнавшимися наглецами-опричниками печати, которые в унисон с Катковым бешено набрасывались на Сенат (недаром Т. И. Филиппов говорил, что есть
В прекрасном некрологе, напечатанном в «Последних годах», А. Ф. Кони пишет
³⁴
о деятельности В. А. в i департаменте следующее: «Склад его ума и характер тре-
бовал широких взмахов кисти, — возможности, как говорят французы “tailler
en plein drap”. Мелкая мозаичная работа, с забвением о ее назначении, разме-
рах и значении в общей картине, не находила в нем живого сочувствия. Судь-
—
ба дала ему слишком большие и сильные крылья,
давила его и стесняла его широкий полет в область общих начал и принци-
пиальных взглядов. Разносторонняя и гораздо более широкая сфера деятель-
ности первого департамента Сената, которому, между прочим, принадлежит,
по выражению закона, высший надзор в порядке управления и исполнения,
обнародование законов, охранение прав различных сословий и попечение
о средствах к прекращению всяких противозаконных действий во всех под-
чиненных ему местах, гораздо более была по душе покойному, и ей отдался он
с г. со свойственною ему энергиею. лет стоял он во главе этого учрежде-
ния, будучи старшим сенатором, отдавая таким образом последние годы своей
трудовой и тревожной жизни упорной работе по сложным вопросам, касаю-
щимся весьма чувствительным образом самых разнообразных сторон нашего
общественного быта и потому всегда носящих в себе зерно споров и разногла-
сий. Эта борьба мнений не академическая, в которой все сводится к более или
менее успешной диалектике. Она отражается тотчас же в своем окончательном
результате на жизни населения, производя в ней подчас изменения годами сло-
жившихся отношений и сопровождаясь в разных ее областях многоразличны-
ми разветвлениями раз установленного взгляда или толкования. В этой борь-
бе трудно участвовать с олимпийской бесстрастностью. Арцимович и не был
никогда таким олимпийцем, а став на сторону того, что казалось ему правым
или полезным, боролся упорно, настойчиво и неуступчиво, нередко осуществ-
—
ляя старую поговорку: “Eiamsi omnes
ego non!”».
и клетка конкретного случая
.
консерваторы — опричники-псы, гордящиеся своим званием), который не считал возможным ломать закон в угоду бюрократического
произвола и модного официального ханжества. Но времена становились все более и более тяжелыми, и борьба делалась неравною. Арцимович изнемог физически и вынужден был покинуть свой пост.
Его достойный друг, поэт-гражданин Жемчужников, вправе был вложить ему в уста слова:
…Я больше не могу.
Устал. Сдаюсь, но не без бою.
Да, буду памятен и другу, и врагу.
v.
В. А. принимал всегда близко к сердцу и все живые общественные
вопросы дня. Стоя за самое широкое распространение образования, В. А. в качестве представителя поколения идеалистов -х годов
не считал справедливым лишать этого блага, одного из важнейших
в жизни, целую половину рода человеческого, а потому всегда горячо ратовал и словом и делом за женское образование, не исключая
и высшего. До конца жизни он состоял председателем общества для
вспомоществования слушательницам высших женских курсов.
В г. Арцимович к двадцатипятилетию освобождения крестьян был избран в число почетных членов Московского юридического
общества за крупные заслуги его в великой реформе февраля.
В г. по случаю -тилетия государственной службы В. А. полу-
i
чил Владимира
(один из известнейших профессоров Московского университета)
в следующих симпатичных выражениях вспомнил плодотворную
деятельность В. А. в Калуге: «Едва ли где с такою яркостью проявились особые свойства его натуры — неутомимая энергия и любовь
к правде, — писал он, — как при управлении Калужской губернией. Занимая с начала г. пост губернатора в Калуге, В. А-ч являлся образцом неутомимейшего работника, который, казалось, ни на минуту не складывал рук, который притом владел редким даром — словом и примером возбуждать других к доброму и разумному труду. Он
горячо верил в людей и умел отыскать в самых скромных и забитых личностях добрые начала и ценные способности и возбудить
в них силы надеждой на лучшую будущность. Одаренный живой
и ясной мыслью, смелый в слове и деле, всегда благородно прямой
и ровный, он был гордостью и радостью всех честных людей, имев-
ст. По этому же случаю один из «старых калужан»
. .
ших к нему отношения по службе или по знакомству. Воспоминания о В. А-че, спустя почти лет после того как он оставил службу
в Калуге, остается доселе живым между людьми всех классов. В городских домах, а нередко в крестьянской избе какой-нибудь глухой
деревни, можно и теперь встретить его фотографическое изображение как олицетворение высокой гуманности и безграничной преданности долгу.
В. А-ч во время калужского губернаторства вносил свет во все обла-
сти местной жизни. Под его благотворным влиянием губерния, которая раньше представляла образец дореформенной спячки, сделалась неузнаваемой. Не только в самой Калуге, но и в мелких городах
закипела бодрая умственная и общественная работа. Имя В. А-ча привлекло к нему на службу из Петербурга много людей с высоким образованием и видным общественным положением, которые оставляли
столичную карьеру, чтобы вести скромную служебную работу под руководством просвещенного начальника. Отчасти под влиянием этого пришлого элемента и местные деятели, дотоле лениво влачившие
свои дни, воспрянули к жизни. Центром, который объединял всю эту
работу и служил главным источником силы, была личность Виктора
Антоновича. Лучшим памятником его деятельности за это время навсегда останутся незабвенные труды по крестьянскому вопросу. Без
всякого потворства сословным интересам, но и без всяких насилий
он сумел благодаря своему светлому уму, гуманному сердцу и беспримерному трудолюбию благополучно распутать сложные отношения,
возбудившиеся освобождением крестьян, и быстро установить на место прежнего произвола прочный строй легальных отношений. Конечно, честь водворения нового порядка в губернии В. А-ч должен
разделить с своими помощниками — мировыми посредниками, из которых некоторые были истинными друзьями народа, но ему принадлежит великая заслуга выбора таких людей и непрерывного руководства их действиями.
В. А-ч был твердо убежден в необходимости широкого разлива образования в освобожденном народе. Он никогда не соглашался
с мнением, будто потребность грамотности не ощущается низшими классами. Он полагал, что грамотность не есть какая-нибудь прихоть человека. Считая грамоту великим рычагом духовного общения и житейского благосостояния, он признавал ее распространение безусловною необходимостью для всех слоев народа. Народная
школа в деревне даже в наши дни встречает немало препятствий;
в те же времена эти препятствия были неисчислимы. Подавленный
бедностью, крестьянин был равнодушен к школе, а о помощи про-
.
чих сословий не было даже и помину. Правда, по отчетам считалось
как будто немало училищ, но они существовали только на бумаге,
—
никакого действительного учения в них не было. С первого же объезда В. А-ч сумел заставить всю губернию заговорить об этой насущной потребности народа. Владея редким даром убеждать людей, он
во всех уголках отыскал лиц, которые положили основание настоящим школам в современном смысле слова. Первыми помощниками
В. А-ча в этом деле были мировые посредники, затем земство довершило начатое дело. Кроме постоянных училищ, В. А-ч видел могучее
орудие к распространению грамотности в воскресных классах. По инициативе и при непосредственном участии В. А-ча и его ближайших
сотрудников в одной Калуге скоро устроилось воскресных школ,
из которых в некоторых обучалось по нескольку сотен лиц. В. А-ч всячески поощрял эти школы, видя в них олицетворение лучших стремлений и упований той светлой эпохи. Каждая школа была обставлена серьезно и внимательно. Отрадно вспомнить о том одушевлении,
каким проникнуты были преподаватели и руководители воскресных школ и о той напряженной работе, которую они добровольно
на себя принимали.
В. А-чу удалось даже создать местную прессу. Под его влиянием
официальный орган, „Губернские Ведомости“, стал помещать статьи, до-
ступные и полезные по содержанию для всех местных жителей. Этот
листок, дотоле никем не читаемый, скоро сделался любимой и интересной провинциальной газетой. Местные деятели, врачи, учителя,
духовные лица, техники, чиновники стали помещать в „Губ. Вед.“ свои
наблюдения и мысли, так что „Губ. Вед.“ явились органом для той бод-
рой умственной работы, о которой была речь выше.
Вспоминая жизнь и службу В. А-ча в Калуге, было бы несправедливо упустить из виду то незабвенное участие, с которым относился
он к бедному люду и в особенности к малолетним сиротам, помещенным в благотворительных заведениях. Он не удовлетворялся обычным типом сиротских домов, в которых давались сиротам лишь насущный хлеб и скудная одежда. Калужский сиротский дом по новому уставу, собственноручно написанному В. А-чем, стал доставлять
призреваемым правильное воспитание и образование. Многие юноши — питомцы сиротского дома получили возможность достигнуть
впоследствии даже университетского образования и стать полезными гражданами»
.
³⁵
См. «Русск. Вед.», . № , а также Воспоминания Н. С. в сборнике «Братская
³⁵
помощь постр. в Турции армянам». М., .
. .
Такое искреннее и горячее признание великих заслуг, оказанных
за лет перед тем, было одним из немногих последних утешений
В. А.
vi.
Если, как справедливо говорят, светлый и ясный закат жизни бывает уделом только истинно добрых и честных людей, то этой редкой
и заслуженной наградою вполне воспользовался В. А.
Сохранение до глубокой старости способности к труду, к любимому труду, бесспорно, одно из величайших благ, какие только возможны на земле. Этим благом также дано было пользоваться Арцимовичу почти до последних дней жизни.
Еще в конце г. можно было видеть величественную фигуру
этого классического и по внешнему виду, и по внутренним достоинствам сенатора, медленною, но твердою поступью идущего в Сенат,
чтобы, — следуя традициям, увы! столь редких Я. Долгоруковых, — сказать свое веское и смелое слово в защиту правды и закона, не мирволя никаким модным течениям и действительно не взирая, как выражается с своим наивным красноречием ст. Уст. о Служ., «ни на какое лицо, ни на какое предложение, а тем менее на партикулярные
письма, хотя бы от первейших лиц в государстве»…
Никому не могло прийти в то время в голову, что смерть уже
сторожила этого бодрого, цветущего, несмотря на свой преклонный возраст, старца-красавца, выразительные черты которого,
неся глубокие следы пережитого и передуманного за столь долгий
и обильный событиями век, получили какой-то изящный рельеф
осмысленной монументальности, согретой добрым чувством. Словно вы видели перед собою сошедшую с плафона Сикстинской капеллы из дивного сонма героев-пророков созданного могучею кистью Микеланджело, величавую фигуру могучего старца великана,
но не грозного, а добродушного, с глубокими, ясными очами, с тою
мягкою, таинственною улыбкою на тонких губах, которая встречается на произведениях да Винчи и смысл которой до сих пор
не разгадан.
Невозможно было пройти мимо и не залюбоваться на эту колоссальную статную фигуру с прекрасными, умными, добрыми чертами
лица, с красивою головою, увенчанною пышною короною серебристых седин, стяжавшею этому стойкому либералу и человеколюбивому стражу закона знаменательное наименование Монблана либерализ-
ма и гуманности.
.
Так и хотелось сказать этому столь бодрому духом и телом в года
старцу стихами Лессинга:
Alter, du bist alt in Haaren,
Blühend aber ist dein Geist
.
³⁶
Такая ясность духа, возможная только при чистой совести и живом
сознании добросовестно исполненного долга, не покидала доблестного ветерана-прогрессиста и на смертном одре во время мучительной предсмертной болезни, при которой он оправдал характеристику, сделанную его другом и шурином, маститым поэтом А. М. Жемчужниковым:
…в нем в отпор его недугам
Духовных сил запас велик.
Подобно стоикам, В. А. не боялся, но и не жаждал смертного часа:
Summum nec metuas diem nec optes.
Он тихо опочил, сознавая, что честно служил всю жизнь тому, чему
верил.
Чему же верил Арцимович?
Тому, чему нынешние гибкие, линючие оппортунисты так мало
верят — в «святейшее из званий — человек»³⁷, в человеческое достоинство, и верил он не так, как представители того типа флюгера-либерала, который французский публицист характеризовал словами:
il est à vingt libéral et à quarante canaille, — а всеми силами души! В устах Арцимовича не было сильнейшего порицания, как слова: «людишки», «козявки», коими он обзывал мелких людей с крупными
чинами, изменявших своим убеждениям и продававших свое человеческое достоинство за чечевичную похлебку или за другие более
современные лакомые и сытные блюда. А с другой стороны, не было
у Арцимовича и высшей похвалы, как отзыв: «вот это человек»!..
Вот что можно было начертать в виде эпитафии на гробнице Арцимовича, как яркое выражение его жизненного девиза, как неизменное его знамя.
—
Культ альтруизма, человечности,
вот что делало личность Арци-
мовича столь обаятельною в кругу лиц, коим выпадало счастье так
Старец, стар ты волосами, но цветущ твой бодрый дух.
³⁶
Известно, что «трезвые» публицисты -х годов с Катковым во главе слег-
³⁷
ка журили «романтика» Жуковского за «сантиментальное» преклонение его
перед таким интересным кумиром, как «звание человека».
. .
или иначе прийти в соприкосновение с ним, вот что спасло и сохранило его гражданскую личность незапятнанною и в мрачную дореформенную эпоху господства «неправды черной», и в последующие
серые сумерки переходного времени или безвременья, бывшего свидетелем стольких неожиданных и поразительных случаев нравственного линяния, одичания, ренегатства… «Смелый в слове и в деле,
всегда благородный, прямой и ровный, В. А. по приведенной задушевной характеристике был гордостью и радостью всех честных людей, имевших к нему отношения по службе или по знакомству».
Но значение и влияние личности, подобной Арцимовичу, далеко выходит за круг его современников и личных свидетелей его деятельности. Это свыше полувековое честное и смелое служение правде и закону, несмотря на самые тяжелые условия деятельности, великий образец для назидания и подражания. Да будет ведомо всем
почитателям нелегальных путей, — писал Тацит, — что и при самых
тяжелых внешних условиях возможно скромное, но честное служение государству, если имеется налицо нравственная стойкость, гражданское мужество и пр.³⁸ Постараемся, — учил тот же великий историк древности, — отыскать между сопротивлением, ведущим к погибели и раболепством, лишающим чести, средний путь, свободный
от нравственного падения и от опасностей³⁹. Арцимович умел найти
без бравады, но и без позорных сделок с совестью этот средний путь
легального, скромного, но неустанного служения долгу гражданина…
—
«Человечность прежде всего»,
учил Грановский. На этом основном правиле жизни строил Арцимович свой кодекс «гражданина».
Черты гражданской деятельности В. А. сказались не только в либеральную эпоху, когда был сильный запрос на них, но и в дореформенное время полного принижения гражданской личности. В это
именно время, как видно из приведенного сибирского адреса, Арцимович-губернатор действовал как гражданин, смотря на местное население как на сограждан, а не как anima vilis, бездушный материал, пригодный для всевозможных бюрократических манипуляций.
Основанная на человечности гражданская энергия составляла едва ли
не самую выдающуюся черту закаленного на стоический манер, изумительного характера Арцимовича. Высшее и настоящее достоинство человека, — писал Никитенко, — в характере: гению можно удивляться, как великой силе природы, но в характере человек является
Taciti Agricola, .
³⁸
Его же. Annalium, iv, .
³⁹
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]