Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
Несмотря на блестящую, а, может быть, благодаря именно этому блеску, защиту, показавшую, что на литературном горизонте взошла новая звезда, достойная занять место Белинского, диссертация не была пропущена к печати министром Норовым и напечатана
была лишь потом, в г.
С г. Чернышевский вошел в качестве литературно-ученого
критика в состав редакции «Современника», и с тех пор он не расставался с журналом вплоть до заключения в крепость июля г.
При тех стеснениях, какие существовали для печати относительно
вопросов, так или иначе затрагивающих крепостное право не только при Николае i, но и в начале царствования Александра ii, никто
не смел заикнуться не только об отмене крепостного права, но и вообще об улучшении экономического быта крестьян. Но как только
стало возможным с начала г. касаться разных сторон крестьянского вопроса, Чернышевский весь отдался ему.
Великий мастер в уменье выбирать темы на злобу дня, вопросы,
заслуживающие общественного внимания в данную минуту, и под-
держивать интерес к ним путем неподражаемой, горячей, остроум-
ной, строго научной, но общедоступной разносторонней полемики,
Чернышевский на сей раз бросил перчатку экономисту старой бур-
жуазной школы Вернадскому. Будучи убежденным сторонником необходимости сохранения русского общинного землевладения, он
начал полемику с специальным экономическим журналом «Экономи-
ческий Указатель», издаваемым проф. И. Вернадским. Последний отнесся свысока к вызову молодого дилетанта (противники называли
«Современник» органом мельчайших) и, будучи последователем фрит-
редерства, высказался за уничтожение общины, в которой он видел
тормоз для развития сельского хозяйства. Отсюда возгорелась про-
должительная и в высшей степени поучительная полемика, не лишенная серьезного значения и для нашего времени ввиду повторения марксистами старых, давно опровергнутых доводов против общинного владения. В первой статье, написанной по поводу только
что вышедшей известной книги Гакстгаузена («Современник» ,
№ ), посвященной русскому земледелию, Чернышевский намечает
схему тех положений, блестящим развитием коих в ряде последующих замечательных статей в течение трех лет он окончательно разбил наголову своих противников и оказал громадную услугу крестьянскому делу, склонив общественное мнение в пользу сохранения общинного владения.
Не разделяя вовсе мистической гордости славянофилов, считав-
ших общину неведомым миру, самобытным изобретением одного
. .
славянского гения, Чернышевский доказывал, что общинное землевладение, как выработанное самою жизнью, должно быть сохранено, пока оно само с наступлением новых экономических условий
не признает целесообразным видоизменить или отменить эту патриархальную форму владения. Считая лишенным основания утверждение противников общины, будто она служит препятствием для
развития сельского хозяйства и будто обязательно должно пройти
форму частного владения, чтобы перейти в фазу усовершенствованного коллективного владения, Чернышевский доказывал, что община легко может миновать стадию частного владения и неизбежного
с ним пролетариата. Считая по цензурным условиям невозможным
касаться прямо крепостного права, Чернышевский, на основании
книги Гакстгаузена, мимоходом показывает возможность с выгодою
вести хозяйство при вольнонаемном труде. Окончательный свой вывод Чернышевский формулирует так: мы вовсе не расположены считать общинный дух каким-нибудь таинственным качеством, исключительно свойственным славянской или великорусской натуре. Мы
просто полагаем, что вследствие исторических обстоятельств, надолго задержавших Россию в состоянии, близком к патриархальному быту, он сохранился у нас довольно неприкосновенным, между
тем как исчез он из обычаев тех племен Западной Европы, которые
более нашего участвовали в движении истории. Наша историческая
неподвижность послужила источником многих бедствий; она — орган нашей малой образованности, нашей бедности, нашей лени и т. д.
Но среди пагубных следствий есть нечто иное, становящееся ныне
чрезвычайно важным и полезным. Экономическое движение в Западной Европе порождает страдания пролетариата. У нас сохранилось противоядие от болезни, и мы бы поступили очень нерасчетливо, если бы по нелюбви к патриархальности отступили от него.
Цель Чернышевского была достигнута. Статья произвела огромное впечатление. Она задела за живое многих, и в журналах появилось множество возражений. Об общине заговорили все, а это только и нужно было Чернышевскому. Не развлекаясь партизанскою
войною, Чернышевский сосредоточил мощь своей полемики против главного врага, Вернадского, говорившего как бы ex cathedra
во имя европейской науки, отождествляемой часто с узкобуржуазными тенденциями Бастиа. Чернышевский выступил с двумя большими статьями «о поземельной собственности», в которых при помощи истории и статистики наглядно и с богатою эрудициею доказывает возможность преуспеяния земледелия при общинном владении
(«Современник», . № и ).
.
Проходит целый год, и Чернышевский, подобно Ахиллесу, удалившемуся в свою палатку, как будто забыл про затеянную им полемику. Наконец, в декабрьской книге «Современника» за г. появляется известная статья «Критика философских предубеждений против
общинного землевладения», в которой на эзоповском языке при помощи излюбленной формы параболы Чернышевский поясняет при-
чину своего молчания. На упрек Вернадского, что он напрасно взял-
ся за обсуждение общинного владения, Чернышевский отвечает:
«Я стыжусь самого себя. Мне совестно за безвременную самоуверен-
ность, с которою я поднял этот вопрос. Этим делом я стал безрассу-
ден, между прочим, стал глуп в собственных глазах». Чтобы понять
его странное вступление, нужно вспомнить бурную историю вопроса о крестьянском наделе.
Когда в начале г. Чернышевский поднимал вопрос об общин-
ном землевладении, то он исходил, разумеется, из того соображения,
что крестьяне будут освобождены с землею, а иначе не из-за чего
было и хлопотать. Но первые освободительные рескрипты г. показали, что правительство считало невозможным наделение крестьян землею, как потом при Ростовцеве считало невозможным лишение крестьян земли.
Первою статьею в русской печати, открыто поставившей этот
жгучий вопрос о наделе и выпуске, была известная статья «О новых
условиях сельского быта» за подписью «Современник», напечатанная в апрельской книге «Современника» г. (см. выше ii главу). Она
вызвала настоящую бурю. По цензуре последовали строжайшие распоряжения, автор статьи К. Д. Кавелин был отдален от преподавания гражданского права наследнику. Но мысль Кавелина была под-
держана «Русским Вестником», Тверским комитетом, а к осени г.,
с возвращением из-за границы Ростовцева, ставшего решительным
защитником надела, буря улеглась, причинив печати, по выражению
Каткова, немало напрасных терзаний.
Возвращаясь к полемике с Вернадским и др. в статье своей, служащей по глубине эрудиции, остроумию, по тону, исполненному достоинства, несмотря на свою тонкую язвительность, настоящим образцом сильного слова, Чернышевский окончательно доказывает
мысль, что в эволюции явлений высшая степень развития совпадает
с его началом и что первобытному общинному владению нет необхо-
димости⁶⁵ перейти в частное. Положение это иллюстрируется Чер-
нышевским всевозможными примерами, взятыми из области геоло-
Как оказывается, сами основатели марксизма не смотрели на свои законы как
⁶⁵
. .
гии и физиологии, математики и биологии, истории и филологии
и пр. Но, к сожалению, нет никакой возможности ознакомить в целом с этою блестящею аргументациею, а в мелких отрывках она теряет всю свою соль и букет.
В статье «Экономическая деятельность и законодательство» Чернышевский возражает против устарелого учения: «Laissez faire, laissez
passer» и стоит за разумное вмешательство государства в явления экономической жизни («Совр.», . № ).
В последней статье «Суеверие и правила логики» Чернышевский
наглядно обнаруживает всю бессмыслицу критики, приписывавшей
низкий уровень земледелия в России именно общинному владению.
Указывая на то, что враги общины симптом смешивают с болезнью,
Чернышевский продолжает: «Потому и отвратительно нам слышать
рассуждение отсталых экономистов, что дурное состояние нашего
земледелия может быть исправлено заменою общинного землевладения частным. Не потому отвратительно слышать нам эти тупоумные,
суеверные рассуждения, что мы приверженцы общинного: нет, все
равно мы негодовали бы на них и тогда, когда бы думали, что частная поземельная собственность лучше. Каково бы ни было влияние
системы землевладения на успехи сельского хозяйства, все-таки это
влияние совершенно ничтожно по сравнению с неизмеримым могуществом тех условий нашей общественной жизни (суд, администрация), в которых кроются истинные причины жалкого положения нашего землевладения».
Кроме нескольких других статей, Чернышевский заведывал особым отделом «Современника» — «Устройство быта помещичьих крестьян», где он тщательно группировал с надлежащим разбором все появившиеся в печати статьи по крестьянскому вопросу.
В одном из его номеров (, № ) Чернышевский резюмирует свои пожелания: сохранение существующих наделов с обязательным выкупом, для чего, по его вычислению, достаточно было бы
руб. Размер выкупа он считал справедливым и посильным
налагать в – руб. (на деле он был назначен выше), а потому невредным.
«А если требовать выкупа в руб.
—
тяжестью выкупа,
пишет Чернышевский. — И что тогда будет? Чего
, народ изнеможет под такою
⁶⁶
ждет теперь крестьянин? Он ждет воли. Чего ждет он от воли? Об-
на веление фатума; см. «Мир Божий» , № , статью г. Дживелегова: «Оговор-
ка материалистического понимания истории».
В собрании статей Чернышевского, имеющихся в нашем распоряжении, ста-
⁶⁶
.
легчения своей судьбы. Какое же он почувствует облегчение, и поймет ли он волю, если его заставить платить оброк не меньше или
даже больше нынешнего (так местами и случилось) или заставлять
по-прежнему ходить на барщину?» И во имя справедливости, и в своих правильно понятых интересах Чернышевский советовал помещикам быть справедливыми к крестьянам. «Будьте только справедливы
—
к бедным и угнетенным,
писал он, — хоть даже не совсем справедливы, а лишь несколько справедливы, и они станут обожать вас… Рассудительный хозяин найдет, что любовь поселян — лучшее ручательство за успехи его хозяйства. Возражая против крепостников, требовавших сокращения наделов ввиду «лености и беспечности мужика»,
Чернышевский пишет: «Не обманывают ли нас глаза и уши? О ком
это говорится, что он ленив? О каком-нибудь итальянце или арабе?
Нет, о русском мужике! Почему ж бы не говорить также, что у русского мужика белые руки с изящно обточенными ногтями, что он
любит играть в преферанс, что он обыкновенно обедает на фарфоровом сервизе? Почему бы также не говорить, что он исповедует магометанскую веру или читает книги на английском языке? Ведь это
было бы не более нелепо, нежели говорить об его лености. Нет в Европе народа более усердного к работе, потому что нет народа, который жил бы в климате более суровом, требующем больше труда для
ограждения существования. Разве только в северных частях Швеции
зимы так суровы, как у нас, даже далеко на юг от Москвы. Если бы
русский мужик работал не усерднее француза или немца, вся Россия замерзла бы, умерла бы с голоду. Кому из европейских поселян
нужно больше денег, нежели русскому мужику? Кому из европейских
поселян нужен тулуп? Наша суровая природа не потворствует лени.
Наши порядки таковы, что вольному мужику нужно работать без от-
дыха круглый год, чтобы как-нибудь свести концы с концами. У ино-
го на руках более многочисленная семья. У нашего народа из каж-
дых двух братьев один кормит две семьи, потому что другой взят рекрутчиной. Грех нам и стыдно говорить о недостатке охоты к работе
у русского мужика. Мы, просвещенные люди, точно руководимся пословицей: дело не волк, в лес не уйдет; мы точно просиживаем изо
дня в день чуть не с обеда, чуть не до утра за картами. Правда, где же
и понять таким людям, как мы, русского мужика?»
И первые дворянские собрания, начавшиеся восхвалением добле-
стей помещиков и бесчисленных пороков «хамов», показывали, как
тьи «Труден ли выкуп» не имеется и мы берем цифру из сборника Межова
(С. ).
. .
велика была пропасть, вырытая вековым бесправьем. Но с течением
времени⁶⁷ и главным образом под влиянием литературы, искренно
протянувшей руку в первый раз правительству в деле освобождения,
застарелые переустройства и узкосословные интересы стали ослабевать, и сами дворяне стали понимать, что их интерес и безопасность
требуют идти на уступки и создать для крестьян сносное положение.
Эта вечная заслуга русской печати перед историею и Россиею.
Из других реформ Чернышевский более интересовался законом
о печати. Переведя на русский язык наполеоновский закон о печати г. с предостережениями и пр., Чернышевский приводил его
как поучение историческое, как отрицательный образец, если только желают дать России действительную свободу печати. К этому же
времени относится перевод политической экономии Дж. Ст. Милля
с примечаниями Чернышевского, высоко ценимыми и известными
иностранными учеными.
В г. Чернышевский был заключен в Петропавловскую крепость, где успел написать «Что делать?». Судили его в сенате при старом порядке, при закрытых дверях, и в вину были ему поставлены
сношение с Герценом, составление прокламаций к народу и написание письма к Плещееву преступного содержания. Чернышевский
был в г. приговорен к каторжным работам. Обряд публичного
лишения прав состояния с преломлением шпаги был совершен в Петербурге. Чернышевский провел в Сибири лет: лет в Нерчинских
заводах, а остальное время — в г. Вилюйске, откуда Мышкин старался его освободить без ведома самого Чернышевского. В г. император Александр
iii
разрешил Чернышевскому поселиться в Астрахани, и вскоре возобновилась его литературная деятельность, ознаменовавшаяся переводом многотомной всеобщей истории Вебера,
снабженной обширным введением переводчика Андреева, как подписывался Чернышевский. Кроме нескольких журнальных статей,
Чернышевский успел выпустить том биографии Добролюбова, перед
коим он благоговел всю жизнь. По ходатайству кн. Вяземского, астраханского губернатора, Чернышевский был переведен в родной Саратов. Четыре месяца спустя после продолжительного буйного бреда
в ночь на октября осенил вечный покой исстрадавшуюся душу этого безропотного страдателя, с ангельскою кроткостью и стоическою
Заявление г. Крылова, что правительство играло общественным мнением, как
⁶⁷
на клавишах (см. н. ст. и ст. С. ), не соответствует действительности. Против
цензурных препон печать была бессильна, но не вполне, чему доказательством
служит вопрос о наделах, где печать повела за собою правительство (нк. гл. ii).
.
выдержкою несшего бремя ниспосланных бедствий. — Столь жестокая во время жизни судьба не отказала этому бескорыстному служителю просвещения хоть в одном утешении: сложить свои усталые кости в родной почве, на берегу любимой матушки-Волги, рядом с могилами нежно любимого наставника-отца, имевшего счастие сойти
в могилу осенью г. в разгар славы своего ученика-сына Чернышевского, в то время виднейшего общепризнанного «властителя
дум» великого поколения, создавшего и двигавшего освободительную эпоху. Обширные научно-литературные труды Чернышевского
ждут еще своего суда. После смерти его вышло тома его критических сочинений без имени автора и лишь с именем издателя, сына
его М. Н. Чернышевского.
xiii.
. . ?
† 6 1860 !.
В группе деятелей крестьянской реформы одною из оригинальнейших личностей является генерал-адъютант Я. И. Ростовцев (портрет
см. выше, гл. i, § ). Эта симпатичная, но заурядная личность, неожи-
данно для себя самой приобретшая славу стойкого поборника народных интересов, доселе представляется весьма загадочною. Купеческий
внук, паж по воспитанию, блестящий гвардейский офицер и раскаявшийся декабрист, военный педагог николаевского закала и опытный царедворец, занимательный балагур-весельчак, в разгаре работ
по освобождению крестьян делается самым близким к престолу и самым влиятельным человеком, чуть не временщиком. Не только обычное, ординарное имя его Яков превращается в Иакова (в подражание
брату Господню, как ехидно трунил Герцен), но и появляются приемы
и обстановка временщика⁶⁸, перед которым проявляют подобострастие даже такие сильные люди, как начальник третьего отделения кн.
Долгоруков и министр Муравьев⁶⁹. По капризному изволению судьбы,
не раз дававшей делу освобождения крестьян совершенно непредви-
денные обороты и толчки, завзятый консерватор Ростовцев николаевского пошиба, доходивший в нравственной муштровке до отрицания личной совести⁷⁰, подвергается в короткое время неимоверной
метаморфозе, делаясь решительным либералом и поборником народ-
См. «Русск. Стар.», г. «На заре крестьян. свободы».
⁶⁸
См. воспоминания Валуева.
⁶⁹
См. инстр. Ростовцева.
⁷⁰
. .
ной свободы. Истый петербуржец, знакомый с русскою землею и народом лишь по образцам чахлой флоры и фауны петербургских дачных поселков, Ростовцев берет в свои руки страшно ответственный
руль кормчего для благополучного проведения одной из труднейших
и сложнейших законодательно-социальных проблем, какие когда-либо
приходилось решать государственному человеку. Отважно-легкомысленное ли русское «авось» двигало Ростовцевым, не рассуждающая ли
исполнительность военного и царедворца или внезапно вспыхнувшие
благодаря счастливому толчку извне⁷¹ сознание долга гражданина перед отечеством и бескорыстная любовь к обездоленным пока решить
трудно. Но можно сказать одно, что последний элемент явно был налицо, и он-то дал Ростовцеву силы и способность выдержать стойко
борьбу со всемогущею кликою великосветских крепостников и сослужить великую службу русскому народу.
Когда в г. Ростовцев был назначен членом секретного крестьянского комитета, то и сам не знал, что там будет делать ввиду полного своего незнакомства с крестьянским бытом. Сначала он ничем
не выделялся в комитете, большинство коего было за крепостное
право и надеялось путем канцелярских отписок надолго задержать,
как при Николае i, ненавистное дело освобождения. Когда же Александр ii стал все решительнее высказываться за освобождение, Ростовцев отстал от аристократов; однако он еще очень далек был, как
и сам государь, от плана радикальной реформы. В первых рескриптах, в составлении коих Ростовцев принимал участие, не только о выкупе наделов не было речи, даже о самом наделе землею, который,
будучи выдвинут в году «Современником» и поддержан Тверским
дворянским комитетом, был сначала решительно отвергнут правительством как мера революционная.
Но с лета г. происходит разительная перемена в воззрениях
Ростовцева под влиянием сына. Он из Дрездена, где находился при
умирающем сыне, пишет Александру ii знаменитые четыре письма,
которые составляют поворотный пункт в истории крестьянского вопроса. Ростовцев усваивает почти всю либеральную программу: освобождение с землею, выкуп, хотя только и добровольный, крестьян-
Старший сын Ростовцева, благоговевший перед Герценом, умирая, взял с отца
⁷¹
слово, что тот загладит поступок своей молодости относительно декабристов бескорыстною защитою интересов народа в крестьянском вопросе (см.
«Матер. упразд. креп. права»). Биографы Ростовцева заявляют, что он открыл
заговор бескорыстно и был сконфужен, получив вскоре флигель-адъютантские
аксельбанты (см. «Дневник» Никитенко).
.
ское самоуправление. Уезжая за границу со страхом пред предстоящей реформой, ввиду чего он рекомендовал немедленно назначить
временных генерал-губернаторов для быстрого подавления беспорядков (см. выше i гл. § ), Ростовцев, точно возрожденный, возвращается с доверием в разум и достоинство⁷² народные, которое он
стремился передать и своему царственному корреспонденту.
С этих пор, с осени г., и до конца дней своих († февраля
г.) Ростовцев делается одним из решителей судеб великого народного дела и служит ему не по казенному, а с беспримерным для бюрократии энтузиазмом и с самоотвержением идейного борца и народного трибуна, готового «идти на плаху за святое дело» (по его собственному выражению). В феврале г. он уже поставляется официально
во главе крестьянского дела в качестве председателя редакционной
комиссии. Принимая эту влиятельную, но и страшно ответственную
должность, на которую его государь назначил с оговоркою, «если он
согласится», Ростовцев писал: «Принимаю я не с согласием или желанием, но с молитвою, с благоговением, со страхом и с чувством долга.
С молитвою к Богу, чтобы он сподобил меня оправдать доверенность
государя. С благоговением к государю, удостоившему меня такого святого призвания. Со страхом пред Россиею и пред потомством; с чувст-
вом долга пред моею совестью. Да простят мне Бог и государь, да простит мне Россия и потомство, если я поднимаю на себя ношу не по силам, но чувство долга говорит мне, что ношу не поднять я не вправе».
В этом любопытном документе вылился весь новый Ростовцев: царе-
дворца-карьериста сменил государственный человек, действующий
во имя общего блага и ждущий суда истории.
И эту роль выдержал он до конца. Он мог ошибаться, как всякий
другой, по непониманию, но с уверенностью можно сказать, что он
преследовал одну цель: решить безобидно вопрос в интересах государства, для чего он считал необходимым дать надел крестьянам, уничтожить вотчинную полицию. В этом важнейшем пункте Ростовцев был
непоколебим и убедил в его необходимости самого государя. За то же
и доставалось ему от озлобленных могущественных помещичьих интересов. Начиная от салонного злословия и кончая клеветою и прямым обвинением в неблагонадежности в заграничных французских
Нынешним почитателям розги не мешает вспомнить слова Ростовцева: «Неко-
⁷²
торые говорят, что русский мужичок любит (sic!) розгу; точно ли это справедливо? Если же он к ней и привык, не надо ли бы его от нее отучать? Со смягчением нравов и меры исправительные должны смягчаться; если же меры эти
смягчаться не будут, не будут смягчаться и нравы».
. .
брошюрах, — все было пущено в ход, чтобы очернить и дискредитировать этого опасного для апологетов крепостного права человека
одновременно пред государем и пред либеральным общественным
мнением. То нашептывали высокопоставленные охранители рабства, что полуплебей, безземельный бобыль Ростовцев предался Герцену и либералам-демократам и вместе с ними думает произвести революцию, то старались набросить тень на искренность приобщения
его к либеральной программе, инсинуируя относительно роли его
в деле декабристов⁷³. Пользуясь неограниченным доверием, Ростовцев крепко сидел на своем посту и храбро защищал и «святое дело»,
и себя, и своих сотрудников от бесчисленных нападок. Но человек
нервный и горячий Ростовцев болезненно воспринимал жало клеветнических наветов, уколов самолюбия, язвительных насмешек, которыми досаждали его великосветские сикофанты всегда и на каждом
шагу и с которыми он вынужден был неизбежно сталкиваться по роду
службы, по образу жизни. В борьбе с крепостниками изнемог и богатырский организм Ростовцева, и преждевременная смерть его если
не вызвана, то ускорена теми нравственными страданиями, на которые были щедры его сановитые и родовитые враги.
В ноябре г. Ростовцев слег в постель, с которой ему не суждено было встать († февраля). Но все время и до последних дней жизни он продолжал жить только интересами порученного ему великого дела, «с которым мог его разлучить, по его словам, только саван».
Пока было возможно, заседания происходили на его квартире. В одном из последних заседаний, где шла речь об определении размера
надела, в немногих и, по обыкновению, не очень складных словах Ростовцев так определил свою основную точку зрения по крестьянскому вопросу: «Один памфлетист (Орлов-Давыдов, автор заграничной
брошюры) из высшего аристократического круга сочинил обо мне,
что я написал дворянству: «Если хотите беречь ваши головы, то отдайте землю». Мог ли я это сделать и куда мне было писать… Но как
отнять от насущного хлеба миллиона душ? Я уверен, что если у них
совсем отрезать землю, будет пугачевщина (я говорю это между своими, в дружеском обществе), и не могу не предвидеть страшных потрясений для бедной России»⁷⁴.
Сохранение государственного порядка во что бы то ни стало и воз-
можное улучшение положения крестьян — такова была основная за-
Государственный «острослов» кн. Меншиков, играя на словах, говорил: «Ростов-
⁷³
цева все приобщают (в разные комитеты), но не мешало бы его исповедать».
Семенов. «Освобождение крестьян», ii. С. .
⁷⁴
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]