Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
.
Кроме того он был членом комиссии, составлявшей проект Университетского Устава (см. С. ) и само собою разумеется стоял за самое широкое университетское самоуправление. До г. деятельность Бунге носила главным образом научно-литературный характер:
помимо занятий по кафедре, он выпустил ряд монографий, пользующихся авторитетом среди специалистов³³, три трехлетия он выбирался ректором, причем всегда с достоинством умел охранять права университета от посторонних притязаний и поддерживать среди
студентов порядок своим нравственным авторитетом в трудное время конца -х годов. В Киеве же он управлял местной конторою госу-
дарственного банка.
С г. открылось для Бунге более высокое поприще государственной деятельности. Это была пора временного мимолетного возрождения при графе Лорис-Меликове веяний эпохи великих реформ, которую столпы реакционного лагеря окрестили бессознательно столь почетным и трогательным эпитетом «диктатуры
сердца»³⁴. Министерство финансов перешло в руки единомышленника графа Лорис-Меликова — А. А. Абазы. Как всегда, либеральное
оживление сопровождалось некоторым подъемом авторитета науки
и общественной мысли насчет рутины и всегда самодовольной, всезнающей бюрократии. Нет того чиновника Министерства финансов,
который, нося известное число лет мундир этого министерства и занимая кресло в одном из департаментов на Мойке, не считал бы себя
обладателем интеллектуального ценза, достаточного для поста министра. Знакомства с наукою, а тем более обладания определенными научными воззрениями на основные вопросы финансовой и экономической науки не спрашивается, потому что в период господства безыдейного эмпиризма, пробавляющегося, по выражению проф.
Редкина, «кунстштюками изо дня в день», каким именно был период -х годов, наука «не в авантаже обретается». С г. стал заме-
чаться некоторый поворот к лучшему, и как раз в это время А. А. Аба-
за счел нужным избрать своим товарищем известного своими учеными трудами экономиста и скромного провинциального чиновника
—
финансового ведомства
профессора Н. Х. Бунге. Это был едва ли
О восстановлении металлического обращения в России. Киев, . О восста-
³³
новлении постоянной денежной единицы в России. Там же в . О соляном
акцизе и пр.
Биограф гр. Лорис-Меликова, известный д-р Н. А. Белоголовый (см. дальше),
³⁴
передает, что граф гордился этою «кличкою», данною Катковым, и справедливо
заверял, что лучшей эпитафии не желал бы для себя («Русск. Стар.», . № ).
. .
не первый случай публичного оказательства должного уважения науке возвышением служителя ее до высшего административного ранга, предназначенного по стародавним традициям исключительно для
представителей родовой знати или высшей бюрократии.
Вступление Бунге в Министерство финансов знаменовало явный
поворот в направлении деятельности этого министерства. Рутина
и косность, усиленное обложение и так непосильно обремененной
народной массы без заботы о завтрашнем дне, энергичная работа
станка для печатания бумажных денег с игнорированием последствий ее для экономического будущего России — такова была финансовая система до Бунге, если только отсутствие финансовой системы
может быть названо системою. По справедливому замечанию вполне компетентного историка и критика финансовой политики Бунге,
только при нем в первый раз в области финансовой политики России со-
вершилось правильное применение начал, указываемых наукою финансового
права, — понижение налогов с неимущих классов населения³⁵.
Первыми шагами этой новой рациональной финансовой программы были, состоявшиеся еще при Александре ii в бытность Бунге товарищем министра, важные меры: закон г. об отмене обременительного для народа налога на соль и указ января г. об изъятии
из обращения мил. кредитных рублей, положивший конец пагубной слабости, — напоминающей морфиноманию, — неограниченному
выпуску кредитных билетов³⁶.
С назначением в г. Бунге министром финансов он получил
возможность более или менее последовательно проводить свою благородную и благодарную программу улучшения финансов не путем
возвышения обложения и без того обремененной «податной» массы, а путем поднятия народного благосостояния. Несмотря на наступившую резкую реакцию против принципов эпохи реформ почти
во всех отраслях государственного управления, финансовое ведомство, дотоле им чуждое, стало впервые проводить их в жизнь. Отсюда ряд мер, имевших целью облегчить подавляющее податное бремя
См. превосходные статьи г. Старого Профессора «Замечательная эпоха в исто-
³⁵
рии русских финансов» в «Журнале С.-Петербургского юридического общества»,
. Февраль. С. .
Помянутый почтенный ученый, говоря об этой мере, отмечает, что независимо
³⁶
от значения этой меры как средства для восстановления металлического обра-
щения, она имела громадные последствия, дав государственному банку преоб-
ладающее положение на денежном рынке и прекратив дальнейший выпуск
кредитных билетов. Там же. С. .
.
беднейшей части населения и улучшить экономическое положение
крестьян, для облегчения которых ровно ничего не было сделано
в течение слишком лет после их освобождения.
Законом декабря г. исправлена была одна из крупных ошибок крестьянской реформы и понижены выкупные платежи с крестьян, чем снято было с крестьян тяжелых взысканий до мил. руб.
Законом мая г. постепенно отменялась старая татарская по-
душная подать. Благодаря этой благой мере, необходимость коей
xviii
признавалась еще в
веке, но перед которой в бессилии останавливались финансисты-эмпирики, с беднейшей части народа снято было бремя -миллионного налога, а манифестом января г.
сложена была недоимка этого налога в мил. руб. Несмотря на противодействие все более и более входившей в силу реакции, открыт
был в г. крестьянский банк для устранения давно уже замеченного среди крестьян малоземелья. Облегчая неимущих, Бунге делал
первые попытки к переложению части их бремени на людей состоятельных, встречая ожесточенное противодействие со стороны реакционной прессы с Катковым во главе. Поземельный налог с городских имуществ был возвышен на %, впервые были введены налоги
на наследство и, вообще, безвозмездные переходы имуществ, сделана была попытка введения подоходного налога установлением налога на доходы с капиталов, дополнительного раскладочного с купцов
сбора соразмерно их доходам и -процентного с акционерных и паевых предприятий. Не касаясь других мер, отметим введение в г.
фабричной инспекции, имевшей целью защитить рабочих и в особенности детей и женщин от беспощадной эксплуатации предпринимателей и тем внести луч света в это истинно темное царство.
Как ни значительны сами по себе услуги, оказанные Н. Х. Бунге запущенным русским финансам, но для правильной оценки этих
услуг нужно принять во внимание те исключительно неблагоприятные условия, при которых проявлялась преобразовательная деятельность его. Общество и без того не очень твердое в принципах под
ошеломляющим впечатлением потрясающего события марта пришло в замешательство, пользуясь которым «властители дум» того
времени вроде М. Н. Каткова, кн. Мещерского и Ко стали с неслы-
ханным нахальством отрицать и порицать все, что дорого для культурного человечества: начало законности, равноправность граждан,
самостоятельность суда, самоуправление, свободу печати, пользу грамотности и самую науку.
Проникнувшись принципами дореформенных ябедников Пе-
регоренских с их «правдистикою, патриотистикою и монархома-
. .
ниею»³⁷, эти новейшие Перегоренские с жестокою бесцеремонностью и с редким бесстыдством травили, как красного зверя, всякого,
осмелившегося не петь в унисон этому захлебывавшемуся от собственной благонамеренности хору спасателей отечества и монополистов «правдистики». Особенно отличался на этом крикливом, но бесславном поприще противоестественного, по справедливому выражению кн. В. П. Вяземского, превращения литературы в сыскной
застенок, помешанный на собственном величии пресловутый Катков, даже на заре литературной карьеры, в лучшую пору своей деятельности обнаруживавший какое-то неодолимое, врожденное влечение, род недуга, к литературному сыску³⁸. В половине -х годов
эта патологическая страсть в связи с обуявшею Каткова манией величия достигла своего апогея, избрав своим объектом, помимо литературы, и все государственные учреждения, не угодившие Каткову.
Не только суды, но и сенат и Государственный совет без стеснений
он обвинял в преследовании антиправительственной политики, считая себя и своих присных единственными правоверными глашатаями ее. «Московские Ведомости», давно уже сделавшиеся органом именитой плутократии, с яростью напали на Бунге за то, что он не разделял их сумасбродной теории о пользе неограниченного печатания
бумажных денег, за то, что он осмелился ввести для охраны рабочих
фабричную инспекцию, а также и за введение налога на наследства, на процентные бумаги и акционерные предприятия и, вообще,
за меры, имевшие целью хоть некоторое облегчение обремененной,
обездоленной народной массы
.
³⁹
Салтыков. — Сочин., i. С. .
³⁷
С обычным своим наглым высокомерием и смехотворным самомнением Кат-
³⁸
ков еще в г. писал относительно своих литературных противников такие
возмутительные своим неприличием строки: «Мы не откажемся от своей доли
полицейских (sic) обязанностей в литературе и постараемся помогать добрым
людям в изловлении беспутных бродяг и воришек в интересах дела и чести (!) (см.
«Русс. Вест.», . № ).
«Московск. Ведомости», г. № ; . № , . Г. Картавцев в своем интерес-
³⁹
ном биографическом очерке об отношениях Бунге к Каткову, некогда близких, сообщает следующее: «Когда Катков из либерала-англомана и фритредера сделался представителем крайностей национализма, проповедником самого
неограниченного административного произвола в ущерб законности и глашатаем исключительных интересов крупной промышленности, Бунге стал воздерживаться от всяких сношений с ним. Когда Бунге сделался министром, Катков предложил ему поддержку своей газеты, лишь бы он гарантировал ряд мер
.
Не довольствуясь обсуждением мероприятий Министерства фи-
—
нансов,
которое, несмотря на всю свою грубость и злостность,
все-таки имело хоть тень литературной критики, — Катков, по обыкновению своему, не церемонился залезать в чужую душу, и после досто-
должного розыска в ней новейший Перегоренский прямо причислял
Бунге к числу неблагонадежных либералов, втайне преследующих антиправительственные цели. Вот что, например, писал «литературный
Аракчеев» в одной из возмутительных своих диатриб, обвиняя Бунге
в образовании антиправительственной партии. «Это партия, — форменно доносил Цицерон со Страстного бульвара, изобличая нового
—
Катилину,
это партия, или, точнее сказать, коалиция партий и разных честолюбий, потерпевшая поражение в день апреля года.
Судя по заявлениям ее органов, по ее корреспонденциям в иностранной печати (слышите, куда метнул беззастенчивый сикофант?!), наконец, по ходу дел, ясному для имеющих очи, она вовсе не считает себя
побитою. Она только посторонилась, но не оставила поля; она только уступила на время, как она полагает, некоторые позиции, но удержала другие, дающие ей возможность не только наблюдать за делами,
но и деятельно вмешиваться в них. Дело в том, что партия, состоящая
в оппозиции к нынешнему режиму, уверена, что имеет своих ревнителей и вождей в высших учреждениях. Органы этой партии сами с удивительным цинизмом признают очевидную, впрочем, несостоятельность некоторых мер, в одно и то же время порицая и отстаивая (?)
их. На почве апреля все должно-де идти не к лучшему, а к худшему.
И вот эта-то партия, прежде возлагавшая надежды на народное просвещение, юстицию и финансовое управление, потом только на две
последние, теперь же главным образом возлагает их только на последнее, имеющее в своем ведении жизненные силы страны»⁴⁰.
Что же делал министр Бунге в ответ на подобные литературные
произведения, имеющие, как выражались во времена Булгарина
и Греча, все свойства «юридических бумаг»?
Все эти голословные и злостные диатрибы «литературного вре-
менщика», которые теперь после смерти и преследуемого, и напа-
в области таможенной политики. Бунге отклонил это предложение, говоря,
что не верит прочности соглашения с противником по коренным вопросам
государственного управления, хотя бы они и не касались финансов, и ожидает более от поддержки слабых единомышленников, но оставшихся верными
своему направлению, нежели от могущественного трибуна, но человека мно-
гократно сменявшего основные воззрения свои («Вест. Евр.», . № . С. ).
«Москов. Ведомости», . № .
⁴⁰
. .
дающего в таком незавидном свете рисуют образ последнего, — Бунге
переносил спокойно и никогда не стремился для охранения престижа своей власти зажать рот зазнавшемуся публицисту. Н. Х. отвечал
на непозволительные выходки Каткова путем печати, считая ниже
своего достоинства обращение к административному преследованию или другим закулисным средствам борьбы, на которые был так
падок его противник. Может быть, ни в чем так не сказалось благородство души, редкое самообладание и истинный либерализм этого
просвещенного государственного человека, как в этом неуклонном
уважении к свободе печати даже в тех случаях, когда он был жертвою
недостойного злоупотребления ею. Эта черта очень редкая, а потому очень ценная, свидетельствующая о высокой культурности Бунге. На словах немногие против свободы печати, но чуть она заденет
их действительные или мнимые погрешности или убеждения, сейчас все на дыбы. Цензор Никитенко в «Дневнике» своем упоминает,
что все министры в -х годах стояли за свободу печати; они просили Валуева только об одном: «оградить их собственное ведомство».
И действительно, привычка спокойно выслушивать критику составляет достояние только истинно культурных людей, и в этом отношении Бунге образом своих действий стоит не только выше многих
министров (как например, П. А. Валуев, гр. Д. А. Толстой), но и литераторов по профессии, как Катков, который, сам не останавливавшийся ни перед чем в своих наглых нападках, не раз призывал громы цензурные даже на связанную по рукам и ногам провинциальную
бесцензурную печать!..
Такое спокойное и благожелательное отношение со стороны Бунге даже к явно недобросовестной печатной критике объясняется, помимо благодушия, его высоким политическим развитием и качествами истинного человека науки, которые в нем так счастливо соединялись и сохранились в полной силе и свежести до самых последних
дней жизни его. Лучшим тому доказательством служат его превосходные senilia, его последний литературный труд «Очерки политикоэкономической литературы», ставшие его лебединою песнью. Многие ли из наших государственных людей способны на -м году жизни сохранить такую свежесть мысли, такую любовь к знанию, чтобы,
как писал Бунге в предисловии, в «работе мысли искать отдых и находить в ней особую прелесть»? Нельзя без удовольствия читать эти
бодрящие, чистые мысли честного труженика науки, который мог
ошибаться, как и всякий другой ученый, но которого огромный нравственный авторитет зиждился на том, что он не был способен для
угождения сильным мира сего, по соображениям карьеры или в угоду
.
торжествующим модным течениям (см. выше С. ), словом, «применительно к подлости», говоря языком Салтыкова, поступиться интересами науки, изменить тому, что он признавал за истину. Всю жизнь
ища истину, Бунге хорошо знал, как трудно ее достижение, а потому
в наше беспринципное время приспособления науки к действитель-
ности, как бы она ни была безобразна, особенно внушительно звучат почти замогильные предостережения маститого ученого против
«иллюзии всепримиряющих учений».
Как все люди fi n de siècle, долго жившие, много видевшие и много думавшие, Бунге, наблюдавший на своем веку немало крушений
разных грандиозных доктрин, естественно не был чужд скептицизма
относительно их прочности и долговечности. Но это был здоровый,
благожелательный, терпимый скептицизм, потому что в основе его
не лежало человеконенавистническое, бесчестное, более или менее
искусно замаскированное стремление оседлать науку ради интересов
минуты, а естественное раздумье человека с широким кругозором,
много видевшего и ясно понявшего ограниченность человеческого
знания. Но, признавая ограниченность преходящих доктрин, полувековой служитель науки далек был от мысли отрицать, подобно современным невежественным реакционным ученым приспешникам,
основные истины наук. «В каждой науке, — говорит Бунге, — есть не-
зыблемые истины: так, уважение нравственного достоинства человека,
его личности, понятия о долге и связанной с последним ответственности принадлежит к числу тех аксиом, которые облегчают для нас
верное понимание явлений общественной жизни».
Под этим великим, гуманно-освободительным знаменем, выставленным еще Белинским и Грановским, полвека подвизался Бунге
и всего за несколько недель до своей смерти, во имя этого славного знамени успел оказать делу народного просвещения не громкую,
но ценную услугу, отстояв хоть не надолго Комитеты грамотности.
Это и есть то славное «знамя науки», под которым симпатичный
поэт Плещеев, завидев зарю святого искупления, призывал «шествовать вперед без страха и сомнения».
Под сенью этого знамени, освещавшего тернистый путь всех искренних деятелей преобразовательной эпохи, долго подвизался Бунге и притом подвизался не только в то время, когда легко было плыть
по течению, но и тогда, когда с переменою направления веяний отстали бывшие соратники, ставшие самыми неистовыми гонителями
прежних своих убеждений. Самая крупная заслуга Бунге в том, что
он верно служил указанному знамени науки в самое неблагоприятное для него время торжества реакции -х годов. Служение Бунге
. .
не имело яркого боевого характера, оно не сопровождалось при жизни его громким трубным оглашением со стороны более или менее
бескорыстных laudatores.
Но после смерти Бунге выступило рельефно все значение его государственного служения и размер понесенной утраты. Уже у гроба Бунге, при виде единодушного искреннего взрыва общественной
скорби по поводу неожиданной смерти Н. Х. вынуждены были почтительно склонить голову те самые зоилы, которые смешивали с грязью всю прогрессивную преобразовательную деятельность просвещенного экономиста. А с течением времени, когда поблекнут дешевые лавры минутных героев, удачливых эмпириков государственного
управления, имена и дела лиц, бескорыстно служивших, подобно
Бунге, справедливости, человечности, благу ближнего и делу просвещения, покроются новым блеском и славою.
vii.
. . !
† 6 1895 !.
сентября г. умер знаменитый врач-гуманист, доктор медицины,
Николай Андреевич Белоголовый. Это был один из ярких и цельных
представителей великой освободительной эпохи -х годов, один
из стойких, последовательных носителей идей и стремлений этого
гуманно-просветительного времени.
Служение убежденного либерала Белоголового возвышенным
идеалам эпохи русского возрождения проявлялось как в кругу специальных профессиональных обязанностей его, врача-практика, так и,
в частности, в многообразной деятельности его как честного и мыслящего гражданина, всегда чуткого к общественному интересу, всегда отзывчивого словом и делом на всякое доброе начинание, клонящееся к благу народа.
Сибиряк по происхождению, Белоголовый родился октября
г. в гор. Иркутске в старой купеческой семье. Среднее образование он получил в одном из московских пансионов, где он окончил
курс в г. в одно время с неизменным другом своим, знаменитым
С. П. Боткиным, а потом с ним же вместе прошел курс медицинского
факультета Московского университета. Еще с юных лет врожденная
мягкость и любознательность Н. А. под влиянием первых его наставников — декабристов, живших в Сибири (П. А. Борисова, А. П. Юшневского, А. В. Поджио), получили разумное направление и целесообразное питание, главным образом благодаря хорошо руководи-
.
мому чтению. Любя страстно русскую литературу, Н. А. намеревался
поступить на словесный факультет, но как раз в это время ( г.) обскурантам удалось ввести в университеты, кроме медицинского факультета, комплект в человек, и Белоголовый, как и С. П. Боткин,
чтобы не остаться за порогом университета, вынужден был посту-
пить на медицинский факультет.
Редко когда злая судьба делала бессознательно такое доброе дело.
Из даровитого Белоголового вышел блестящий медик, превосходно
изучивший свою науку, но вместе с глубокими знаниями по своей специальности соединявший редкое человеколюбие, бескорыстие и необыкновенно живой интерес к общественным делам. На нравственное и политическое развитие Н. А., без сомнения, оказало сильное
влияние вещее слово допевавшего свою лебединую песнь великого
учителя — Грановского, но едва ли не большее еще влияние на дальнейшую его деятельность и направление имело то юношеское, бодрое настроение, которое охватило все, что было живого и мысляще-
ii
го в России с воцарением Александра
. К этой светлой полосе рус-
ской жизни,
Когда раскрывалась грудь надежде
И мечтам о счастии земном,
когда не только юноши, но и старцы мечтали осуществить
Святые бредни юных дней,
относится начало карьеры Н. А.
Как раз в эту грозную, но памятную весну г. Белоголовый
сбрасывал с себя студенческий мундир, чтобы надеть сначала казенный мундир городового врача, а затем вскоре сменить этот мун-
дир на toga virilis русского убежденного, вольнолюбивого гражданина, образ которого стал обрисовываться в это время в туманной перспективе будущего и энергиею которого созидались и сохранялись
все культурные приобретения последующего времени.
По окончании курса в университете Н. А. отправился на родину,
где вскоре получил место иркутского городового врача. Даровитый
врач, внимательно следящий за движением науки, гуманный, обще-
доступный, бескорыстный, безукоризненный блюститель всех требований медицинской этики и с независимым характером — находка
и не для Иркутска, а потому Белоголовый сразу занял видное и по-
четное место, импонируя как всесильной администрации, привык-
шей к раболепству, так и местному обществу, привыкшему дотоле уважать только деньги и власть. Вскоре по вступлении Н. А. на обще-
. .
ственное поприще стали обнаруживаться по окончании Крымской
войны первые проблески пробуждения России от -летней спячки
и первые признаки предстоящей отмены крепостного права и дезинфекции общественной атмосферы. Отдаленные отголоски начинавшегося общественного пробуждения чрез журналы и устную молву
стали доходить и до далекой Сибири, и здесь университетская молодежь не менее радостно, нежели в коренной России, приветствовала занимавшуюся зарю освобождения.
Белоголовый, всегда живо интересовавшийся литературою и журналистикою, всегда горячо принимавший к сердцу общественные
интересы, с восторгом пошел навстречу зачинавшемуся общественному возрождению. Как ни мало оставляли досуга ему его официальные обязанности и практика, как ни плохо подготовлена была в сибирской глуши -х годов почва для общественной самодеятельности,
Белоголовый своим убежденным словом и благородным характером
умел расшевелить косность своих товарищей по профессии, и в Иркутске образовался медицинский кружок, который обсуждал научные
медицинские вопросы, а также вопросы медицинской этики. Как известно, к этому же времени относятся первые печатные разоблачения классических злоупотреблений общерусской и сибирской администрации. Об одном из них, касавшемся чиновника особых поручений Молчанова, появилась корреспонденция в «Колоколе».
Введенный в заблуждение, Герцен опроверг впоследствии сообщенное известие. Нужно вспомнить о том чрезвычайном авторитете, каким пользовался в то время «Колокол» в высших сферах, чтобы
понять ликование друзей Молчанова. Они уже считали победу окончательно на своей стороне, но тут вступил в дело Белоголовый. Никогда не знавший Герцена, он поехал к нему за границу и с документами в руках доказал ему, что введен друзьями в заблуждение. Вот
с каким участием и жаром относились люди того времени к общественным вопросам!
В конце -х годов Белоголовый поехал в Москву держать экзамен на доктора медицины. В это время дела отца его расстроились.
С очень ограниченными средствами Н. А. поехал после экзамена
за границу писать диссертацию. Диссертацию писал он два года,
терпя сильную нужду. Выбирая самое дешевое место, он остановился на о. Рюгене на Балтийском море. Здесь он нанимал угол в лавке
мелочного торговца и, занимаясь составлением диссертации, в отсутствие хозяина должен был принимать покупателей. В году
появилась его диссертация в Москве под заглавием: «О всасывании
солей кожею». После блестящей защиты диссертации Н. А. намере-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]