Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эпоха великих реформ. Том 2. Монография
.pdf
КАК ВОЗНИКЛО МОСКОВСКОЕ
ЮРИДИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО
¹
i.
Признаться, не без сильного смущения вхожу я на эту парадную кафедру нашей альма-матер. Меня смущает не только тот сонм великих
имен и тот рой величавых традиций и воспоминаний, которые витают над этою вещею трибуною. Меня смущает также и та задача, которую я взял на себя по поручению Московского юридического общества, задача — сообщить вам летопись, откуда пошло наше юриди-
ческое общество.
И есть отчего прийти в смущение!
Я был бы поставлен в безвыходное положение, если бы вы вздумали, мм. гг., потребовать от меня рассказать по личным воспоминаниям подробную историю зарождения Московского юридического общества, имевшего место в то время, когда мы, наше поколение,
сидели еще на школьной скамье. Личные воспоминания мои об Обществе не идут далее второй половины -х годов.
Мне остается один выход: передать вам то представление, которое по традиции сложилось у членов Московского юридического
общества более позднего наслоения о времени и обстоятельствах,
вызвавших его к жизни. Но это мое положение стороннего зрителя имеет и свои удобства, и, пожалуй, довольно значительные. Непосредственным участникам и свидетелям общественного дела трудно учесть размеры участия в нем личного и общественного элементов. Находясь в зоне известного движения, им трудно уяснить себе
вполне его значение и последствия. Они нередко впадают в ошибку, принимая физических виновников, иногда являющихся бессо-
Первоначальный остов этой статьи составляла речь, произнесенная марта
¹
г. в торжественном заседании Моск. юридич. общества по случаю -летия
его основания.
. .
знательными, почти невольными орудиями движения, за настоящих
его авторов. Сторонний свидетель более застрахован от подобной
ошибки. Ему легче соблюсти законы исторической перспективы,
ему виднее параллелограмм сил, обусловливающих явления общественной жизни.
Вот почему, если я не в состоянии буду рассказать вам, кто, когда и как возводил фундамент юридического общества (что уже отчасти сделал в своей исторической записке первый председатель
Общества, достойнейший В. Н. Лешков), то, быть может, мне удастся очертить перед вами характер того общественного движения,
которое сгруппировало учредителей нашего Общества и заставило
их вольно или невольно работать над сооружением будущего здания первого союза юристов. Я сказал «работать невольно». Не подумайте, что это lapsus linguae! Нет, это факт исторический, и его
могу доказать ссылкою на вышеупомянутую «историческую записку». Из нее мы узнаем, что главными виновниками учреждения
Московского юридического общества были профессора С. И. Баршев и В. Н. Лешков. Эти два имени, поставленные рядом, говорят
весьма много и вразумительно! Насколько естественно видеть над
созиданием юридического общества В. Н. Лешкова, этого неустанного защитника начала свободной общественной самодеятельности, настолько неожиданно видеть в той же роли представителя
противоположного миросозерцания С. И. Баршева. Участие Баршева в этом деле особенно знаменательно и интересно. Если Лешков,
работая над созиданием юридического общества, свободно отдавался своим природным влечениям и научным симпатиям, то Баршев, входя в это дело и даже беря на себя его инициативу, делал шаг,
не имевший оправдания во всей его прежней научной и литературной деятельности, посвященной восхвалению нашего дореформенного бюрократического строя и тайного инквизиционного процесса. Вот в каком смысле я считаю интересным «невольное» участие
Баршева в этом деле.
После сказанного я, кажется, вправе заключить, что для уяснения
происхождения нашего Общества не столько важно знать его, так
сказать, официальных восприемников от купели, сколько уяснить ту
группу сил, течений и явлений, которые вызвали к жизни в г. чествуемое нами учреждение.
Какие же это были явления?
Обыкновенно принято считать причиною возникновения Московского юридического общества судебную реформу, или, точнее,
обнародование октября г. Высочайше утвержденных сентяб-
.
ря основных положений судебной реформы. Таково мнение, между
прочим, и первого историографа его, В. Н. Лешкова. Не скажу, чтобы
это мнение было неверно, но, по моему мнению, оно не совсем точно и убедительно. Начало судебной реформы относится к году,
а иные не без основания относят его даже еще за лет — к г.
Отчего же в этот длинный период времени никому не приходила
и не могла прийти в голову мысль об основании где-либо юридического общества?! А с другой стороны, разве и сама судебная реформа в том виде, как она вылилась в приснопамятном законодательном акте ноября г., разве она сама не есть продукт или, лучше,
дальнейшее развитие еще более значительного законодательного памятника великой хартии февраля г.? Свидетельствуюсь в этом
случае авторитетом безусловной достоверности и компетентности,
покойным С. И. Зарудным, не отходившим от дела судебной реформы, начиная от образования первой завязи ее в году и вплоть
до издания в г. Государственною Канцеляриею Судебных Уставов
с рассуждениями, на коих они основаны. Он-то именно категорически заявляет, что без освобождения крестьян никогда не видать бы
этой стране Уставов ноября.
А если это так, то не вправе ли мы счесть за более коренную при-
чину возникновения юридического общества освобождение кресть-
ян, крестьянскую реформу и то великое освободительное движение,
которое в свою очередь дало жизнь и крестьянской реформе, и всем
проистекавшим из нее последующим реформам: земской, судебной,
городовой, университетской; отмене телесного наказания, реформе
законодательства о печати, о воинской повинности и пр., и пр.?
Вот мы и подошли к тому главному стволу, к освободительному
движению -х годов, коего небольшим, но естественным разветвлением было основание Московского юридического общества.
ii.
Шестидесятые годы! Какое это чýдное и чуднóе, непонятное для
нас, для нашего бедного верою и воодушевлением поколения, время, время идеалов, время титанов мысли, гигантов веры, богатырей дела! В какие-нибудь – года уничтожаются и крепостное право, и телесное наказание, и старый инквизиционный суд, насаждается некоторое подобие самоуправления и свободы печати! Что это
за кипучая и всеобъемлющая деятельность по обновлению всех отраслей общественной и частной жизни, начиная с законодательства и литературы и кончая домашнею обстановкою и семейными от-
. .
ношениями, начиная от философских систем и кончая детскими
пеленками!!.
Вспыхнувший светоч вдруг вышел из тьмы,
Нежданная речь прозвучала
—
И все, встрепенувшись, воспрянули мы,
Почуяв благое начало.
В нас сердце забилось, дух жизни воскрес,
И гимном хвалы и привета
Мы встретили дар просиявших небес
В рождении славы и света!..
Нынешним «охлажденным умам» не по сердцу эта бьющая ключом
энергия жизни, пробудившейся после полувековой спячки. Наши
«умники» не прочь подчеркнуть с злорадством тот или другой неудач-
ный штрих этой героической законодательной и общественно-творческой эпопеи, не прочь бросить их благородным литературным
деятелям педантический упрек в поспешности, в увлечениях, в «незрелости»². Но где же после этого справедливость? Ведь если эти не-
Этот упрек в «незрелости» и «тенденциозности» слышен был еще в -х гг., и вот
²
как разумно отвечал в лет уже знаменитый Д. И. Писарев «Русскому Вестнику»
Каткова, уже тогда не скрывавшего своего призвания к литературному поли-
цейскому сыску: «Эта незрелость составляет существующий факт, но в существовании его не виноваты наши писатели. Все мы воспитывались в душной
среде, в узких понятиях, под влиянием мертвящих предрассудков; все мы, ста-
новясь на свои ноги, принуждены были разрывать связь с нашим прошедшим,
переделывать сверху донизу весь строй наших понятий, выкуривать из нашего
мозга ту нелепую демонологию, которая заменяла нам в детстве трезвые поня-
тия о мире, о природе и человеке; вступая в борьбу с теми элементами, кото-
рые благодаря влиянию родителей и педагогов, приросли к нашей природе,
отрывая с болью и кровью детские верования, детские привязанности, детские
взгляды на жизнь, мы воодушевляемся и ожесточаемся в одно и то же время.
Мы с лихорадочным нетерпением выжидаем случая, когда бы нам можно было
выразить свое негодование против всего того, что остановило развитие мно-
гих даровитых личностей… Когда мы беремся за перо, мы еще почти ничего
не знаем, но сторона отрицания оказывается уже вполне развитою. Нелепостей и несообразностей насмотрелся на своем веку каждый ребенок, следо-
вательно, каждый молодой человек, принимающийся за перо, имеет все дан-
ные для того, чтобы всею силою критики разбивать мир предания и рутины.
Когда ум занят такого рода работою, тогда нет места для спокойного приоб-
ретения знаний; находясь в такой поре развития, мы с наслаждением хвата-
.
утомимые труженики торопились, работали день и ночь, то это было
не делом каприза и ветренного увлечения ложными идеями, а сознательного расчета. Они очень хорошо знали, как непродолжительны
и непрочны бывают в нашей общественной жизни ясные «дни Аранжуеца», весна либеральных веяний, после обычной продолжительной и суровой зимы, как краткотечны счастливые красные дни прогрессивных веяний и как быстро сменяются они долгими тоскливыми месяцами осенней слякоти и ненастья:
Ведь счастье — девочка пустая:
На месте не сидится ей,
Откинет волосы да чмокнет
Разок-другой, и прочь скорей.
Несчастью ж, добренькой старушке,
—
Другое дело
спеху нет!
Она подсядет к вам к подушке
И ну вязать… хоть на сто лет!..
На этот раз против обыкновения выдалась более продолжительная красная весна, и все спешили ею воспользоваться, боясь, как бы
не пришлось дело, начатое весною, доделывать в сырые, холодные
осенние дни!
емся за сочинения, проникнутые полемическими тенденциями, и оставляем
в стороне многотомные исследования кабинетных ученых. За это нельзя быть
на нас в претензии. Мы ищем того, что соответствует современным потребно-
стям нашего ума. Когда ребенок растет, у него обнаруживаются странные аппе-
титы: он ест с наслаждением мел, уголь, известку, глину, и эти вещества прино-
сят ему больше удовольствия и даже больше пользы, чем питательная говядина
или крепкий бульон; дело в том, что ему надо ввести в кровь именно те веще-
ства, к которым он чувствует странное влечение; на пути нашего умственно-
го развития мы часто бываем поставлены в такое же положении: если нашему
уму надо что-нибудь вроде известки или острой кислоты, тогда и не предлагайте нам ни телятины вроде ученых исследований Буслаева, Устрялова и Соловь-
ева, ни миндального печенья, вроде лирических стихов Фета или Полонско-
го» (Сочин., ii, – изд. Павленкова). Замечательно, что в оценке причин,
вызвавших отрицательное литературное движенье -х гг., сходятся и литературные противники Писарева, как Аксаков, Пирогов, проф. Дмитриев, кн.
v
Одоевский и даже Катков (см. главы
естественный продукт уродливых условий дореформенного строя жизни, кото-
рый сам благонамеренный Валуев характеризовал словами: «Сверху ложь — снизу
гниль» (См. выше).
и iv), усматривающие в этом движении
. .
Впрочем, может быть тут не было даже какого-нибудь преднамеренного сознательного расчета, а просто бессознательная работа
пробудившейся после продолжительной спячки кипучей общественной жизни, в которой:
Волна на волну набегала,
Волна нагоняла волну…
«Более великого момента, — говорит один из почтенных деятелей этой
эпохи, Н. В. Шелгунов, как этот переход от идей крепостного права
и служилого государства к идее нового государства, в нашей истории
не было, да, пожалуй, и не будет; но мы, современники этого перелома, стремились к личной и общественной свободе и работали только
для нее; конечно, не имея времени думать, делаем ли что-нибудь великое или невеликое, мы просто стремились к простору, и каждый освобождался, где и как он мог, и от чего ему было нужно»³.
Это было какое-то стихийное увлечение, какое-то неотразимое
действие неизвестно откуда нахлынувших волн тепла и света, глубоко и сильно отозвавшихся и навсегда восприимчивой душе пылкой
молодежи, и на охлажденной годами старости. Студент ли в новой
обстановке воскресной школы, поучающий народ, цензор ли в своем кабинете, прилагающий свой старый устав о цензуре (помещенный в своде законов, как будто на смех, между уставами о беглых и уст.
о пред. преступлений!), ясно чувствовали веяние нового времени,
повелительно требовавшего изменения старозаветных приемов суждения и действия. Гений свободы и гуманности, витавший в то время над этою страною, производил разительные перемены, которые
можно было бы принять за сказки, если бы еще не были живы свидетели и очевидцы их. Старые законы о цензуре словно замерли, загипнотизированные чарами нового духа времени; даже сами плеть
и розга, кажется, не так жестоко и самоуверенно выполняли свою
провиденциальную функцию. Все почувствовали какой-то необыкновенный приток сил и подъем духа, потребность жить, т. е. мыслить,
говорить и действовать, чуть не совершать подвиги. «В том, что по-
—
сле Севастополя все очнулись,
говорит тот же автор, — все стали думать и всеми овладело критическое настроение, заключается разгадка
мистического секрета -х годов: все — вот секрет того времени и секрет успеха всех реформ». Все честные люди как-то выросли в своих
и чужих глазах. Вчерашний пигмей, разночинец, малодушный, неуверенный в себе «лишний человек», сегодня ощущал какой-то приток
«Русск. Мысль», . № . С. ; . № . С. .
³
.
богатырской мощи, словно Илья Муромец, собиравшийся на подвиг
после того, как сиднем сидел он тридцать лет и три года!
Бывает невзначай,
Что тот, кто низок нынче,
Назавтра стал велик:
То дух любви, повеяв,
Избранника воздвиг
Гигантом из пигмеев…
В это благодатное время минувшего просветления свершилось чудо:
размягчились, хоть ненадолго, даже сердца рабовладельцев по отношению к «хамам»⁴. Дивное, светлое время! — на которое нашему поко-
Кн. Мещерский, у которого в отличие от бесшабашных опричников — псов кон-
⁴
серватизма, по выражению Т. И. Филиппова, встречаются иногда проблески
благодушия, правдивости и терпимости, в «Гражданине» ( ноября г.)
однажды так характеризовал освободительную эпоху. «Освободительные
реформы императора Александра ii, — писал он, — представляли собою совершенно стройную систему. Освобождение крестьян, создание бесцензурной
печати, отделение административной и судебной властей, городское и земское
самоуправление — все это представляло одну стройную систему, одно начало,
проведенное через все реформы. Это — преддверие конституционного образа
правления. В складках этих реформ несомненно заключалась и “свобода”. Она
веяла, она чувствовалась, она носилась в воздухе. И в частной жизни, и в общественной, и в государственной замечался сильнейший подъем духа. Воспрянуло, заговорило и поднялось все лучшее в обществе, все лучшие стремления, все
высшие проявления души лучшей части общества. Словно Дух Божий, недря-
щийся (sic) в душах лучших людей России, запертый там, как в темницах, и про-
являвший себя по временам в чудных творениях колоссов русской литерату-
ры, словно он явился на свет, носился в атмосфере и воспроизводил тот удиви-
тельный подъем духа, который окружал освободительные реформы императора
Александра ii. И что же? Теперь как-то странно даже вспомнить этот подъем
духа. Теперь, когда мы присутствуем на похоронах всех этих реформ, когда
мы видим затоптанными в грязь все высшие идеалы людей -х годов, когда
мы наблюдаем (!) повсюду главенство толпы с ее отвратительными, чисто
животными инстинктами, становится жутко на душе, слезы душат горло, слов-
но стоите вы перед еще незасыпанной могилой, в которой лежит похоронен-
ным все дорогое вашему сердцу, вся ваша духовная жизнь». Почему же все это
—
случилось?
ная «гражданская» сказка про белого бычка, как дворян обидели, как кресть-
ян озолотили (продавши землю выше стоимости), — словом, как вместо кре-
спрашивает князь… Дальше уж не интересно. Начинается обыч-
. .
лению лишь издали приходится любоваться с восторгом, смешанным
с завистью, с таким же завистливым восторгом, с каким мы смотрим
на окруженные лучезарным блеском эпохи пробуждения человеческого духа в
xvi
и
xviii
столетиях. «Дух человека пробуждается, становится весело и ясно жить», — восклицает могучий боец за человеческий
дух, автор Epistolae obscurorum virorum, знаменитый гуманист Ульрих
Гуттен. Такие же возгласы слышались и в эпоху нашего возрождения.
—
«Новым духом веет, новое время настало»,
говорил декабря г.
при громе рукоплесканий публицист Н. Ф. Павлов на общественном
обеде, устроенном в Москве по инициативе редакции «Русского Вестни-
ка»⁵. «Мы стоим, — говорил один из членов ее, Н. А. Любимов, в Тать-
янин день г. на Парижском банкете, — при дверях светлой эпохи
оживления мысли, когда слышится голос, высказывающий нужды, потребности, желания общества; эпохи, когда начинающаяся гласность
не нравится только тем, кто боится света, когда все жаждет света»⁶.
постного эльдорадо возник «либеральный хаос». Странно только одно, отчего
в этом идеальном дореформенном строе «Дух Божий представляется запертым, как в темнице». Но, являясь плохим социологом, благодаря неспособ-
ности отвлечься от грубых своекорыстных классовых интересов, кн. Мещерский достоверно свидетельствует об «удивительном подъеме духа», о всеобщем
стремлении работать во имя общего блага с верою в силу добра. Этому стремлению была не чужда образованная часть дворянства. Его, этот желанный дух,
как справедливо указал статс-секретарь Н. В. Муравьев при открытии в г.
Судебной комиссии, искусственно создать или предписать невозможно: тому
доказательство сухосочные плоды этой Комиссии, равно как и Комиссий
гражданского и уголовного уложений, несмотря на наличность сравнитель-
но с -ми годами многочисленных крупных научных сил. Да и можно ли соз-
дать что-нибудь цельное и жизнеспособное, когда и сам не знаешь, куда идешь,
и сам не веришь в плодотворность своего труда. Эпоха реакций — «не создавать,
а разрушать мастера».
О подъеме общественного воодушевления может дать понятие следующий эпи-
⁵
зод. Вскоре после помянутого обеда откупщик В. А. Кокорев собирался устро-
ить грандиозный обед-митинг в Москве. Число участвовавших достигло огром-
ной цифры — . Обед предполагался в Большом театре. Ложи должны были
занимать кадеты. С обеда должны были полететь телеграммы в оба полушария
для возвещения о наступлении новой эры свободы для России. Обед был вос-
прещен ген.-губ. Закревским (См. Матер. для истор. упразд. креп. права. Т. ii.
С. ).
«Русс. Вест.», . № . С. .
⁶
Описывая этот обед, Е. М. Феоктистов в корреспонденции из Парижа говорил:
.
«Если у меня, старика, у которого нет будущего, — говорил покойный Шелгунов, — бывают еще теплые и светлые минуты, то только
в воспоминаниях о людях -х годов»⁷.
Нам непонятна, нам чужда эта светлая эпоха идеалов, эпоха либерализма и гуманизма, появившаяся и исчезнувшая, как метеор или как та
комета, которая появилась в год нарождения на Руси свободы. Нам непонятно то сердечное умиление, с которым вспоминают эту героическую эпоху счастливцы, жившие и действовавшие в это славное время.
С открытыми глазами мы потеряли способность духовного зрения, способность отличать свет от тьмы:
Notre oeil perçoit encore, oui! mais, supplice horrible!
C’est notre esprit qui ne voit plus.
Или, как характеризовал современность в своем гражданском вопле
наш поэт-гражданин:
…смелость доблести в нас никнет, дух наш спит;
Звучат еще слова, но мысли ни единой,
Ни искры Божьей нет. Затянутого тиной
Болотного пруда таков сонливый вид…
Грешны и жалки мы, без пользы жизнь кончая,
Что сеешь, то пожнешь.
И сердце черствое и голова пустая
Так в жизнь вступает молодежь.
—
iii.
Не подумайте, мм. гг., что я дерзнул взять на себя непосильную мне
задачу представить вам полную картину этого беспримерного в России общественного подъема и литературного движения, благодаря
«В то время как общество, среди которого мы находимся и которое шло до сих
пор во главе цивилизованной Европы, не страшится той мысли, что порядок
должен для него сделаться синонимом какого-то оцепенения, не отрадно ли сознавать себя гражданином страны, смело и с уверенностью выступающей на путь
великих и благодетельных реформ? В то время как видите пред собою власть все
более и более чуждающеюся просвещенного сословия, в котором она не ожида-
ет встретить себе содействия, не отрадно ли думать, что есть страна, где прави-
тельство с восторгом приветствуется именно всем, что есть в ней просвещенного, всем, что стоит во главе слова и мысли» («Русск. Вестн.», . № ).
«Русская Мысль», . № xi. С. .
⁷
. .
которым вызваны в жизни были наши либеральные реформы. Для
моей цели, для установления связи между ними и возникновением
Московского юридического общества достаточно отметить два-три
крупных явления этой величавой эпохи, могущие дать ключ к уразумению этой связи.
На первом месте я, конечно, должен отметить великий законодательный акт февраля, прозвучавший как возвышающий душу благовест над этою страною, исполнивший надеждами все забитое, приниженное и обиженное и смутивший все, строящее свое благополучие
на вековой рутине, застарелой неправде, на привилегии и эксплуатации. Падение крепостного права, этого краеугольного камня дореформенного строя жизни, делало возможными и неизбежными реформы
не только во всех отраслях управления, но и во всем миросозерцании
ii
или, как выражалась Екатерина
, умоначертании народа и общества.
«Крепостное право, — говорит наш маститый публицист-сати-
—
рик,
проникало не только в отношения между поместным дворянином и подневольною массою, но и во все вообще формы общежития,
одинаково втягивая все сословия (привилегированные и непривилегированные) в омут унизительного бесправия, всевозможных изворотов лукавства и страха перед перспективою быть ежечасно задавленным. С недоумением спрашиваешь себя, — пишет Щедрин, — как
могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, бесконечных терзаний поруганного и ниоткуда не защищенного существования? — и к удивлению отвечаешь: — однако ж жили»⁸.
Да, жили, но, наконец, невмоготу стала эта, основанная на бесправии и насилии, постылая жизнь, эта, по выражению того же сатирика, «обеспеченная необеспеченность», и гуманно-освободительное движение, медленно проникавшее к нам из Европы, смыло, наконец, благодаря настойчивости немногочисленной либеральной
интеллигенции, это трехвековое позорное пятно.
Весьма обидное для русского самолюбия, но совершенно справедливое замечание Карамзина о том, что у русского человека как такового нет и не может быть никаких «прав», получало в Высочайшем
Манифесте февраля, провозглашавшем право на свободный труд,
первое торжественное опровержение. «Уважение к достоинству человека и христианская любовь», как сказано в Манифесте, побудили даровать русскому человеку первейшее из прав — право на личную
свободу и свободный труд.
«Вест. Евр.», . № . «Пошехонская Старина». С. .
⁸
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]