Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
наукой. Уже невозможно продолжать считать сознание эпифеноменом материи и побочным продуктом физиологических процессов мозга. С учетом последних данных сознание оказывается первичным атрибутом бытия
и вплетено в саму материю феноменологического мира. Психика человека – не итог биографических событий его жизни, но проявление, соразмерное всему универсуму и всему бытию.
ТОЖДЕСТВО ЛИЧНОСТИ И ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
И. Кант30
Допустим теперь, кто-нибудь доказал, что душа человека есть дух
(хотя, как видно из предыдущего, такого доказательства еще никогда не
приводили), тогда первым вопросом был бы примерно следующий: где
местопребывание этой человеческой души в телесном мире? Я бы ответил: тело, изменения которого суть мои изменения, есть мое тело и место
его есть также мое место. Если же, продолжая этот вопрос, спросили бы,
где же твое место (место твоей души) в этом теле, то я бы считал такой
вопрос каверзным. В самом деле, нетрудно заметить, что тут уже предполагается нечто такое, что не познано опытом, a покоится, пожалуй, на
мнимых заключениях, a именно что мое мыслящее Я находится в каком-то
месте, отличном от мест, занимаемых другими частями того тела, которое
принадлежит мне. Но каждый непосредственно сознает не то, что он занимает особое место в своем теле, a то, что он, как человек, занимает место по отношению к окружающему миру. Я буду поэтому держаться
обычного опыта и скажу пока: я есмь там, где ощущаю. Я есмь так же
непосредственно в кончике пальца, как и в голове. Болит ли y меня пятка
или сердце мое усиленно бьется, – это я сам. He в каком-нибудь мозговом
нерве, a в пальце ноги я чувствую боль, когда y меня ноет мозоль. Нет такого опыта, который научил бы меня считать какие-то части моего ощу-
30
Кант И. Сочинения в шести томах. М., «Мысль», 1964. Т.2 С. 301–305.
71
щения отдаленными от меня, запереть мое неделимое Я в микроскопически маленьком уголке мозга, дабы оно оттуда приводило в движение рычаг моей телесной машины или само получало там раздражения. Поэтому
я потребовал бы строгого доказательства, прежде чем признать нелепым
то, что говорили школьные учителя, a именно: моя душа вся во всем теле
и вся в каждой его части. Здравый ум часто замечает истину, до того как
он постигает доводы, которыми может ее доказать или объяснить. Меня
вовсе не сбило бы с толку и возражение, что я в таком случае представляю
себе душу протяженной и распространенной по всему телу приблизительно так, как она изображается детям, в мире, существующем только на картинках. Это препятствие я устранил бы следующим замечанием: непосредственное присутствие в каком-нибудь целом пространстве свидетельствует лишь о сфере внешней деятельности, a не о множественности внутренних частей, a стало быть, здесь нет протяжения или фигуры, имеющих
место лишь в том случае, когда в каком-нибудь существе, взятом само по
себе, имеется пространство, т. е. если в нем можно найти части, расположенные вне друг друга. В конце концов я либо знал бы это немногое о духовном свойстве моей души, либо же, если не согласятся со мной, помирился бы и с тем, что совершенно ничего о нем не знаю.
Возможно, что эти мысли назовут непостижимыми, или, что для многих одно и то же, недопустимыми. Я бы против этого не возражал. Мне
остается тогда одно: сесть y ног этих мудрецов и слушать их речи; вместилище души человека – мозг, и в нем лишь одно невообразимо маленькое местечко служит ее местопребыванием. Здесь она ощущает подобно
пауку в центре своей паутины. Мозговые нервы толкают или потрясают
ее, что приводит, однако, к тому, что не это непосредственное впечатление воспринимается ею, a то, которое, зарождаясь в самых отдаленных частях тела, представляется объектом, находящимся вне нашего мозга. Из
этого-то своего вместилища она пускает в ход канаты и рычаги всей [телесной] машины, вызывая произвольные движения по своему усмотрению. Доказательство подобных положений может быть лишь поверхност-
72
ным или же их вообще нельзя доказать, но и опровергнуть их вряд ли
можно по той причине, что-природа души, в сущности, недостаточно известна. Я бы воздержался от участия в спорах различных школ, где обычно обе стороны тем больше рассуждают, чем меньше понимают самый
предмет спора; я просто постарался бы найти все выводы, к которым может привести подобное учение. Так как, согласно расхваливаемым положениям, моя душа, пребывая известным образом в пространстве, не отличается от каких-либо элементов материи, a сила разума есть внутреннее
свойство, которое не могло бы быть воспринято в этих элементах, хотя бы
и было им присуще, то нельзя привести ни одного убедительного довода,
почему моя душа не может быть одной из тех субстанций, которые составляют материю, и почему особые явления ее не могут проистекать исключительно из того места, которое она занимает в такой искусной машине, как тело животного, где система нервов благоприятствует внутренней способности мышления и произвольным степень ясности. Знаки же
наших представлений преимущественно таковы, что воспринимаются посредством слуха или зрения, a оба эти чувства, органы которых помещаются в близком соседстве с мозгом, возбуждаются впечатлениями в мозгу.
Если, таким образом, возбуждение этих знаков, которые Картезий называет ideas materiales [материальные идеи], есть, собственно, раздражение нервов, подобное тому, которое прежде произвело ощущение, то надо сказать, что при [дальнейшем] мышлении ткань мозга особенно вынуждена
будет вибрировать гармонично с прежними ощущениями, из-за чего она
утомится. Когда наше мышление возбуждено, мы чувствуем напряжение
не только мозга, но и тех раздражимых частей [нашего тела], которые
симпатически связаны с представлениями души, охваченной страстью. Ho
в таком случае нельзя было бы с уверенностью указать на признак, отличающий душу от грубого основного вещества телесных существ, и шутливое предположение Лейбница о том, что вместе с кофе мы, быть может,
поглощаем атомы, из которых образуются человеческие души, перестало
бы быть смехотворным. Но не будет ли в таком случае это мыслящее Я
73
подвержено общей судьбе материальных существ, и почему бы ему, поскольку оно извлечено случаем из хаоса элементов для одушевления животного организма, не вернуться потом обратно в этот хаос, как только эта
случайная связь его [с миром] прекратится. Мыслителя, находящегося на
ложном пути, иногда необходимо припугнуть последствиями, чтобы он
относился внимательнее к принципам, которыми он дал себя увлечь как
бы грезя.
Признаюсь, я очень склонен настаивать на существовании нематериальных сущностей в мире и отнести к их разряду и свою душу. Однако не
становится ли тогда связь духа с телом весьма таинственной? Но в то же
время как естественна эта непостижимость, раз наши понятия о внешних
действиях выведены из понятий о материи и всегда связаны с условиями
давления и толчка, которые в данном случае не имеют места! И в самом
деле, как может нематериальная субстанция воспрепятствовать материи
на пути ее столкновения с каким-нибудь духом и как могут телесные вещи
влиять на чуждое им существо, которое не противопоставляет им непроницаемости, т. е. никоим образом не препятствует им пребывать в том же
пространстве, в котором оно само находится? По-видимому, духовное
начало внутренне присуще материи, с которой оно связано, и влияет оно
не на силы, устанавливающие соотношение между элементами, a на внутренний принцип их состояния. В самом деле, каждой субстанции, даже
простому элементу материи, должна быть присуща какая-то внутренняя
деятельность как основа ее внешнего воздействия, хотя я не могу указать,
в чем именно эта деятельность заключается. С другой стороны, при таких
принципах душа и в этих внутренних определениях как действиях наглядно познавала бы то состояние Вселенной, которое является их причиной.
Какая же необходимость приводит к тому, что дух и тело составляют неразрывное единство, и какие причины при определенных нарушениях
уничтожают это единство – эти вопросы вместе с разными другими далеко превосходят мое разумение.
74
Д. Юм31
Существуют философы, воображающие, будто мы ежеминутно непосредственным образом сознаем то, что называем своим я; будто мы ощущаем и его существование, и непрерывность этого существования и будто
наша уверенность как в его совершенном тождестве, так и в его простоте
выше той очевидности, которую могло бы дать нам демонстративное доказательство. Самое сильное ощущение, самая пылкая страсть, говорят
они, не только не нарушают этой уверенности, но лишь сильнее укрепляют ее, открывая нам свое влияние на я при посредстве вызываемого ими
страдания или наслаждения. Пытаться найти добавочное доказательство
этого [положения] значило бы ослабить его очевидность, ибо никакое доказательство не может быть выведено из факта, который мы так непосредственно сознаем; а коль скоро мы сомневаемся в нем, мы уже ни в чем не
можем быть уверены. К несчастью, все эти положительные утверждения
противоположны тому самому опыту, который приводится в качестве их
доказательства, и у нас нет идеи нашего я, которая получалась бы выше
объясненным путем. Ибо от какого впечатления могла бы получаться эта
идея? Невозможно ответить на указанный вопрос, не впадая в явные противоречия и нелепости, а между тем это вопрос, который необходимо
должен быть решен, если мы хотим, чтобы идея я считалась ясной и понятной. Какое-нибудь единичное впечатление должно давать начало каждой реальной идее. Но я, или личность, есть не какое-нибудь единичное
впечатление, а то, к которому по предположению относятся многие наши
впечатления или идеи. Если идея нашего я порождается некоторым впечатлением, то оно должно оставаться неизменно тождественным в течение
всей нашей жизни, поскольку предполагается, что наше я таковым именно
и остается. Но нет такого впечатления, которое было бы постоянным
31
Юм Д. Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на
опыте метод рассуждения к моральным предметам // Юм Д. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М. :
Мысль, 1965. С. 365–367.
75
и неизменным. Страдание и наслаждение, печаль и радость, страсти
и ощущения сменяют друг друга и никогда не существуют все одновременно. Итак, идея нашего я не может происходить ни от этих, ни от какихлибо других впечатлений, а следовательно, такой идеи совсем нет. Но,
оставляя в стороне подобного рода метафизиков, я решаюсь утверждать
относительно остальных людей, что они суть не что иное, как связка или
пучок (bundle or collection) различных восприятий, следующих друг за
другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном движении. Наши глаза не могут повернуться в глазницах без того, чтобы не изменились наши восприятия. Наша мысль еще более изменчива, чем зрение, а все остальные наши чувства и способности вносят свою долю в эти
изменения, и нет такой душевной силы, которая оставалась бы неизменно
тождественной, разве только на одно мгновение. Дух – нечто вроде театра, в котором выступают друг за другом различные восприятия; они проходят, возвращаются, исчезают и смешиваются друг с другом в бесконечно разнообразных положениях и сочетаниях. Собственно говоря, в духе
нет простоты в любой данный момент и нет тождества в различные моменты, как бы велика ни была наша естественная склонность воображать
подобную простоту и подобное тождество. Сравнение с театром не должно вводить нас в заблуждение: дух состоит из одних только восприятий,
следующих друг за другом, и у нас нет ни малейшего представления о том
месте, в котором разыгрываются эти сцены, и о том материале, из которого этот театр состоит.
С. Н. Трубецкой32
Человеческое сознание предполагает чувственную, телесную органи-
зацию, и вместе оно имеет самобытное, идеальное начало. Оно предпола-
32
Трубецкой С. Н. О природе человеческого сознания // Вопросы философии и психо-
логии. 1891. № 2. Книга 6. С. 132–142.
76
гает бессознательную природу, которая организуется и постепенно возвышается до него, ибо оно есть конечный продукт космического развития.
И в то же время оно предполагает абсолютное вселенское сознание, точно
так же, как и самая чувственная вселенная во времени и пространстве
предполагает такое сознание и всеобщую чувственность. Отсюда зависит
внутреннее противоречие и двойственность всей душевной жизни человека. Полуживотное, полубожественное, сознание человека вечно двоится
между сном и бдением, знанием и неведением, чувственностью и разумом. Оно обладает универсальными формами, вырабатывает себе общие
понятия, общие идеалы, и вместе оно всегда ограничено по своему действительному эмпирическому содержанию. Оно всегда ограничено и вместе не допускает никаких определенных границ, непрестанно выходя за их
пределы. Оно отчасти универсально, отчасти индивидуально, отчасти действительно, отчасти только возможно (потенциально). Оно заключает
в себе постоянное противоречие, которое присуще всем его понятиям,
представлениям, восприятиям, и вместе оно сознает свое собственное идеальное тождество, идеальное единство истины. Таким образом, противоречия отдельных философов относительно природы человеческого сознания имеют действительное основание в самом этом сознании. Одни рассматривают его физиологические условия, другие – его метафизическое,
идеальное начало; одни признают познание чувственным, всецело эмпирическим, ограниченным; другие раскрывают его логическую, универсальную природу, его априорные элементы. И до сих пор никому не удалось достигнуть окончательного примирения этих противоположностей,
так что возникает вопрос, может ли оно вообще быть достигнуто. Ибо если противоречие заключается в самой действительности, то всякое исключительно теоретическое его решение или упразднение будет поневоле
недостаточным или ложным. Одна из главнейших заслуг новейшей философии состоит, может быть, именно в том, что она, отказавшись от догматического разрешения антиномий, противоречий метафизики, стремится
указать их корень в самом разуме и сознании человека или в самой приро-
77
де вещей (скептики и пессимисты). Иначе самые противоречия философов
были бы непостижимы. Познание наше безусловно только по своей идее,
по своему идеалу полной, абсолютной истины. В действительности оно
обладает возможной, формальной общностью, чисто логической универсальностью, которой противолежит всегда ограниченное, эмпирическое
содержание. Чтобы стать абсолютным и полным, всеобъемлющим не по
форме только, но по существу, по содержанию, – сознание должно обнять
в себе все, стать сознанием всего и всех, сделаться воистину вселенским
и соборным сознанием. Достижима ли эта цель или нет, она во всяком
случае не может быть задачей чисто теоретической. Сознать себя во всем
и все в себе, вместить полноту истины в реальном, абсолютном союзе со
всеми – это конечный религиозный идеал жизни, а не знания только. <…>
Сознание есть существенное проявление жизни. Первоначально оно как
бы сливается с прочими ее отправлениями; затем оно дифференцируется
и развивается в связи с общей организацией физиологической и социальной жизни. Оно дифференцируется и развивается вместе с нервной системой и вместе с прогрессом социальных отношений, с организацией общения между существами. Сознание в своей элементарной форме – чувственности – предшествует не только дифференциации нервной системы,
но и первичным организмам – клеточкам. Уже первичные амебы, лишенные всякой организации, обнаруживают чувствительность и некоторые
признаки сознательности. Как показывают точные наблюдения, раздражительность и чувствительность суть всеобщие, первоначальные и, так сказать, стихийные свойства живой протоплазмы, этой первоматерии всего
органического мира. С возникновением и развитием органической индивидуальности возникают и развиваются элементарные органические союзы, те вначале бессвязные физиологические группы, из которых в течение
беспредельно зоогенического процесса образовались сложные организмы
растений и животных. Вместе с тем, параллельно этому общему развитию,
неопределенная органическая чувствительность также растет, развивается,
усложняется; но первичный базис ее – общая психологическая материя –
78
не имеет в себе ничего индивидуального. Это стихийный родовой процесс, на почве которого возможны индивидуальные образования, точно
так же как и сложные сочетания, ассоциации обособляющихся элементов.
И как всякий организм есть продолжение другого организма, всякая жизнь
продолжение предшествовавшей жизни, так точно и сознание, чувственность индивидуального существа: она не есть нечто абсолютно новое, но
является также продолжением предшествовавшей, общеорганической
чувственности в той специальной ее разновидности, которая присуща виду данного организма. Чувственность не рождается, а продолжается, как
жизнь протоплазмы. Сознание, как и жизнь, есть от начала родовой,
наследственный процесс. Поэтому от низших ступеней зарождающегося
сознания до высших социальных, этических его проявлений мы находим в
нем общую основу, родовые формы и функции. От низших ступеней сознающей жизни до высших ее проявлений мы наблюдаем постепенное
развитие этого универсализма сознания, постепенный переход от естественного, стихийного безразличия, от непосредственной стихийной общности, психических отправлений к конкретному и свободному, универсальному единству, к связному многообразию, к живой соборности.
И этот прогресс идет вместе с развитием индивидуального начала. Таким
образом, уже физиологически жизнь и сознание индивида представляются
нам коллективными функциями. Но индивид высшего порядка не только
обнимает в себе бесконечное множество индивидуальностей низшего порядка, – он сам является органическим членом некоторого собирательного
целого, образуемого его видом или родом. Во всем животном царстве род
деспотически властвует в индивидах, повторяя неизменные формы в бесчисленном ряде поколений. Его господство имеет физиологическую основу и в животном царстве сохраняет почти исключительно физиологический характер. Самые психологические, нравственные и эстетические связи, которые соединяют в половые, семейные и общественные союзы животных отдельных видов, развиваются на почве физиологических инстинктов. Каждый индивид так или иначе возникает из другого индивида
79
и некоторое время составляет часть другого организма, другой жизни. Затем он либо остается навсегда связанным со своим родичем материальною
связью, либо отделяется от него. В первом случае, при полном отсутствии
всяких психических связей, иногда даже всякого сосудистого сообщения,
индивиды связаны своими тканями и питаются одной и той же питательной жидкостью. Во втором – индивиды связываются более сложными
психофизическими узами, половыми, родительскими, социальными инстинктами; но тем не менее восстановление физиологического единства
и физиологического общения (через посредство питательных жидкостей
и заполнение полостей) необходимо и между такими индивидами для сохранения и размножения рода.
А. М. Пятигорский, М. К. Мамардашвиили33
Сознание – это не психический процесс в классическом психофизио-
логическом смысле слова. Но очень важно иметь в виду, что любой психический процесс может быть представлен как в объектном плане, так и в
плане сознания. И хотя мы понимаем, что очень трудно примириться с такой психологической двойственностью, она для нас существует как двойственность психологии и онтологии. В глубокой древности, в середине
первого тысячелетия до новой эры буддийские мыслители предполагали,
что сознание не есть один из психических процессов, но что оно есть уровень, на котором синтезируются {все} конкретные психические процессы,
которые на этом уровне уже не являются самими собой, так как на этом
уровне они относятся к сознанию. Таким образом, на каждый психический
процесс мы можем смотреть как со стороны сознания, так и и со стороны
объектов. И, в частности, тупики в механистическом понимании психиче-
33
Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рас-
суждения о сознании, символике и языке. М.: Школа «Языки русской культуры», 1997.
С. 43–44.
80