Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
между нашим предполагаемым знанием и фактами, или, точнее, – с открытия видимого (apparent) противоречия между нашим предполагаемым
знанием и предполагаемыми фактами. В то время как первые три мои тезиса могут – в силу своего абстрактного характера – создать впечатление,
что они несколько далеки от нашей темы – логики социальных наук, я хотел бы заметить, что мой четвертый тезис вводит нас в самую ее сердцевину. Это можно сформулировать как мой пятый тезис.
Пятый тезис. Как и во всех других науках, в социальных науках наши
занятия оказываются успешными или безуспешными, интересными или
скучными, плодотворными или бесплодными в точном соответствии со
значимостью или интересом проблем, которыми мы занимаемся, а также,
конечно, в точном соответствии с честностью, прямотой и простотой,
с которыми мы к этим проблемам подходим. Все это, конечно, относится
не только к теоретическим проблемам. Серьезные практические проблемы, такие как бедность, неграмотность, политический гнет, трудности,
возникающие по поводу гражданских прав, являлись важными исходными
точками исследований в области социальных наук. И эти практические
проблемы приводили к умозрениям, к теоретизированию и тем самым –
к теоретическим проблемам. Во всех без исключения случаях именно характер и качество проблемы – и, конечно, смелость и оригинальность
предложенного решения – определяли ценность или отсутствие ценности
полученного научного результата.
Таким образом, отправным пунктом всегда является проблема,
а наблюдение может стать чем-то вроде отправного пункта, только если
оно обнаружит проблему или, другими словами, если удивит нас, если оно
покажет нам, что с нашим знанием, с нашими ожиданиями, с нашими теориями не все в порядке. Таким образом, наблюдение создает проблему,
только если оно сталкивается с некоторыми из наших осознанных или неосознанных ожиданий. А это значит, что отправным пунктом нашей научной работы является не столько чистое наблюдение само по себе, сколько
131
наблюдение, играющее определенную роль, то есть наблюдение, создающее проблему.
Теперь я могу сформулировать свой главный тезис – шестой. Он со-
стоит из следующих положений: <...>
1. Метод социальных наук, как и метод естественных наук, состоит
в попытках предложить пробные решения тех проблем, с которых начались наши исследования. Решения предлагаются и критикуются. Если
предложенное решение не доступно для критики по существу вопроса
(pertinent criticism), оно исключается из рассмотрения как ненаучное, хотя,
быть может, только временно.
2. Если предложенное решение доступно для критики по существу
вопроса, мы пытаемся опровергнуть его, ибо всякая критика состоит в попытках опровержения.
3. Если предложенное решение опровергнуто нашей критикой, мы
пробуем другое решение.
4. Если оно выдерживает критику, мы временно принимаем его: мы
принимаем его как достойное дальнейшего обсуждения и критики.
5. Таким образом, метод науки есть метод пробных попыток решить
наши проблемы с помощью предположений (или озарений (brain-waves),
контролируемых суровой критикой. Это – осознанно критическое развитие метода «проб и ошибок».
6. Так называемая объективность науки заключается в объективности
критического метода. Это означает прежде всего, что никакая теория не
является недоступной для критики, а также что основное средство логической критики – логическое противоречие – объективно.
Основную идею, лежащую в основе моего главного тезиса, можно
сформулировать еще и так:
Седьмой тезис. Напряженность между знанием и незнанием ведет
к проблемам и к пробным решениям. Однако эта напряженность никогда
не преодолевается, ибо оказывается, что наше знание – это всегда только
предложение некоторых пробных решений. Таким образом, само понятие
132
знания включает в принципе возможность того, что оно может оказаться
ошибочным и потому – нашим незнанием. И единственный способ оправдать (justifying) наше знание сам является всего лишь временным, ибо он
состоит в критике, точнее – в апелляции к тому факту, что до сих пор
наше пробное решение, как кажется, выдерживало самую далеко идущую
критику.
Не существует позитивных оправданий (justification): ни одно
оправдание не идет дальше того, что указано в седьмом тезисе. В частности, невозможно показать, что наши пробные решения являются вероятными (в любом смысле, который удовлетворял бы законы исчисления вероятностей).
Возможно, эту мою позицию можно назвать «критицизмом».
И. Лакатос60
«Философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа». Руководствуясь этой перефразировкой кантовского
изречения, мы в данной статье попытаемся объяснить, как историография
науки могла бы учиться у философии науки и наоборот. В статье будет
показано, что (а) философия науки вырабатывает нормативную методологию, на основе которой историк реконструирует «внутреннюю историю»
и тем самым дает рациональное объяснение роста объективного знания;
(b) две конкурирующие методологии можно оценить с помощью нормативно интерпретированной истории; (с) любая рациональная реконструкция истории нуждается в дополнении эмпирической (социальнопсихологической) «внешней историей».
Существенно важное различение между нормативно-внутренним
и эмпирически-внешним понимается по-разному в каждой методологиче-
60
Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции // Кун Т. Структу-
ра научных революций. М.: Изд-во ACT, 2003. С. 455–524. С. 457–458.
133
ской концепции. Внутренняя и внешняя историографические теории в совокупности в очень большой степени определяют выбор проблем историком. Отметим, однако, что некоторые наиболее важные проблемы внешней истории могут быть сформулированы только на основе некоторой методологии; таким образом, можно сказать, что внутренняя история является первичной, а внешняя история – вторичной. Действительно, в силу
автономии внутренней (но не внешней) истории внешняя история не имеет существенного значения для понимания науки.< …>
В современной философии науки в ходу различные методологические
концепции, но все они довольно сильно отличаются от того, что обычно
понимали под «методологией» в XVII в. и даже в ХVIII в. Тогда надеялись, что методология снабдит ученых сводом механических правил для
решения проблем. Теперь эта надежда рухнула: современная методологическая концепция, или «логика открытия», представляет собой просто ряд
правил (может быть, даже не особенно связанных друг с другом) для
оценки готовых, хорошо сформулированных теорий. Такие правила или
системы оценок часто используются также в качестве «теорий научной
рациональности», «демаркационных критериев» или «определений
науки». Эмпирическая психология и социология научных открытий находятся, конечно, за пределами действия этих нормативных правил.
И. Лакатос61
По логике догматического фальсификационизма, рост науки – это
раз за разом повторяющееся опрокидывание теорий, наталкивающихся
на твердо установленные факты (курсив здесь и далее авторов текстов –
П. М.). Например, согласно этой концепции, вихревая теория тяготения
Декарта была опровергнута – и отброшена – тем фактом, что планеты
61
Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ
// Кун Т. Структура научных революций. М.: Изд-во ACT, 2003. С. 269–453. С. 280–284.
134
движутся по эллиптическим орбитам, а не по картезианским кругам; теория Ньютона успешно объяснила известные в ее время факты, как те, что
объяснялись теорией Декарта, так и те, что служили опровержением последней. Точно так же, если следовать рассуждениям фальсификационистов, теория Ньютона, в свою очередь, была опровергнута – доказана ее
ложность – фактом аномальности перигелия Меркурия, а теория Эйнштейна справилась с объяснением и этого факта. Все это означает следующее: наука занимается тем, что выдвигает смелые предположения, которые никогда не бывают ни доказательно обоснованны, ни даже признаны
вероятными, зато некоторые из них впоследствии устраняются твердо
установленными, решительными опровержениями, а на их место приходят
еще более смелые, новые и покамест неопровергнутые – по крайней мере,
на первых порах – гипотезы.
Однако догматический фальсификационизм уязвим. Он зиждется на
двух ложных посылках и на слишком узком критерии демаркации между
научным и ненаучным знанием.
Первая посылка – это утверждение о существовании естественной,
вытекающей из свойств человеческой психики, разграничительной линии
между теоретическими или умозрительными высказываниями, с одной
стороны, и фактуальными (базисными) предложениями наблюдения,
с другой. (Вслед за Поппером, я назову это натуралистической концепцией наблюдения).
Вторая посылка – это утверждение о том, что высказывание, которое
в соответствии с психологическим критерием фактуальности может быть
отнесено к эмпирическому базису (к предложениям наблюдения), считается
истинным; о нем говорят, что оно доказательно обосновано фактами.
(Я назову это учением о доказательном обосновании путем наблюдения <...>).
Эти две посылки предохраняют от смертельной для догматического
фальсификационизма возможности опровержения эмпирического базиса,
ложность которого могла бы переноситься дедуктивными процедурами на
проверяемую теорию.
135
К этим посылкам добавляется критерий демаркации: «научными»
считаются только те теории, которые исключают некоторые доступные
наблюдению состояния дел в исследуемой предметной области и потому
могут быть опровергнуты фактами. Иначе говоря, теория «научна», если
у нее есть эмпирический базис.
Однако обе посылки ложны. Психология опровергает первую, логи-
ка – вторую, и, наконец, методологические рассуждения говорят против
критерия демаркации. Рассмотрим все это поочередно.
1) Даже беглый обзор нескольких характерных примеров показывает
несостоятельность первой посылки. Галилей утверждал, что он мог
«наблюдать» горы на Луне и пятна на Солнце, и что эти «наблюдения»
опровергли прославленную в веках теорию, согласно которой небесные
тела должны быть непорочно чистыми сферами. Но его «наблюдения» не
соответствуют критериям, по которым «наблюдаемым» считается только
то, что видят невооруженным глазом. Возможности галилеевских наблюдений зависели от возможностей его телескопа, а следовательно, и от оптической теории, на основании которой этот телескоп был изготовлен, что
вызывало сомнения у многих современников Галилея.
Аристотелевской теории противостояли не галилеевские наблюдения,
чистые, без теоретической примеси, а «наблюдения», проведенные Галилеем на основе принятой им оптической теории. Именно эти «наблюдения» и противоречили «наблюдениям» Аристотеля, основанным на теории
небесных тел Стагирита. <...>
Кое-кто из эмпирицистов мог бы согласиться с этим и признать, что
«наблюдения» Галилея не были настоящими наблюдениями; но все же
они верят в то, что можно провести «естественную демаркацию» между
предложениями, продиктованными пассивному и не имеющему собственного содержания уму чувствами – только так, якобы, образуется настоящее «непосредственное знание», и теми предложениями, которые сформированы теоретически-нагруженными, «нечистыми» ощущениями. Дело
в том, что все разновидности джастификационистских теорий познания,
считающие источником (единственным или данным) знания чувства, ока-
136
зываются в тесной зависимости от психологии наблюдения. Именно психология определяет, что такое «правильное», «нормальное», «здоровое»,
«неискаженное», «точное» или «научно значимое» состояние чувств – или
даже состояние души как таковой, – при котором возможно истинное
наблюдение. <…>
2) Но даже если бы такая естественная демаркация существовала,
вторая посылка догматического фальсификационизма была бы ниспровергнута логикой. Дело в том, что значения истинности предложений
«наблюдения» не могут быть однозначно определены: никакое фактуаль-
ное предложение не может быть доказательно обосновано экспериментом. Можно только выводить одни предложения из других, но нельзя их
вывести из фактов; попытаться доказывать предложения, ссылаясь на показания чувств, все равно, что доказывать свою правоту, «стуча кулаком
по столу».
Т. Кун62
Но если цель нормальной науки не в том, чтобы внести какие-либо
крупные, значительные новшества, если тщетная попытка достигнуть
ожидаемых результатов или приблизиться к ним является обычно неудачей ученого, то почему все-таки нормальная наука рассматривает и решает свои проблемы? Частично мы уже ответили на этот вопрос. Для ученого результаты научного исследования значительны уже по крайней мере
потому, что они расширяют область и повышают точность применения
парадигмы. <…> Завершение проблемы нормального исследования – разработка нового способа предсказания, а она требует решения всевозможных сложных инструментальных, концептуальных и математических задач-головоломок. Тот, кто преуспевает в этом, становится специалистом
62
Кун Т. Структура научных революций // Кун Т. Структура научных революций.
М.: Изд-во ACT, 2003. С. 9–268. С. 64–65.
137
такого рода деятельности, и стимулом его дальнейшей активности служит
жажда решения новых задач-головоломок.
Термины «задача-головоломка» и «специалист по решению задачголоволомок» имеют первостепенное значение для многих вопросов, которые будут в центре нашего внимания на следующих страницах. Задачиголоволомки – в самом обычном смысле, подразумеваемом в данном случае, – представляют собой особую категорию проблем, решение которых
может служить пробным камнем для проверки таланта и мастерства исследователя. Словарными иллюстрациями к слову могут служить «составная фигура-головоломка» и «головоломка-кроссворд». У этих головоломок есть характерные черты, общие с нормальной наукой, черты, которые мы должны теперь выделить. Одна из них только что упоминалась.
Но она не является критерием доброкачественной головоломки, показателем того, что ее решение может быть само по себе интересным или важным. Напротив, действительно неотложные проблемы, например поиски
средства против рака или создание прочного мира на земле, часто вообще
не являются головоломками главным образом потому, что их решение
может полностью отсутствовать.
Д. Конант, Д. Хауджиланд (о последней книге Т. Куна «По-
сле “Структуры научных революций”»)63
Статьи, вошедшие в данную книгу, посвящены четырем основным
темам. Во-первых, Кун повторяет и защищает мысль, восходящую
к «Структуре научных революций» (в дальнейшем просто «Структура»),
что наука представляет собой когнитивное эмпирическое исследование
природы, проявляющее прогресс особого рода, хотя этот прогресс нельзя
мыслить как «все большее приближение к реальности». Прогресс скорее
выражается в виде совершенствования технической способности решать
63
Конант Д., Хауджиланд Д. От издателей // Кун Т. После «Структуры научных ре-
волюций». М.: АСТ, 2014. С. 7–18. С. 9–11.
138
головоломки, контролируемой строгими, хотя и всегда привязанными
к традиции, стандартами успеха или неудачи. <...>
Во-вторых, Кун развивает идею, опять-таки восходящую к «Структу-
ре», что наука, по существу, – социальное предприятие. Это отчетливо
проявляется в периоды сомнений, чреватых более или менее радикальными изменениями. Только благодаря этому индивиды, работающие в рамках общей исследовательской традиции, способны приходить к разным
оценкам возникающих перед ними трудностей. При этом одни склоняются
к разработке альтернативных (часто кажущихся нелепыми, как любил
подчеркивать Кун) возможностей, в то время как другие упорно продолжают пытаться решать проблемы в рамках признанной структуры. <...>
В-третьих, Кун разъясняет и подчеркивает аналогию между прогрессивным развитием науки и биологической эволюцией – аналогию,
которой он лишь мимоходом касается на последних страницах «Структуры». Разрабатывая эту тему, он отходит от своей первоначальной схемы, согласно которой периоды нормальной науки с единой областью исследования иногда разрываются сокрушительными революциями. Вместо этого он вводит новую схему, где периоды развития в рамках единой
традиции иногда сменяются периодами «расщепления» на две различные традиции с отличающимися областями исследования. Конечно, сохраняется возможность, что одна из этих традиций постепенно ослабеет
и умрет. В этом случае мы возвращаемся к прежней схеме революций
и смены парадигм. <...>
Наконец, что самое важное, последние десятилетия своей жизни Кун
посвятил защите, прояснению и разработке идеи несоизмеримости. Эта
тема также была затронута в «Структуре», но не прозвучала там достаточно отчетливо. Именно идея несоизмеримости подверглась наиболее серьезной критике в философской литературе, и Кун не был удовлетворен тем,
как она была представлена в «Структуре». В своих более поздних работах
Кун рассматривал соизмеримость и несоизмеримость как термины, обозначающие отношения между лингвистическими структурами. <...>
139
Т. Кун64
Все это было в 1962 г. С тех пор проблемы изменения значений о
Прошло двадцать лет с тех пор, как Пол Фейерабенд и я впервые употребили в печати термин, позаимствованный нами из математики, для
описания отношений между успешными научными теориями. Это термин
«несоизмеримость». Каждый из нас пришел к нему, столкнувшись с проблемами интерпретации научных текстов. Я использовал термин шире,
чем он; его утверждения относительно предмета были радикальнее моих,
но совпадение наших позиций тогда было значительным. Каждый из нас
прежде всего стремился показать, что значения научных терминов и понятий (к примеру, «сила», «масса» или «элемент» и «соединение») часто менялись вместе с теорией, из которой они были введены. И каждый из нас
утверждал, что, когда такие изменения происходили, невозможно было
определить все термины одной теории, используя словарь другой. Последнее утверждение вылилось в отдельный разговор о несоизмеримости
научных теорий.
бсуждались очень бурно, но, в сущности, никто в полной мере не обращался к тем трудностям, которые привели нас с Фейерабендом к понятию несоизмеримости. Вне сомнения, эта невнимательность отчасти объясняется
той ролью, которую играли интуиция и метафора в наших исходных представлениях. Я, к примеру, допускал много двусмысленностей в употреблении, как в визуальном, так и в концептуальном значении, глагола «видеть». Я неоднократно уподоблял теоретические изменения переключению гештальта. Но по каким бы то ни было причинам понятие несоизмеримости резко и часто отвергалось. <…>
Большая часть дискуссий о несоизмеримости была обусловлена дословно корректным, но часто неправильно интерпретируемым допущением, что если две теории несоизмеримы, они должны быть сформулированы на взаимно непереводимых языках. Если это так, утверждается первой
64
Кун Т. После «Структуры научных революций» // Кун Т. После «Структуры науч-
ных революций». М.: АСТ, 2014. С. 19–429. С. 46–58.
140