Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
линией критики, если нет способа сформулировать обе теории на одном
языке, тогда они не могут сравниваться, и не может быть никаких очевидных аргументов, чтобы сделать выбор между ними. Разговор об отличиях
и сравнении предполагает некую общую почву, которую, по всей видимости, отрицают защитники несоизмеримости, часто говорящие о сравнениях. Здесь их заявления определенно непоследовательны.
Вторая линия критики заходит так же далеко. Такие люди, как Кун,
утверждают ее представители, убеждают нас, что невозможно перевести старые теории на современный язык. Но потом они именно это и делают, реконструируя теории Аристотеля, Ньютона, Лавуазье или Максвелла, не выходя
за пределы языка, на котором мы разговариваем каждый день. Что они при
этих условиях могут подразумевать, говоря о несоизмеримости? <…>
Я утверждаю, таким образом, что с обстоятельствами такого рода часто сталкиваются, хотя и не всегда это признают, историки науки, пытаясь
понять устаревшие научные тексты. Теория флогистона является одним из
моих классических примеров, и Филип Китчер использовал его как основание для острой критики понятия несоизмеримости в целом. В чем здесь
проблема, прояснится, если я вначале представлю суть этой критики, а затем укажу пункт, в котором, как мне кажется, она сбивается с пути.
Китчер утверждает, и, по моему, справедливо, что язык химии XX в.
может использоваться для задания референтов терминов и выражений химии XVIII в., по крайней мере в области, к которой действительно относятся эти термины и выражения. Читая текст, скажем, Пристли и обдумывая в современных терминах описываемые им эксперименты, можно заметить, что «дефлогистированный воздух» иногда относится к самому кислороду, а иногда – к обогащенной кислородом атмосфере. «Флогистированный воздух» – разреженный воздух, в котором отсутствует кислород.
Выражение «а богаче флогистоном, чем Р» имеет один и тот же референт,
что и выражение «а более близок к кислороду, чем Р». В некоторых контекстах – к примеру, в выражении «при горении выделился флогистон» –
термин «флогистон» вообще не имеет референта, но в других контекстах
он относится к водороду. <…>
141
Альтернативно Китчер мог бы использовать ту же самую контексту-
ально зависимую стратегию, которую он разработал для таких референциальных терминов, как «дефлогистированный воздух». «Флогистон» в таком случае иногда переводился бы как «субстанция, испускаемая горящими телами», иногда как «принцип металлизации», иногда другими выражениями. Как бы то ни было, эта стратегия тоже ведет к неудачам не
только с такими терминами, как «флогистон», но в том числе и с референциальными выражениями. Употребление отдельного термина «флогистон» вместе с такими образованиями, как «флогистированный воздух»,
получаемыми из него, является одним из способов выражения идей автора
посредством оригинального текста. Замена этих взаимосвязанных выражений на несвязанные или связанные по другому термины должна по
меньшей мере скрывать эти идеи, делая полученный текст непоследовательным. Проверяя перевод Китчера, часто не удается понять, как эти
предложения можно поместить рядом в одном тексте.
П. Фейерабенд65
Я утверждаю, что не существует «объективных» причин для предпо-
чтения науки и западного рационализма другим традициям. В самом деле,
трудно себе представить, какими могли бы быть эти причины. Есть ли основания, которые могли бы убедить отдельного человека или представителей некоторой культуры независимо от их обычаев, убеждений или их
социального положения? Наши знания о различных культурах свидетельствуют о том, что нет таких «объективных» оснований. Являются ли они
основаниями, убедительными для человека, который соответствующим
образом подготовлен? – Тогда у всех культур будут «объективные» основания. Являются ли они основаниями, ссылающимися на результаты, важность которых очевидна с первого взгляда? – Тогда опять-таки все культуры будут иметь по крайней мере некоторые «объективные» основания.
65
Фейерабенд П. Прощай, разум. М.: ACT: Астрель, 2010. С. 392–393.
142
Являются ли они основаниями, которые не зависят от таких «субъективных» факторов, как обязательства или личные предпочтения? – В этом
случае «объективных» оснований просто не существует (выбор объективности в качестве меры сам является выбором человека или группы людей,
если люди просто не принимают этого без размышлений).
Верно, конечно, что ныне западная наука распространилась на весь
мир как заразная болезнь и что многие люди считают ее продукты (интеллектуальные и материальные) обязательными, но вопрос все-таки остается: было ли это подкреплено аргументами (в смысле защитников западной
науки), т. е. был ли каждый шаг распространения науки обоснован рассуждениями, находившимися в согласии с принципами западного рационализма? Стала ли лучше жизнь людей, зараженных наукой? На оба вопроса ответа нет.
В. И. Вернадский66
Именем научного мировоззрения мы называем представление о явлениях, доступных научному изучению, которое дается наукой; под этим
именем мы подразумеваем определенное отношение к окружающему нас
миру явлений, при котором каждое явление входит в рамки научного изучения и находит объяснение, не противоречащее основным принципам
научного искания. Отдельные частные явления соединяются вместе как
части одного целого, и в конце концов получается одна картина Вселенной, Космоса, в которую входят и движения небесных светил, и строения
мельчайших организмов, превращения человеческих обществ, исторические явления, логические законы мышления или бесконечные законы
формы и числа, даваемые математикой. Из бесчисленного множества относящихся сюда фактов и явлений научное мировоззрение обусловливается только немногими основными чертами Космоса. В него входят также
66
Вернадский В. И. О научном мировоззрении // Вернадский В. И. Биосфера и но-
осфера. М.: Айрис-пресс, 2004. С. 184–241. С. 199–201.
143
теории и явления, вызванные борьбой или воздействием других мировоззрений, одновременно живых в человечестве. Наконец, безусловно, всегда
оно проникнуто сознательным волевым стремлением человеческой личности расширить пределы знания, охватить мыслью все окружающее.
В общем, основные черты такого мировоззрения будут неизменны,
какую бы область наук мы ни взяли за исходную – будут ли то науки исторические, естественноисторические или социальные или науки абстрактные, опытные, наблюдательные или описательные. Все они приведут к одному научному мировоззрению, подчеркивая и развивая некоторые его части. В основе этого мировоззрения лежит метод научной работы, известное определенное отношение Человека к подлежащему научному изучению явления. Совершенно так же, как искусство немыслимо без
какой-нибудь определенной формы выражения, будь то звуковые элементы гармонии, или законы, связанные с красками, или метрическая форма
стиха; как религия не существует без общего в теории многим людям
и поколениям культа и без той или иной формы выражения мистического
настроения; как нет общественной жизни без групп людей, связанных
между собой в повседневной жизни в строго отграниченные от других таких же групп формы, рассчитанные на поколения: как нет философии без
рационалистического самоуглубления в человеческую природу или
в мышление, без логически обоснованного языка и без положительного
или отрицательного введения в миросозерцание мистического элемента,
так нет науки без научного метода, этот научный метод не есть всегда
орудие, которым строится научное мировоззрение, но это есть всегда то
орудие, которым оно проверяется. Этот метод есть только иногда средство
достижения научной истины или научного мировоззрения, но им всегда
проверяется правильность включения данного факта, явления или обобщения в науку, в научное мышление.
Некоторые части даже современного научного мировоззрения были
достигнуты не путем научного искания или научной мысли – они вошли
в науку извне: из религиозных идей, из философии, из общественной жиз-
144
ни, из искусства. Но они удержались в ней только потому, что выдержали
пробу научного метода.
Таково происхождение даже основных, наиболее характерных черт
точного знания, тех, которые временами считаются наиболее ярким его
условием. Так, столь общее и древнее стремление научного миросозерцания выразить все в числах, искание кругом простых числовых отношений
проникло в науку из самого древнего искусства – из музыки, исходя из
нее, числовые искания проникли путем религиозного вдохновения в самые древние научные системы. В китайской науке, например в медицине,
играют определенную роль числовые соотношения, очевидно находящиеся в связи с чуждой нам формой китайской музыкальной шкалы тонов.
Первые следы влияния нашей музыкальной гармонии мы видим уже в некоторых гимнах Ригведы, в которых числовые соотношения мирового
устройства находятся в известной аналогии с музыкой, с песнью. Известно, как далеко в глубь веков идет обладание прекрасно настроенными музыкальными инструментами; вероятно, еще раньше зарождается песня,
музыкальная закономерная обработка человеческого голоса. Тесно связанная с религиозным культом, влияя на него и сама изменяясь и углубляясь под его впечатлением, быстро развивалась и укоренялась музыкальная
гармония. Очень скоро и ясно были уловлены простые численные в ней
соотношения. Через Пифагора и пифагорейцев концепции музыки проникли в науку и надолго охватили ее. С тех пор искание гармонии (в широком смысле), искание числовых соотношений является основным элементом научной работы. Найдя числовые соотношения, наш ум успокаивается, так как нам кажется, что вопрос, который нас мучил, – решен.
В концепциях ученых нашего века число и числовое соотношение играют
такую же мистическую роль, какую они играли в древних общинах, связанных религиозным культом, в созерцании служителей храмов, откуда
они проникли и охватили научное мировоззрение. Здесь еще теперь видны
и живы ясные следы древней связи науки с религией. От религии же, как
и все другие духовные проявления человеческой личности, произошла
наука.
145
В. И. Вернадский67
Величайшим в истории культуры фактом, только что выявляющим
глубину своего значения, явилось то, что научное знание Запада глубоко
и неразрывно уже связалось в конце XIX столетия с учеными, находящимися под влиянием великих восточных философских построений, чуждых
ученым Запада, но философская мысль Запада пока слабо отразила собой
это вхождение в научную западную мысль живой, чуждой ей философии
Востока; этот процесс только что начинает сказываться.
Ученые, чуждые нашей философской и религиозной культуре, охваты-
вающие численно большую часть человечества, вошли как равные в научную работу и быстро занимают в ней равное положение. Ясно, что вопрос
недолгого времени, когда это проявится с неоспоримой убедительностью
и даст последствия, которые не учитываются западной философией.
Научная работа, все усиливаясь, идет под все большим, чувствуемым
влиянием людей иной религиозно-философской культуры, чем наша европейско-американская.
Мы увидим позже, что новые области естествознания, к которым
принадлежит биогеохимия, в области философии Востока встречают более важные и интересные для себя наведения, чем в философии Запада.
Под влиянием современной науки, новых областей знания в первую
голову, началось, может быть в связи с этой неожиданной ее близостью
к новым научным концепциям, после многовекового перерыва, возрождение философской работы в Индии на почве единой древней философии и
мировой современной науки. Она оживает и возрождается – находится на
подъеме, когда философия Запада творчески все еще на ущербе.
Казалось бы, при таком хаотическом состоянии философской мысли
XX в., при отсутствии в ней на Западе живого, большого творчества, при невозможности найти критерий истинности ее утверждений и при одновременном существовании равноценных и противоположных живых философ-
67
Вернадский В. И. Научная мысль как планетное явление // Вернадский В. И. Био-
сфера и ноосфера. М.: Айрис-пресс, 2004. С. 242–469. С. 358–359.
146
ских представлений на Востоке, – значение этой философии для находящейся в творческом расцвете научной мысли должно было бы быть второстепенным. В действительности это не так, особенно в то время, когда складываются новые науки, области знания, раньше чуждые науке, проблемы которых до сих пор являются всецело уделом векового западноевропейского,
главным образом философского и религиозного, творчества.
Дело в том, что философский анализ отвлеченных понятий, во множестве зарождающихся в новой науке, в ее новых проблемах и научных
дисциплинах, необходим для научного охвата новых областей. Ученый,
как общее правило, не может идти здесь благодаря [необходимости овладевать] техник[ой] философского анализа, требующей долголетней подготовки, – так глубоко, как философ. <...>
В областях, только что наукой захватываемых, <...> мы встречаемся
с уже готовыми представлениями, выработанными или высказанными философами, раньше охвата их наукой, с которыми приходится считаться.
И. Р. Пригожин68
У термина «нестабильность» странная судьба. Введенный в широкое
употребление совсем недавно, он используется порой с едва скрываемым
негативным оттенком, и притом, как правило, для выражения содержания,
которое следовало бы исключить из подлинно научного описания реальности. Чтобы проиллюстрировать это на материале физики, рассмотрим
элементарный феномен, известный, по-видимому, уже не менее тысячи
лет: обычный маятник, оба конца которого связаны жестким стержнем,
причем один конец неподвижно закреплен, а другой может совершать колебания с произвольной амплитудой. Если вывести такой маятник из состояния покоя, несильно качнув его груз, то в конце концов маятник остановится в первоначальном (самом нижнем) положении. Это – хорошо изу-
68
Пригожин И. Р. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6.
С. 46–57. С. 46.
147
ченное устойчивое явление. Если же расположить маятник так, чтобы груз
оказался в точке, противоположной самому нижнему положению, то рано
или поздно он упадет либо вправо, либо влево, причем достаточно будет
очень малой вибрации, чтобы направить его падение в ту, а не в другую
сторону. Так вот, верхнее (неустойчивое) положение маятника практически никогда не находилось в фокусе внимания исследователей, и это несмотря на то, что со времени первых работ по механике движение маятника изучалось с особой тщательностью. Можно сказать, что понятие нестабильности было, в некоем смысле, идеологически запрещено. А дело заключается в том, что феномен нестабильности естественным образом
приводит к весьма нетривиальным, серьезным проблемам, первая из которых – проблема предсказания.
B. C. Степин, Л. Ф. Кузнецова69
Синергетика создала условия для интенсивного обмена парадигмальными принципами между различными науками. В частности, применение
идей самоорганизации в биологии позволило обобщить ряд специальных
понятий теории эволюции и тем самым расширить область их применения, используя биологические аналогии при описании самых различных
процессов самоорганизации в неживой природе и общественной жизни.
Характерным примером может служить применение «дарвиновской
триады» (наследственность, изменчивость, естественный отбор) в современной космологии и космогонии. Речь идет о таких биоаналогиях, как
«естественный отбор» Вселенных, галактик или звезд, «каннибализм
в мире галактик» и т. д.
69
Степин B. C., Кузнецова Л. Ф. Научная картина мира в культуре техногенной ци-
вилизации. М.: ИФРАН, 1994. С. 211–212.
148
Раздел 6
ПРИРОДА ЧЕЛОВЕКА И СМЫСЛ ЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ
ЧЕЛОВЕК В ЗЕРКАЛЕ ФИЛОСОФИИ
Николай Кузанский70
Человека в общем порядке представь через единство света – челове-
ческую природу – и инаковость телесной тьмы. <…>
Оставаясь человечески конкретным, единство человечности явно
свертывает в себе сообразно природе своей определенности все в мире.
Сила ее единства все охватывает, все замыкает в пределах своей области,
и ничто в мире не избегает ее потенции. Догадываясь, что чувством, или
рассудком, или интеллектом достигается все, и замечая, что она свертывает эти силы в собственном единстве, она предполагает в себе способность
человеческим образом прийти ко всему. В самом деле, человек есть бог,
только не абсолютно, раз он человек; он – человеческий бог (humanus
deus). Человек есть также мир, но не конкретно все вещи, раз он человек;
он – микрокосм, или человеческий мир. Область человечности охватывает, таким образом, своей человеческой потенцией бога и весь мир.
Человек может быть человеческим богом; а в качестве бога он почеловечески может быть человеческим ангелом, человеческим зверем, человеческим львом, или медведем, или чем угодно другим: внутри человеческой потенции есть по-своему все.
В человечности человеческим образом, как во Вселенной универсальным образом, развернуто все, раз она есть человеческий мир.
В ней же человеческим образом и свернуто все, раз она есть человеческий бог. Человечность есть человечески определенным образом единство, оно же и бесконечность, и если свойство единства – развертывать из
себя сущее, поскольку единство есть бытие, свертывающее в своей про-
70
Николай Кузанский. Сочинения: В 2 т. М. 1979. Т. I. С. 258–261.
149
стоте все сущее, то человек обладает силой развертывать из себя все
ангелов и соединиться с Богом. Если бы не было тебе дано тело, ты был
в круге своей области, все производить из потенции своего центра.
Но единству свойственно еще и ставить конечной целью своих развертываний самого себя, раз оно есть бесконечность; соответственно у творческой деятельности человека нет другой конечной цели, кроме человека.
Он не выходит за свои пределы, когда творит, но, развертывая свою силу,
достигает самого себя; и он не производит чего-то нового, но обнаруживает, что все творимое им при развертывании заранее уже было в нем самом,
ведь человеческим образом, как мы сказали, в нем существует целый мир.
Как сила человека человеческим образом способна прийти ко всему, так
все в мире приходит к нему, и стремление этой чудесной силы охватить
весь мир есть не что иное, как свертывание в ней человеческим образом
вселенского целого.
Э. Роттердамский71
<…> человек – это некое странное животное, состоящее из двух или
трех чрезвычайно разных частей: из души (anima) – как бы некоего божества (numen) и тела – вроде бессловесной скотины. В отношении тела мы
настолько не превосходим животных другого рода, что по всем своим
данным находимся гораздо ниже их. Что касается души, то мы настолько
способны воспринять божественное, что сами могли бы пролететь мимо
бы божеством, если бы не был в тебя вложен ум (mens), ты был бы скотом. Эти две столь отличающиеся друг от друга природы высший творец
объединил в столь счастливом согласии, а змей, враг мира, снова разделил
несчастным разногласием, что они и разлученные не могут жить без величайшего мучения и быть вместе не могут без постоянной войны; ясно, что
71
Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Философские произведе-
ния. М. 1987. С. 111–114.
150