Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Человек и мир. Хрестоматия.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
Индивидуум есть часть вида, он вышел из вида, хотя он может изолировать себя от вида, противопоставить себя ему и вести борьбу с ним. Индивидуум порожден биологическим родовым процессом. Индивидуум рождается и умирает. Личность же не рождается, она творится Богом. Личность есть Божья идея и Божий замысел, возникшие в вечности. Личность для природ­ного индивидуума есть задание. Личность есть категория аксиологическая, оценочная. Мы говорим об одном человеке, что у него есть личность, а о другом, что у него нет личности, хотя и тот и другой являются индиви­дуумами. Иногда даже натуралистически, биологически и психологически яркий индивидуум может не иметь личности. Личность есть целостность и единство, обладающие безусловной и вечной ценностью. Индивидуум может совсем не обладать такой цельностью и единством, может быть разо­рванным, и все может быть в нем смертным. <…>
Ценность личности есть высшая иерархическая ценность в мире, цен­ность духовного порядка. В учении о личности основным является то, что ценность личности предполагает существование сверхличных ценностей. Именно сверхличные ценности и созидают ценность личности. Личность есть носитель и творец сверхличных ценностей, и только это созидает ее цельность, единство и вечное значение. Но понимать это нельзя так, что личность сама по себе не есть ценность, а есть лишь средство для ценно­стей сверхличных. Личность сама есть безусловная и высшая ценность, но она существует лишь при существовании ценностей сверхличных, без ко­торых она перестает существовать. <…>
Личность есть по преимуществу нравственный принцип, из нее опре­деляется отношение ко всякой ценности. И потому в основе этики лежит идея личности. Имперсоналистическая этика есть contradictio in adjecto. Этика и есть в значительной степени учение о личности. Центр нрав­ственной жизни в личности, а не в общностях. Личность есть ценность, стоящая выше государства, нации, человеческого рода, природы, и она, в сущности, не входит в этот ряд. Единство и ценность личности не суще-
171
ствует без духовного начала. Дух конституирует личность, несет просвет­ление и преображение биологического индивидуума, делает личность не­зависимой от природного порядка. Но менее всего личность есть отвле­ченная идея и норма, подавляющая и порабощающая живое, индивиду­альное, конкретное существо. В личности идея или идеальная ценность есть конкретная полнота жизни. Духовное начало, конституирующее лич­ность, совсем не означает отвлеченного бескровного спиритуализма. Столкновение добра и зла, как и столкновение ценностей, существует лишь для личности. Трагедия всегда связана с личностью, с пробуждени­ем личности, с борениями личности. <…>
Индивидуум соотносителен роду. Личность же соотносительна обще­ству. Личность предполагает другие личности и сообщество личностей. Индивидуум же предполагает существование рода. Индивидуум питается родом, и он смертен, как смертен род. Личность же не разделяет судьбы рода, она бессмертна. Сложность человека в том, что он есть и индивиду­ум, часть рода, и личность, духовное существо. Индивидуум в своем био­логическом самоутверждении и эгоцентризме может оторваться от жизни рода, но это само по себе никогда не ведет к утверждению личности, к ее раскрытию и расцвету. Поэтому христианская этика персоналистична, но не индивидуалистична. Удушливая изоляция личности в современном ин­дивидуализме есть гибель, а не торжество личности, есть обезличивание личности.

ЧЕЛОВЕК В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Ж. Бодрийяр80
Образ сидящего человека, созерцающего в день забастовки пустой экран своего телевизора, когда-нибудь сочтут одним из самых великолеп­ных образов антропологии XX века. <…>
80
Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000. C. 21, 85–86.
172
Где же во всем этом свобода? Ее не существует. Нет ни выбора, ни возможности принятия окончательного решения. Любое решение, связан­ное с сетью, экраном, информацией и коммуникацией является серийным, частичным, фрагментарным, нецелостным. Только последовательность и расположение в порядке очередности частичных решений и предметов являют собой путь следования как для фотографа и Человека Телематиче­ского, так и для нашего столь тривиального чтения с телеэкрана. Структу­ра всех наших жестов квантована: это лишь случайное соединение точеч­ных решений. И гипнотическое очарование всего этого исходит от помут­нения разума черного ящика, от этой неуверенности, которая кладет конец нашей свободе.
Человек ли я? Машина ли я? На эти антропологические вопросы отве­та больше нет. Неуверенность, порожденная усовершенствованием ма­шинных сетей, подобно неуверенности в собственной половой принад­лежности. Мужчина ли я? Женщина ли я? И что вытекает из различия по­лов? Является следствием фальсификации техники бессознательного и техники тела, также как неуверенность науки в отношении статуса предмета есть следствие фальсификации анализа в науках о микромире. Человек я или машина? В отношении традиционных машин никакой дву­смысленности нет. Работник всегда остается в определенной мере чуждым машине и, таким образом, отвергается ею. И он сохраняет это свое драго­ценное качество – быть отверженным. В то же время новые технологии, новые машины, новые изображения, интерактивные экраны вовсе меня не отчуждают. Вместе со мной они составляют целостную окружность. Ви­део, телевидение, компьютер, минитель (minitel) – эти контактные линзы общения, эти прозрачные протезы – составляют единое целое с телом, вплоть до того, что становятся генетически его частью, как кардиостиму­лятор или знаменитая «папула» П. К. Дика – маленький рекламный им­плантат, пересаженный в тело с рождения и служащий сигналом биологи­ческой тревоги. Все наши контакты с сетями и экранами, вольные или не-
173
вольные, являются отношениями того же порядка: отношения порабощен­ной (но не отчужденной) структуры, отношения в пределах целостной окружности. Трудно сказать, идет ли здесь речь о человеке или о машине.
Можно предположить, что фантастический успех искусственного разума вызван тем, что этот разум освобождает нас от разума природно­го; гипертрофируя операционный процесс мышления, искусственный разум освобождает нас от двусмысленности мысли и от неразрешимой загадки ее отношений с миром. Не связан ли успех всех этих технологий с функцией заклинания злых духов и устранения извечной проблемы свободы? Какое облегчение! С виртуальными машинами проблем более не существует. Вы уже не являетесь ни субъектом, ни объектом, ни сво­бодным, ни отчужденным, ни тем, ни другим: вы все тот же, пребываю­щий в состоянии восхищения от коммутаций. Свершился переход из ада иного к экстазу одного и того же, из чистилища изменений в искус­ственный рай сходства.
Некоторые скажут, что это еще худшее рабство, но Человек Телема­тический не может быть рабом, ибо не имеет собственной воли. Нет больше отторжения человека человеком, есть только гомеостаз человека с машиной.
174
Раздел 7
ОБЩЕСТВО КАК ФИЛОСОФСКАЯ ПРОБЛЕМА.
ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОРЕМЕННОСТИ

ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ МОДЕЛЬ РАЗВИТИЯ ОБЩЕСТВА

А. Тойнби81
Ложность концепции «единства цивилизации» <…> Этот тезис
о «единстве цивилизации» является ложной концепцией, весьма популяр­ной среди современных западных историков, мышление которых нахо­дится под сильным влиянием социальной среды.
Одна из причин, породивших это заблуждение, заключается в том, что современная западная цивилизация распространила свою экономиче­скую систему по всему миру. За экономической унификацией, которая зиждется на западном основании, последовала и политическая унифика­ция, имеющая то же основание и зашедшая почти столь же далеко. Не­смотря на то, что политическая экспансия западного мира в наши дни не столь очевидна и наступательна, как экспансия экономическая, тем не ме­нее около 60–70 государств современного мира, включая также суще­ствующие незападные государства, в настоящее время оказались членами (в разной степени включенности) единой мировой системы государств с единым международным правом.
Западные историки преувеличивают значимость этих явлений. Во­первых, они считают, что в настоящее время унификация мира на эконо­мической основе Запада более или менее завершена, а значит, как они по­лагают, завершается унификация и по другим направлениям. Во-вторых, они путают унификацию с единством, преувеличивая таким образом роль ситуации, исторически сложившейся совсем недавно и не позволяющей
81
Тойнби А. Постижение истории. М.: Айрис-Пресс, 2002. С. 86–88.
175
пока говорить о создании единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с западным обществом.
Западное общество провозглашается, тем не менее, цивилизацией
уникальной, обладающей единством и неделимостью, цивилизацией, ко­торая после длительного периода борьбы достигла наконец цели – миро­вого господства. А то обстоятельство, что ее экономическая система дер­жит в своих сетях все человечество, представляется как «небесная свобода чад Божиих».
Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса развития чело­веческой истории приводит к грубейшим искажениям фактов и к порази­тельному сужению исторического кругозора.
Во-первых, подобный взгляд на современный мир следует ограничить только экономическим и политическим аспектами социальной жизни, но никак не распространять его на культуру, которая не только глубже пер­вых двух слоев, но и фундаментальнее. Тогда как экономическая и поли­тическая карты мира действительно почти полностью «вестернизирова­ны», культурная карта и поныне остается такой, какой она была до начала западной экономической и политической экспансии. Как наши историки умудрились, глядя, не видеть? Сколь плотны их шоры, мы поймем, про­анализировав английское слово «natives» (туземцы) и соответствующие ему слова в других европейских языках. В описании европейцами тузем­цев превалирует местный колорит, экзотика. Жители Запада воспринима­ют туземцев как часть местной флоры и фауны, а не как подобных себе людей, наделенных страстями и имеющих равные с ними права. Им отка­зывают даже в праве на суверенность земли, которую они занимают,
Во-вторых, догма «единства цивилизации» заставляет историка игно­рировать то, что непрерывность истории двух родственных цивилизаций отличается от непрерывности двух последовательных глав историй одной
176
цивилизации. Не считаясь с этим различием, историки начинают рассмат­ривать эллинскую историю как одну из глав истории западной цивилиза­ции (которую они уже безоговорочно отождествили с Цивилизацией). Под этим же углом зрения рассматривают и историю минойского общества. Таким образом, три цивилизации объединяются в одну, а история един­ственной Цивилизации оказывается выпрямленной в линию, нисходящую от всеобъемлющей современной западной цивилизации к примитивному обществу неолита, а от неолита через верхний и нижний слои материаль­ной культуры палеолита – к доисторическим предкам Человека.
В-третьих, они попросту игнорируют этапы или главы истории других
цивилизаций, если те не вписываются в их общую концепцию, опуская их как «полуварварские» или «разлагавшиеся» или относя их к Востоку, кото­рый фактически исключался из истории цивилизации. Наконец, они совер­шенно не учитывают наличия других цивилизаций. Православное христи­анство, например, либо считается частью западного христианства, что можно вывести из названия, либо изображается временным наростом на теле западного общества. Православное христианство, по этой версии, за­родившись, служило оплотом западного общества в борьбе с Востоком. Исчерпав свои функции, нарост этот атрофировался и исчез, подобно тому, как у головастика отваливаются жабры и хвост на стадии превращения его в лягушку. Что же касается трех других незападных цивилизаций – ислам­ской, индуистской и дальневосточной, – они вообще отвергаются как «ту­земные» по отношению к колеснице западного общества.
С помощью таких прокрустовых рамок тезис о «единстве цивилиза-
ции» сохраняется и по сей день. В сравнении с периодом жизни отдельно­го индивида период жизни цивилизации столь огромен, что нельзя и наде­яться измерить его кривую, пока не окажешься на достаточном удалении. А получить эту перспективу можно, только исследуя умершее общество. Историк никогда не сможет полностью освободиться от общества, в кото-
177
ром живет он сам. Иными словами, брать на себя смелость утверждать, что ныне существующее общество – итог человеческой истории, – значит настаивать на правильности вывода, исключив возможность его проверки. Но так как подобные эгоцентрические иллюзии свойственны были людям всегда, не стоит искать в них научную доказательность. <…>
Ложная концепция «единства истории» на базе западного общества имеет еще одну неверную посылку – представления о прямолинейности развития. Это не что иное, как простейший образ волшебного бобового стебелька из сказки, который пробил землю и растет вверх, не давая от­ростков и не ломаясь под тяжестью собственного веса, пока не ударится головой о небосвод. В начале нашего труда была предпринята попытка применить понятие эволюции к человеческой истории. Было показано, как представители одного и того же вида обществ, оказавшись в одинаковых условиях, совершенно по-разному реагируют на испытания – так называ­емый вызов истории. Одни сразу же погибают; другие выживают, но та­кой ценой, что после этого уже ни на что не способны; третьи столь удач­но противостоят вызову, что выходят не только не ослабленными, но даже создав более благоприятные условия для преодоления грядущих испыта­ний; есть и такие, что следуют за первопроходцами, как овцы следуют за своим вожаком. Такая концепция развития представляется нам более при­емлемой, чем старомодный образ бобового ростка, и мы в нашем исследо­вании будем исходить именно из нее.
Деление истории на «древнюю» и «современную» фиксирует переход от эллинской истории к западной, тогда как деление на «средневековую» и «современную» относится к переходу от одной главы западной истории к другой. Не преследуя отдаленных целей, отметим пока, что конвенцио­нальная формула «древняя + средневековая + новая» история не только неадекватна, но и неправильна.
178

ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

Д. Белл82
Постиндустриальное общество <…> не является проекцией или экс-
траполяцией современных тенденций западного общества; это новый принцип социально-технологической организации и новый образ жизни, вытесняющий индустриальную систему, точно так же, как она сама вы­теснила когда-то аграрную. В первую очередь, оно воплощается в утрате промышленностью, организованной на основе стандартизации и массово­го производства, своей центральной роли. Это не означает, что производ­ство товаров прекратится; ведь производство продуктов земледелия в за­падном мире продолжается и сегодня (причем продовольствия произво­дится больше, чем когда бы то ни было ранее). Прежде всего понятие «постиндустриальное общество» представляет собой не эмпирическое описание, а «теоретическое построение», позволяющее увидеть главное в новых социальных формах. Постиндустриальные тенденции не заменя­ют прежние социальные формы как некие «стадии» общественного разви­тия. Они часто сосуществуют (как порой сосуществуют на пергаменте старые полустертые письмена и нанесенные поверх них новые), усложняя общество и природу его социальной структуры.
Мир можно представить себе разделенным на три типа социальной
организации. Первый из них – доиндустриальный. Это прежде всего до­бывающие виды хозяйственной деятельности: земледелие, извлечение по­лезных ископаемых, рыболовство, заготовка леса. До сих пор это удел большей части стран Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, где этими видами хозяйственной деятельности занято 60 или более процентов рабочей силы. Я определяю это в целом как «взаимодействие человека с природой», которое подвержено капризам погоды и усложня-
82
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнози-
рования (Предисловие к изданию 1976 года). М. : Academia, 2004. URL:
https://topuch.ru/gryadushee-postindustrialenoe/index11.html
179
ется вследствие истощения почв, исчерпания лесных ресурсов и более вы­сокой себестоимости добычи минералов и руд.
Второй тип социальной организации – индустриальный. Это фабрич­ное хозяйство, основанное на приложении энергии к машинам для массо­вого производства товаров. К индустриальному типу относятся страны, расположенные на берегах Атлантики: Западная Европа, Соединенные Штаты и далее – Советский Союз и Япония. Труд здесь представляет со­бой взаимодействие с искусственной природой: соединение людей с ма­шинами, организация ритмичной работы с высочайшей степенью коорди­нации.
Третий тип – постиндустриальное общество. Эта деятельность, свя­занная в первую очередь с обработкой данных, управлением и информа­цией. Это образ жизни, который во все возрастающей степени сводится к «взаимодействию людей друг с другом». Еще более важно то, что воз­никает новый принцип обновления, прежде всего знаний в их отношении к технологии». <…>
<…> Мне кажется полезным выделить некоторые новые черты пост­индустриального общества.
1) Центральная роль теоретического знания. Каждое общество все-
гда опиралось на знания, но только в наши дни систематизация результа­тов теоретических исследований и материаловедения становится основой технологических инноваций. Это заметно прежде всего в новых, наукоем­ких отраслях промышленности – в производстве компьютеров, электрон­ной, оптической техники, полимеров, – ознаменовавших своим развитием последнюю треть столетия.
2) Создание новой интеллектуальной технологии. Новые математиче-
ские и экономические методы, такие, как компьютерное линейное про­граммирование, цепи Маркова, стохастические процессы и т. п., служат технологической основой моделирования, имитации и других инструмен­тов системного анализа и теории решений, позволяющих находить более
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]