Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
Таким образом, мы видим, что чисто количественная операция деления имеет границу, где она переходит в качественное различие: масса состоит из одних молекул, но она представляет собой нечто по существу отличное от молекулы, как и последняя в свою очередь есть нечто отличное
от атома. На этом-то отличии и основывается обособление механики как
науки о небесных и земных массах от физики как механики молекул и от
химии как физики атомов.
В механике мы не встречаем никаких качеств, а в лучшем случае состояния, как равновесие, движение, потенциальная энергия, которые все
основываются на измеримом перенесении движения и сами могут быть
выражены количественным образом. Поэтому, поскольку здесь происходит качественное изменение, оно обусловливается соответствующим количественным изменением.
В физике тела рассматриваются как химически неизменные или индифферентные; мы имеем здесь дело с изменениями их молекулярных состояний и с переменой формы движения, при которой во всех случаях – по
крайней мере на одной из обеих сторон – вступают и действие молекулы.
Здесь каждое изменение есть переход количества в качество – следствие
количественного изменения присущего телу или сообщенного ему количества движения какой-нибудь формы.
«Так, например, температура воды не имеет на первых порах никакого значения по отношению к ее капельножидкому состоянию; но в дальнейшем, при увеличении или уменьшении температуры жидкой воды
наступает момент, когда это состояние сцепления изменяется и вода превращается – в одном случае в пар, в другом – в лед» (Гегель, «Энциклопедия», Полное собрание сочинений, том VI, с. 217). Так, необходим определенный минимум силы тока, чтобы платиновая проволока электрической лампочки накаливания раскалилась до свечения; так, у каждого металла имеется своя температура свечения и плавления; так, у каждой жид-
51
кости имеется своя определенная, при данном давлении, точка замерзания
и кипения, – поскольку мы в состоянии при наших средствах добиться соответствующей температуры; так, наконец, и у каждого газа имеется своя
критическая точка, при достижении которой давление и охлаждение превращают его в капельножидкое состояние. Одним словом, так называемые
константы физики в значительной своей части суть не что иное, как обозначения узловых точек, где количественное прибавление или убавление
движения вызывает качественное изменение в состоянии соответствующего тела, – где, следовательно, количество переходит в качество. <...>
Этот же самый закон подтверждается на каждом шагу в биологии
и в истории человеческого общества, но мы ограничимся примерами из
области точных наук, ибо здесь количества могут быть точно измерены
и прослежены.
МАТЕРИЯ, ДВИЖЕНИЕ, ПРОСТРАНСТВО, ВРЕМЯ
П. А. Гольбах19
Движение – это усилие, с помощью которого какое-нибудь тело из-
меняет или стремится изменить местоположение, т. е. последовательно
вступить в соответствие с различными частями пространства или же изменить свое расстояние по отношению к другим телам. Одно лишь движение устанавливает отношения между нашими органами и телами, находящимися внутри или вне нас; лишь по сообщаемым нам этими телами
движениям мы узнаем об их существовании, судим, об их свойствах, отличаем их друг от друга, распределяем их по разным классам.
Разнообразные существа, субстанции или тела, совокупность которых
составляет природу, будучи сами следствиями известных сочетаний, или
19
Гольбах П. А. Система природы // Избранные произведения в двух томах. М.: Со-
циально-экономической литературы, 1963. Т.1. С. 68, 72, 75, 84–85.
52
причин, в свою очередь становятся причинами. Причина – это тело или
явление природы (etre), приводящее в движение другое тело или производящее в нем какое-нибудь изменение. Следствие – это изменение, произведенное каким-нибудь телом в другом теле при помощи движения. <...>
Все во вселенной находится в движении. Сущность природы заключается в том, чтобы действовать; если мы станем внимательно рассматривать ее части, то увидим, что среди них нет ни одной, которая находилась
бы в абсолютном покое. Те, которые представляются нам лишенными
движения, находятся в действительности лишь в относительном или кажущемся покое. Они испытывают столь неуловимые и малые движения,
что мы не можем заметить их изменений. <...>
Одним словом, дополняемое размышлением наблюдение должно убедить нас в том, что все в природе находится в непрерывном движении; что
нет ни одной ее части, которая пребывала бы в настоящем покое; наконец,
что природа представляет собой действующее целое, которое перестало бы
быть природой, если бы не действовало, и в котором при отсутствии движения ничто не могло бы происходить, сохраняться, действовать. Итак,
идея природы необходимым образом заключает в себе идею движения. Но,
спросят нас: откуда эта природа получила свое движение? Мы ответим, что
от себя самой, ибо она есть великое целое, вне которого ничто не может
существовать. Мы скажем, что движение – это способ существования
(fac on d'etre), необходимым образом вытекающий из сущности материи;
что материя движется благодаря собственной энергии; что она обязана своим движением внутренне присущим ей силам; что разнообразие ее движений и вытекающих отсюда явлений происходит от различия свойств, качеств, сочетаний, первоначально заключающихся в разнообразных первичных веществах, совокупностью которых является природа. <...>
Мы не знаем элементов тел, но знаем некоторые из их свойств или
качеств и отличаем друг от друга различные вещества по тем впечатлениям, или изменениям, которые они вызывают в наших чувствах, то есть по
различным движениям, порождаемым в нас их присутствием. Таким обра-
53
зом, мы обнаруживаем в телах протяжение, подвижность, делимость,
твердость, тяжесть, силу инерции. Из этих общих и первичных свойств
вытекают другие: плотность, фигура, цвет, вес и т. д. Таким образом, по
отношению к нам материя вообще есть все то, что воздействует какимнибудь образом на наши чувства, а качества, приписываемые нами различным веществам (matiéres), основываются на различных впечатлениях,
или изменениях, производимых в нас этими веществами.
Ф. Энгельс20
До г-на Дюринга материалисты говорили о материи и движении. Г-н
Дюринг сводит движение к механической силе, как к его якобы основной
форме, и тем лишает себя возможности понять действительную связь
между материей и движением, которая, впрочем, была неясна и всем
прежним материалистам. Между тем дело – это довольно просто. Движение есть способ существования материи. Нигде и никогда не бывало и не
может быть материи без движения. Движение в мировом пространстве,
механическое движение менее значительных масс на отдельных небесных
телах, колебание молекул в качестве теплоты или в качестве электрического или магнитного тока, химическое разложение и соединение, органическая жизнь – вот те формы движения, в которых – в одной или в нескольких сразу – находится каждый отдельный атом вещества в мире
в каждый данный момент. Всякий покой, всякое равновесие только относительны, они имеют смысл только по отношению к той или иной определенной форме движения. Так, например, то или иное тело может находиться на Земле в состоянии механического равновесия, т. е. в механическом смысле – в состоянии покоя, но это нисколько не мешает тому, чтобы данное тело принимало участие в движении Земли и в движении всей
20
Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М: Издательство политической литературы, 1988.
С. 55–56.
54
солнечной системы, как это ничуть не мешает его мельчайшим физическим частицам совершать обусловленные его температурой колебания или
же атомам его вещества – совершать тот или иной химический процесс.
Материя без движения так же немыслима, как и движение без материи.
Движение поэтому так же несотворимо и неразрушимо, как и сама материя – мысль, которую прежняя философия (Декарт) выражала так: количество имеющегося в мире движения остается всегда одним и тем же.
Следовательно, движение не может быть создано, оно может быть только
перенесено. Когда движение переносится с одного тела на другое, то, поскольку оно переносит себя, поскольку оно активно, его можно рассматривать как причину движения, поскольку это последнее является переносимым, пассивным.
И. Кант21
То в явлении, что соответствует ощущениям, я называю его материей,
а то, благодаря чему многообразное в явлении (das Mannigfaltige der
Erscheinung) может быть упорядочено определенным образом, я называю формой явления. Так как то, единственно в чем ощущения могут быть
упорядочены и приведены в известную форму, само в свою очередь не
может быть ощущением, то, хотя материя всех явлений дана нам только
а posteriori, форма их целиком должна для них находиться готовой
в нашей душе а priori и потому может рассматриваться отдельно от всякого ощущения. <...>
a. Пространство вовсе не представляет свойства каких-либо вещей
самих по себе, а также не представляет оно их в их отношении друг к другу, иными словами, оно не есть определение, которое принадлежало бы
самим предметам и оставалось бы даже в том случае, если отвлечься от
всех субъективных условий созерцания. В самом деле, ни абсолютные, ни
21
Кант И. Критика чистого разума. М.: Эксмо, 2016. С. 63–64, 68–69, 73–74, 87.
55
относительные определения нельзя созерцать раньше существования вещей, которым они присущи, т. е. нельзя созерцать их а priori.
b. Пространство есть не что иное, как только форма всех явлений
внешних чувств, т. е. субъективное условие чувственности, при котором
единственно и возможны для нас внешние созерцания. Так как восприимчивость субъекта, способность его подвергаться воздействию предметов
необходимо предшествует всякому созерцанию этих объектов, то отсюда
понятно, каким образом форма всех явлений может быть дана в душе
раньше всех действительных восприятий, следовательно, а priori; понятно
и то, каким образом она, как чистое созерцание, в котором должны быть
определены все предметы, может до всякого опыта содержать принципы
их отношений друг к другу. <...>
a. Время не есть нечто такое, что существовало бы само по себе или
было бы присуще вещам как объективное определение и, стало быть,
оставалось бы, если отвлечься от всех субъективных условий созерцания
вещей. В самом деле, в первом случае оно было бы чем-то таким, что могло бы быть действительным даже без действительного предмета. Во втором же случае, будучи определением или порядком, присущим самим вещам, оно не могло бы предшествовать предметам как их условие и не
могло бы познаваться а priori и быть созерцаемым а priori посредством
синтетических положений. Напротив, априорное знание и созерцание
вполне возможны, если время есть не что иное, как субъективное условие,
при котором единственно имеют место в нас созерцания. В таком случае
эту форму внутреннего созерцания можно представить раньше предметов,
стало быть, а priori.
b. Время есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т. е. созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния. В самом деле, время не
может быть определением внешних явлений: оно не принадлежит ни
к внешнему виду, ни к положению и т. п.; напротив, оно определяет отношение представлений в нашем внутреннем состоянии. Именно потому,
что это внутреннее созерцание не имеет никакой внешней формы, мы ста-
56
раемся устранить и этот недостаток с помощью аналогий и представляем
временную последовательность с помощью бесконечно продолжающейся
линии, в которой многообразное составляет ряд, имеющий лишь одно измерение, и заключаем от свойств этой линии ко всем свойствам времени,
за исключением лишь того, что части линии существуют все одновременно, тогда как части времени существуют друг после друга. Отсюда ясно
также, что представление о времени само есть созерцание, так как все его
отношения можно выразить посредством внешнего созерцания.
c. Время есть априорное формальное условие всех явлений вообще.
Пространство как чистая форма всякого внешнего созерцания ограничено
как априорное условие лишь внешними явлениями. Другое дело – время.
Так как все представления, все равно, имеют ли они своим предметом
внешние вещи или нет, принадлежат сами по себе как определения нашей
души к внутреннему состоянию, которое подчинено формальному условию внутреннего созерцания, а именно времени, то время есть априорное
условие всех явлений вообще: оно есть непосредственное условие внутренних явлений (нашей души) и тем самым косвенно также условие
внешних явлений. Если я могу сказать а priori, что все внешние явления
находятся в пространстве и а priori определены согласно отношениям пространства, то, опираясь на принцип внутреннего чувства, я могу сказать
в совершенно общей форме, что все явления вообще, т. е. все предметы
чувств, существуют во времени и необходимо находятся в отношениях
времени. <...>
Когда я говорю, что как созерцание внешних объектов, так и самосо-
зерцание души в пространстве и времени представляет нам эти объекты
так, как они действуют на наши чувства, т. е. так, как они являются, я этим
вовсе не хочу сказать, будто эти предметы суть лишь видимость. В явлении
объекты и даже свойства, которые мы им приписываем, всегда рассматриваются как нечто действительно данное, но поскольку эти свойства зависят
только от способа созерцания субъекта в отношении к нему данного предмета, то мы отличаем предмет как явление от того же предмета как объек-
57
та самого по себе. Так, я вовсе не утверждаю, что тела только кажутся существующими вне меня или что душа только кажется данной в моем самосознании, когда я говорю, что качество пространства и времени, сообразно
с которым как условием их существования я их полагаю, зависит от моего
способа созерцания, а не от этих объектов самих по себе.
КОНКРЕТНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР НАУЧНОЙ КАРТИНЫ МИРА
И. Пригожин22
Прежде всего, спросим себя: почему именно сегодня в естествознании
заговорили о нестабильности, тогда как прежде господствовала точка зрения детерминизма? Дело в том, что идея нестабильности не только в каком-то смысле теоретически потеснила детерминизм, она, кроме того,
позволила включить в поле зрения естествознания человеческую деятельность, дав, таким образом, возможность более полно включить человека
в природу. Соответственно, нестабильность, непредсказуемость и, в конечном счете, время как сущностная переменная стали играть теперь немаловажную роль в преодолении той разобщенности, которая всегда существовала между социальными исследованиями и науками о природе.
В чем, однако, смысл тех изменений, которые произошли (в интересующем нас плане) в отношениях человека к природе? В детерминистском
мире природа поддается полному контролю со стороны человека, представляя собой инертный объект его желаний. Если же природе, в качестве
сущностной характеристики, присуща нестабильность, то человек просто
обязан более осторожно и деликатно относиться; к окружающему его миру, – хотя бы из-за неспособности однозначно предсказывать то, что произойдет в будущем.
22
Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6.
С. 46–52.
58
Далее, принимая в науке идею нестабильности, мы достигаем тем самым и более широкого понимания существа самой науки. Мы начинаем
понимать, что западная наука, в том виде, как она до недавних пор существовала, обусловлена культурным контекстом XVII в. – периода зарождения современного естествознания и что эта наука ограничена. <...>
Для того, чтобы понять идущие в современной науке процессы, необходимо принять во внимание, что наука – культурный феномен, складывающийся в определенном культурном контексте. Иллюстрацией этому
может служить, например, дискуссия между Лейбницем и Кларком, представлявшим в их споре взгляды Ньютона. Лейбниц упрекает Ньютона
в том, что его представление об универсуме предполагает периодическое
вмешательство Бога в устройство мироздания ради улучшения функционирования последнего. Ньютон, по его мнению, недостаточно почитает
Бога, поскольку искусность Верховного Творца у него оказывается ниже
даже искусности часовщика, способного раз и навсегда сообщить своему
механизму движение и заставить его работать без дополнительных переделок. <...>
Высказанные Лейбницем утверждения принадлежат к базовому уровню идеологии классической науки, сделавшей именно устойчивый маятник объектом научного интереса, – неустойчивый маятник в контексте
этой идеологии предстает как неестественное образование, упоминаемое
только в качестве любопытного курьеза (а по возможности вообще исключаемое из научного рассмотрения). Но изложенная концепция вечности грешила тем, что в ней не оставалось места для уникальных событий
(впрочем, и в ньютоновском подходе не было места для новаций). Материя, согласно этой концепции, представляет собой вечно движущуюся
массу, лишенную каких бы то ни было событий и, естественно, истории.
История же, таким образом, оказывается вне материи. Так исключение нестабильности, обращение к детерминизму и отрицание времени породили
два противоположных способа видения универсума:
59
− универсум как внешний мир, являющийся в конечном счете регу-
лируемым автоматом (именно так и представлял его себе Лейбниц), находящимся в бесконечном движении;
− универсум как внутренний мир человека, настолько отличающийся
от внешнего, что это позволило Бергсону сказать о нем: «Я полагаю, что
творческие импульсы сопровождают каждое мгновение нашей жизни».
Действительно, любые человеческие и социальные взаимодействия,
а также вся литературная деятельность являются выражением неопределенности в отношении будущего. Но сегодня, когда физики пытаются
конструктивно включить нестабильность в картину универсума, наблюдается сближение внутреннего и внешнего миров, что, возможно, является
одним из важнейших культурных событий нашего времени. <...>
Разумеется, введение нестабильности является результатом отнюдь не
только идеологических особенностей истории науки XX в. Оно стало реальность лишь благодаря сочетанию ряда собственно научных экспериментальных и теоретических открытий. Это, во-первых, открытие неравновесных структур, которые возникают как результат необратимых процессов и в которых системные связи устанавливаются сами собой; это, вовторых, вытекающая из открытия неравновесных структур идея конструктивной роли времени; и, наконец, это появление новых идей относительно
динамических, нестабильных систем, – идей, полностью меняющих наше
представление о детерминизме.
В 1986 г. сэр Джеймс Лайтхил, ставший позже президентом Международного союза чистой и прикладной математики, сделал удивительное
заявление: он извинился от имени своих коллег за то, что «в течение трех
веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 г., что этот детерминизм является ошибочной позицией».
Не правда ли, крайне неожиданное заявление? Мы все совершаем
ошибки и каемся в них, но есть нечто экстраординарное в том, что кто-то
60