Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
ского, по-видимому, происходят от того, что не учитывается сторона сознания. Возьмем, например, ту же память. На уровне воспроизведения запомненный факт является фактом сознания постольку, поскольку осознающий субъект может эксплицировать при этом факт запоминания. Факт
свершения события, о котором идет речь, факт запоминания и факт воспоминания – это факты, относящиеся к психическому процессу памяти.
Но когда они выступают на уровне их корреляции в едином потоке, то они
уже не могут рассматриваться только объектно. И тогда это уже дает нам
основание говорить о сознании. То есть взятые отдельно «запоминание»
и «воспоминание» суть объективно случившееся в научном смысле этого
слова, а их корреляция есть какое-то «нечто», в котором нет различия
между «как» и «что». И это «нечто» действует как некоторая интегральная
«сознательная сила», но сознательная только в том смысле, что нечто, что
с ней происходит, нами осознается не только как факт. Она не есть буквально «сила сознания», потому что для того, чтобы говорить о сознании,
мы должны были бы перейти от метатеории к теории.
ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОЗНАНИЯ.
СТРУКТУРА И ФУНКЦИИ СОЗНАНИЯ
К. Э. Циолковский34
Я – чистейший материалист. Ничего не признаю, кроме материи.
В физике, химии и биологии я вижу одну механику. Весь космос только
бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что граничит с произволом, неожиданностью и случайностью, она дает иллюзию
свободной воли сознательных существ. Хотя, как мы увидим, все периодично, но ничто и никогда строго не повторяется. Способность организмов ощущать приятное и неприятное я называю чувствительностью. Заме-
34
Циолковский К. Э. Монизм Вселенной // Циолковский К. Э. Грезы о земле и небе:
Научно-фантастические произведения. Тула : Приокское кн. изд-во. С. 276–279.
81
тим это, так как под этим словом часто подразумевают отзывчивость
и того не могут сделать. Они только бегут от того, что им вредн
(в живом – рефлексы). Отзывчивость – совсем другое. Отзывчивы все тела
космоса. Так, все тела изменяются в объеме, форме, цвете, крепости, прозрачности и всех других свойствах в зависимости от температуры, давления, освещения и вообще воздействия других тел. Мертвые тела даже
иногда отзывчивее живых. Так, термометр, барометр, гигроскоп и другие
научные приборы гораздо отзывчивее человека. Отзывчива всякая частица
вселенной. Мы думаем, что она также чувствительна. Объяснимся. Из известных нам животных чувствительнее всех человек. Остальные известные животные тем менее чувствительны, чем организация их ниже. Растения чувствительны еще менее. Это – непрерывная лестница. Она не кончается и на границе живой материи, потому что этой границы нет. Она искусственна, как и все границы. Чувствительность высших животных мы
можем назвать радостью и горем, страданием и восторгом, приятностью
и неприятностью. Ощущения низших животных не так сильны. Мы не
знаем их названия и не имеем о них представления. Тем более непонятны
нам чувства растений и неорганических тел. Сила их чувствительности
близка к нулю. Говорю на том основании, что со смертью, или переходом
органического в неорганическое чувствительность прекращается. Если
она прекращается в обмороке, благодаря остановке сердца, то тем более
она исчезает при полной разрухе живого. Чувство исчезает, но отзывчивость остается и у мертвого тела, только она становится менее интенсивной и доступной более для ученого, чем для среднего человека. Человек
может описать свои радости и муки. Мы ему верим, что он чувствует, как
и мы (хотя на то нет точных доказательств. Интересный пример веры
в ненаучное). Высшие животные своим криком и движениями заставляют
нас догадываться, что их чувства подобны нашим. Но низшие существа
о (Тро-
пизм). Растения же часто и того не могут совершить. Значит ли из этого,
что они ничего не ощущают? Неорганический мир тоже ничего о себе не
в силах сообщить, но и это еще не означает, что он не обладает низшею
82
формою чувствительности. Только степень чувствительности разных частей вселенной различная и непрерывно меняется от нуля до неопределенно большой величины (в высших существах, т. е. более совершенных,
чем люди. Они получаются от людей же или находятся на других планетах). Все непрерывно и все едино. Материя едина, также ее отзывчивость
и чувствительность. Степень же чувствительности зависит от материальных сочетаний. Как живой мир по своей сложности и совершенству представляет непрерывную лестницу, нисходящую до «мертвой» материи, так
и сила чувства представляет такую же лестницу, не исчезающую даже на
границе живого. Если не прекращается отзывчивость, явление механическое, то почему прекратится чувствительность – явление, неправильно
называемое психическим, т. е. ничего общего с материей не имеющим.
(Мы этому слову придаем материальность.) И те, и другие явления идут
параллельно, согласно и никогда не оставляют ни живое, ни мертвое. Хотя, с другой стороны, количество ощущения у мертвого так мало, что мы
условно или приблизительно можем считать его отсутствующим. Если на
черную бумагу упадет белая пылинка, то это еще не будет основанием
называть ее белой. Белая пылинка и есть эта чувствительность «мертвого». В математическом же смысле вся вселенная жива, но сила чувствительности проявляется во всем блеске только у высших животных. Всякий
атом материи чувствует сообразно окружающей обстановке. Попадая
в высокоорганизованные существа, он живет их жизнью и чувствует приятное и неприятное, попадая в мир неорганический, он как спит, находится в глубоком обмороке, в небытии. Даже в одном животном, блуждая по
телу, он живет то жизнью мозга, то жизнью кости, волоса, ногтя, эпителия
и т. д. Значит, он то мыслит, то живет подобно атому, заключенному
в камне, воде или воздухе. То он спит, не сознавая времени, то живет моментом, как низшие существа, то сознает прошедшее и рисует картину
будущего. Чем выше организация существа, тем это представление о будущем и прошедшем простирается дальше. Я не только материалист, но
и панпсихист, признающий чувствительность всей вселенной. Это свой-
83
ство я считаю неотделимым от материи. Все живо, но условно мы считаем
живым только то, что достаточно сильно чувствует. Так как всякая материя всегда, при благоприятных условиях, может перейти в органическое
состояние, то мы можем условно сказать, что неорганическая материя
в зачатке (потенциально) жива.
А. Шопенгауэр35
Кроме рассмотренных до сих пор представлений, которые по своему
составу, с точки зрения объекта, могут быть сведены ко времени, пространству и материи, а с точки зрения субъекта – к чистой чувственности
и рассудку, кроме них, исключительно в человеке между всеми обитателями земли, присоединилась еще другая познавательная способность,
взошло совсем новое сознание, которое очень метко и проницательно
названо рефлексией. Ибо это – действительно отражение, нечто производное от наглядного познания, но получившее характер и свойства, вполне
отличные от него, не знающее его форм; даже закон основания, который
господствует над каждым объектом, является здесь совсем в другом виде.
Это новое, возведенное в высшую степень познание, это абстрактное отражение всего интуитивного в отвлеченном понятии разума – и является
единственно тем, что сообщает человеку ту обдуманность, которая так
безусловно отличает его сознание от сознания животных и благодаря которой все его земное странствие столь непохоже на странствие его неразумных собратий. Одинаково сильно превосходит он их и мощью, и страданиями. Они живут только в настоящем, он, сверх того, одновременно
и в будущем, и в прошлом. Они удовлетворяют потребности минуты, он
искусственными мерами печется о своем будущем и даже о том времени,
до которого не сможет дожить. Они находятся в полной власти минутного
35
Шопенгауэр А. Собрание сочинений: в 6 т. Т.1: Мир как воля и представление. М.:
ТЕРРА-Книжный клуб; Республика. 1999. С.45–46
84
впечатления, под действием наглядного мотива, им руководят абстрактные понятия, независимые от настоящего. Вот почему он выполняет обдуманные замыслы или поступает сообразно своим правилам, невзирая на
окружающие обстоятельства и случайные впечатления минуты; вот почему он в состоянии, например, спокойно делать искусственные приготовления к собственной смерти, может притворяться до неузнаваемости
и уносить свою тайну в могилу; он властен, наконец, совершать действительный выбор между несколькими мотивами, ибо последние, существуя
рядом в сознании, только in abstracto могут быть опознаны как исключающие один другой и состязаться друг с другом в своей власти над волей,
а вслед за этим более сильный мотив получает перевес и становится обдуманным решением воли, верным признаком возвещая о себе в этом качестве. Животное, наоборот, в своих действиях определяется впечатлением
минуты, только страх предстоящего понуждения может укротить его желание, пока, наконец, этот страх не обратится в привычку и не будет определять животного уже в качестве таковой: это и есть дрессировка. Животное ощущает и созерцает; человек, сверх того, мыслит и знает; оба они хотят. Животное передает о своем ощущении и настроении посредством телодвижений и звуков; человек сообщает другому свои мысли посредством
языка или посредством языка скрывает свои мысли. Язык – первое создание и необходимое орудие его разума, поэтому по-гречески и поитальянски язык и разум обозначается одним и тем же словом: о λόγος, il
discorso. Немецкое слово Vernunft (разум) происходит от vernehmen (внимать), которое не синоним слова horen (слышать), а означает сознательное
восприятие мыслей, передаваемых словами. Только с помощью языка разум осуществляет свои важнейшие создания: солидарную деятельность
многих индивидов, целесообразное сотрудничество многих тысяч, цивилизацию, государство; далее, только с помощью языка творит он науку,
сохраняет прежний опыт, соединяет общее в одно понятие, учит истине,
распространяет заблуждение, рождает мышление и художественное творчество, догматы и предрассудки. Животное узнает смерть лишь в самой
85
смерти; человек сознательно приближается с каждым часом к своей смерти, и это иногда вызывает тревожное раздумье о жизни даже у того, кто
еще не постиг в самой жизни этого характера вечного уничтожения. Главным образом поэтому человек и создал себе философию и религию; но
было ли когда-нибудь плодом одной из них то, что мы по справедливости
выше всего ценим в его деяниях, а именно, свободная добродетель и благородство помыслов, – это неизвестно. Наоборот, как несомненные порождения обоих, свойственные им одним, как продукты разума на этом
пути встают перед нами удивительные, причудливейшие мнения философов разных школ и странные, иногда даже жестокие обряды жрецов различных религий.
ПРОБЛЕМА МОДЕЛИРОВАНИЯ ИДЕАЛЬНОГО.
ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ (ИИ)
Х. Дрефус36
Теперь мы подготовлены к тому, чтобы объединить в одно целое все
многообразие философских соображений, касающихся ограниченных
возможностей «искусственного интеллекта». Введенное нами разделение
области «искусственного интеллекта» в широком смысле на две части – на
моделирование процессов познания и «искусственный интеллект» в собственном смысле (ИИ) – позволило нам рассмотреть два отдельных, но
взаимосвязанных вопроса: 1) Действительно ли человек «в процессе переработки информации» следует некоторым формальным правилам, подобно цифровой машине? и 2) Может ли поведение человека, независимо от
того, как оно возникает, быть описано средствами какого-либо формализма, допускающего реализацию с помощью цифрового устройства?
36
Дрейфус Х. Чего не могут вычислительные машины. Критика искусственного ра-
зума. М.: Издательство «Прогресс», 1978. С.258–265.
86
Обсуждая эти вопросы, мы пришли к выводу, что, во-первых, данные
описательного или феноменологического характера – если подходить
к ним с позиций, свободных от предрассудков традиционной философии,
– указывают на то, что в разумном поведении любого рода принимают
участие непрограммируемые способности человека. Более того, мы показали, что все эмпирические соображения, приводимые в защиту противоположного взгляда, с методологической точки зрения не выдерживают
критики.
Таким образом, в той мере, в какой вопрос о возможности создания
искусственного интеллекта представляет собой вопрос эмпирический,
можно, по-видимому, утверждать, что появление в процессе дальнейшей
работы сколько-нибудь значительных результатов в области моделирования процессов познания и «искусственного интеллекта» (в собственном
смысле) в высшей степени маловероятно. Таким образом, если исследователи, работающие в области «искусственного интеллекта» в широком
смысле, несмотря на все трудности, все-таки считают свой оптимизм
оправданным, то бремя доказательства целиком ложится на их плечи; они
должны доказать, что вопреки этим эмпирическим трудностям должен существовать некоторый путь, ведущий к построению такого интеллекта.
Однако в данном случае априорная сторона вопроса о достижимости искусственного интеллекта еще более уязвима, чем эмпирическая. Те самые
доводы, которые, по предположению, должны свидетельствовать в пользу
того, что формализация, несомненно, возможна, оказываются либо непоследовательными, либо противоречащими сами себе и оборачиваются доказательством того, что без поддержки определенных в высшей степени
малоправдоподобных эмпирических предпосылок провести формализацию
невозможно. Таким образом, априорные доводы в пользу формализации
оказываются доводами против – доводами, говорящими о невозможности
«моделирования процесса познания» и «искусственного интеллекта».
Рассмотрим эти доводы более подробно. Обсуждая моделирование
процесса познания, мы обнаружили, что в таких играх, как шахматы, в та-
87
ких процессах, как решение сложных задач, распознавание подобия и фамильного сходства, в метафорическом использовании языковых средств,
так же как в тех случаях употребления языка, которые нам кажутся странными или грамматически неправильными, – во всех этих случаях как сам
человек, так и анализирующий его действия наблюдатель согласны с тем,
что, по всей видимости, соответствующее поведение не подчиняется правилам. Наоборот, создается впечатление, что в таком поведении человек
пользуется глобально воспринимаемой им организацией, прагматическим
различением существенных и несущественных операций, обращением
к парадигме, а при передаче смысла некоторого высказывания другому лицу – обращением к разделяемому обоими участниками чувству ситуации.
Разумеется, вся эта упорядоченная, но, очевидно, не правило-образная
деятельность могла бы, тем не менее, оказаться результатом подсознательного следования правилам. Однако если попытаться в качестве некоторого философского предположения развить гипотезу, согласно которой
всякое поведение обязательно следует понимать как возникающее в результате применения некоторого набора правил, то мы сталкиваемся с не
имеющим конца процессом обращения к правилам, к правилам применения правил и т. п. – с регрессом в бесконечность. Этот процесс не может
завершиться обращением к обычным фактам, потому что, согласно исходному утверждению, сами факты всегда узнаются и интерпретируются
в свою очередь по некоторым правилам.
Чтобы избавиться от трудностей, связанных с этим «регрессом в бес-
конечность», можно ввести предположение, что изначальные данные
представляют собой входные потоки энергии, которые всегда допускают
выражение в численном виде и обработку в соответствии с некоторым
правилом. По-видимому, к этому сводится точка зрения Дж. Фодора.
Утверждение, согласно которому поступающая на входы энергия преобразуется, проходя последовательность операций, представляющую собой
нечто вроде программы для машины дискретного действия, нельзя назвать
невразумительным, однако – по признанию самого Фодора – для этого
88
требуется невероятно сложный формализм, который пока что никому не
удалось ни обнаружить, ни изобрести. Пока у нас нет никаких эмпирических или априорных доводов в пользу того, что такой формализм для описания преобразования физических входных сигналов существует (или
должен существовать); эмпирические данные свидетельствуют о том, что
мозг функционирует подобно аналоговой вычислительной машине. Учитывая все это, приходится заключить, что нет никаких оснований полагать
(но есть все основания сомневаться), будто обработка физических входных сигналов в мозгу человека может быть представлена в виде программы для цифровой вычислительной машины.
Если мы хотим избежать «регресса в бесконечность», проистекающего из незавершимости процесса введения правил, правил о правилах, правил о правилах правил и т. д., нам остается единственный выход – изменить исходный тезис и заявить, что на самом низшем уровне правила
применяются автоматически, без использования каких-либо инструкций.
Но это ведет к затруднениям двоякого рода. Во-первых, раз уж произведено описанное выше ослабление априорного тезиса (гласящего, что всякое
поведение обязательно подчиняется тем или иным инструкциям), мы можем с тем же успехом утверждать, что и на любом уровне поведение, требующее умений, навыков и мастерства, не должно основываться на подсознательном следовании инструкциям, так что надлежит вообще отбросить
аргумент, согласно которому – в противоречие с феноменологическими
данными – испытуемый обязательно следует правилам. Во-вторых, если,
тем не менее, кто-нибудь возьмется настаивать на том, что обязательно
существует изначальный уровень неинтерпретируемых фиксированных
характеристик и что эти фиксированные характеристики не являются ни
физическими входными сигналами, ни обычными объектами, то ничего не
остается, кроме как предположить, что они должны представлять собой
лишенные содержания «кванты» информации о человеческом мире. Так
мы приходим к понятию «информации, содержащейся в раздражителе»,
чувственным или мгновенным снимкам, введенным У. Ниссером. Однако
89
априорное понятие информации, несомой стимулом, оказывается совершенно непонятным. Все, что мы имеем с эмпирической точки зрения, –
это, с одной стороны, непрерывные физические входные сигналы, поступающие в организм, а с другой – мир обычных объектов, данный воспринимающему субъекту. Ни одному специалисту по психологии процессов
познания не удалось дать определение какого-нибудь третьего вида входных сигналов, лежащего где-то между этими двумя и дающего возможность выделить те изначальные «биты» информации, к которым должны
применяться правила. Все предложенные до сих пор определения на поверку оказываются несуразной смесью физических описаний, производимых в терминах энергии, и феноменологических описаний, которые даются в терминах непосредственных чувственных данных, для которых невозможно дать строгое определение.
Таким образом, с психологической точки зрения, утверждение, согласно которому разумное поведение может, вопреки очевидным свидетельствам противного, осуществляться посредством применения тех или
иных фиксированных формальных правил (как это имеет место в цифровой вычислительной машине), «не работает», поскольку при этом возникает бесконечный процесс введения правил применения правил. Ни обращение к понятию физического входного сигнала (применение которого
оказывается невозможным), ни использование понятия входного стимула
(для которого не удается найти подходящего определения) не могут
устранить этот «регресс в бесконечность».
Несмотря на то, что ни психология, ни последние достижения в области вычислительных систем не дают достаточных эмпирических оснований
надеяться на успех, исследователи, работающие над проблемой «искусственного интеллекта», – так же как специалисты, разрабатывающие модели процессов познания, – уверены в том, что формализация разумного поведения возможна. Четкой формулировки их доводов обнаружить не удается; по всей видимости, они основываются на онтологическом допущении,
согласно которому мир может быть разложен на независимые друг от друга
90