Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Человек и мир. Хрестоматия.pdf
Сенека
А чтобы прогнать голод и жажду, тебе нет нужды
107
Упорно продолжай то, что начал, и поспеши сколько можешь, чтобы
подольше наслаждаться совершенством и спокойствием твоей души. Есть
наслаждение и в том, чтобы совершенствовать ее, чтобы стремиться к спокойствию; но совсем иное наслаждение ты испытаешь, созерцая дух, свободный от порчи и безупречный. <…> Сделай же свою жизнь приятной,
оставив всякую тревогу о ней. Никакое благо не принесет радости обладателю, если он в душе не готов его утратить, и всего безболезненней утратить то, о чем невозможно жалеть, утратив. Поэтому укрепляй мужеством
и закаляй свой дух против того, что может произойти даже с самыми могущественными. <…>
обивать надменные пороги, терпеть хмурую спесь или оскорбительную
приветливость, нет нужды пытать счастье в море или идти следом за войском. То, чего требует природа, доступно и достижимо, потеем мы лишь
ради избытка. <…> А то, чего с нас довольно, у нас под рукой. Кому
и в бедности хорошо, тот богат. <…>
В старину был обычай, сохранившийся вплоть до моего времени, –
начинать письмо словами: «Если ты здоров, это хорошо, а я здоров». Нам
же правильнее сказать: «Если ты занимаешься философией, это хорошо».
Потому что только в ней – здоровье, без нее больна душа, и тело <… >
Из всех твоих благ заботься о том, которое, старея, становится лучше.
Я вовсе не велю тебе все время сидеть над книгами и дощечками: и душе
нужно дать роздых, но так, чтобы она не расслабилась, а только набралась
сил. <…>
Я знаю, Луцилий, для тебя очевидно, что, не изучая мудрости, нельзя
жить не только счастливо, но даже и сносно, ибо счастливой делает жизнь
совершенная мудрость, а сносной – ее начатки. Но и очевидное нуждается
107
Сенека Л. А. Нравственные письма к Луцилию. М.: Изд-во «Наука», 1977. С. 215–
216.
231
в том, чтобы его глубже усвоили и укрепили постоянным размышлением.
Труднее сохранить честные намерения, чем возыметь их. Нужно быть
упорным и умножать силы усердными занятьями, пока добрая воля не
превратится в добрые нравы… Философия – не лицедейство, годное на
показ толпе, философом надо быть не на словах, а на деле. Она – не для
того, чтобы приятно провести день и без скуки убить время, нет, она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками,
указывает, что следует делать и от чего воздержаться, сидит у руля
и направляет среди пучин путь гонимых волнами. Без нее нет в жизни бесстрашия и уверенности: ведь каждый час случается так много, что нам
требуется совет, которого можно спросить только у нее. <…>
Ободри твоего друга, чтобы он всем своим благородным сердцем пре-
зирал хулящих его за то, что он избрал безвестность и досуг, что отказался
от почетной должности и, хотя мог подняться выше, предпочел всему покой. С каждым днем им будет все яснее, что он заключил сделку к своей
выгоде. Те, кому завидуют, то и дело меняются: одних вытесняют, другие
падают. Счастье – вещь беспокойная: оно само себе не дает ни отдыха, ни
срока и на множество ладов тревожит наш ум. Каждого оно заставляет за
чем-нибудь гнаться: одних – за властью, других – за роскошью, первых
делая спесивыми, вторых – изнеженными, но губя и тех и этих. <…>
О чем же надо <…> размышлять? О том, что помогает нам против любого
оружия, против всякого врага, – о презрении к смерти. <…> Я прибавлю
еще одно: ни младенцы, ни дети, ни повредившиеся в уме смерти не боятся – и позор тем, кому разум не дает такой же безмятежности, какую дарует глупость.
232
И. Бентам
108
Принцип полезности есть основание настоящего труда, поэтому будет
не лишним в самом начале дать точный и определенный отчет о том, что
понимается здесь под этим принципом. Под принципом полезности понимается тот принцип, который одобряет или не одобряет какое бы то ни было действие, смотря по тому, имеет ли оно (как нам кажется) стремление
увеличить или уменьшить счастье той стороны, об интересе которой идет
дело, или, говоря то же самое другими словами, содействовать или препятствовать этому счастью. Я говорю: какое бы то ни было действие, и потому говорю не только о всяком действии частного лица, но и о всякой мере правительства. <…>
Под полезностью понимается то свойство предмета, по которому он
имеет стремление приносить благодеяние, выгоду, удовольствие, добро
или счастье (все это в настоящем случае сводится к одному), предупреждать вред, страдание, зло или несчастье той стороны, об интересе которой идет речь: если эта сторона есть целое общество, то счастье общества;
если это отдельное лицо, то счастье этого отдельного лица.
И. Кант
109
Нигде в мире, да и нигде вне его, невозможно мыслить ничего иного,
что могло бы считаться добрым без ограничения, кроме одной только
доброй воли. Рассудок, остроумие и способность суждения и как бы иначе ни назывались дарования духа, или мужество, решительность, целеустремленность как свойства темперамента в некоторых отношениях, без
сомнения, хороши и желательны; но они могут стать также в высшей
108
Бентам И. Введение в основания нравственности и законодательства. М.: РОС-
СПЭН, 1998. 416 с.
109
Кант И. Основоположения метафизики нравов // Кант И. Собрание сочинений:
в 8 т. Т. 5. М.: Чоро, 1994. С. 5–330. С. 161, С. 187.
233
степени дурными и вредными, если не добрая воля, которая должна
пользоваться этими дарами природы и отличительные свойства которой
называются поэтому характером. Точно так же дело обстоит и с дарами
счастья. Власть, богатство, почет, даже здоровье и вообще хорошее состояние и удовлетворенность своим состоянием под именем счастья
внушают мужество, а тем самым часто и надменность, когда нет доброй
воли, которая исправляла бы и делала всеобще-целесообразным влияние
этих даров счастья на дух и вместе с тем также и самый принцип действования. Нечего и говорить, что разумному беспристрастному наблюдателю никогда не может доставить удовольствие даже вид постоянного
преуспеяния человека, которого не украшает ни одна черта чистой и доброй воли; таким образом, добрая воля составляет, по-видимому, непременное условие быть достойным счастья. <…>
Все императивы, далее, повелевают или гипотетически, или категори-
чески. Первые представляют практическую необходимость возможного
поступка как средство к чему-то другому, чего желают (или же возможно,
что желают) достигнуть. Категорическим императивом был бы такой, который представлял бы какой-нибудь поступок как объективнонеобходимый сам по себе, безотносительно к какой-либо другой цели.
Так как каждый закон представляет возможный поступок как хоро-
ший и поэтому как необходимый для субъекта, практически определяемого разумом, то все императивы суть формулы определения поступка,
который необходим согласно принципу воли, в каком-либо отношении
доброй. Если же поступок хорош только для чего-то другого как средство, то мы имеем дело с гипотетическим императивом; если он представляется как хороший сам по себе, стало быть как необходимый для
воли, которая сама по себе сообразна с разумом как принципом ее, то
императив – категорический.
Императив говорит, таким образом, какой возможный с моей стороны
поступок был бы хорошим, и представляет практическое правило по отношению к такой воле, которая не совершает непременно поступка только
234
потому, что он хорош, так как отчасти субъект не всегда знает, что поступок хорош, отчасти же, если бы он это и знал, его максимы все же могли
бы противоречить объективным принципам практического разума.
Гипотетический императив, следовательно, говорит лишь, что посту-
пок хорош для какой-нибудь возможной или действительной цели. В первом случае он проблематически-практический, а во втором – ассерторочески-практический принцип. Категорический императив, который признает
поступок сам по себе, безотносительно к какому-нибудь намеренно, т. е.
и без какой-либо другой цели, объективно необходимым, имеет силу аподиктически-практического принципа.
И. Кант
110
Следовательно, хотя в суждении вкуса удовольствие и зависит от эм-
пирического представления и априорно не может быть связано с какимлибо понятием (невозможно априорно определить, будет ли предмет соответствовать вкусу или нет, его надлежит испробовать), удовольствие есть
все-таки определяющее основание этого суждения только вследствие сознания того, что оно покоится на рефлексии и общих, хотя только субъективных, условиях соответствия рефлексии познанию объектов вообще, для
которых форма объекта целесообразна.
Этим и объясняется, почему суждения вкуса по их возможности – по-
скольку она предполагает априорный принцип, также служат предметом
критики, хотя этот принцип не есть ни познавательный принцип для рассудка, ни практический принцип для воли и, следовательно, не есть априорно определяющий принцип.
Восприимчивость к удовольствию, возникающему из рефлексии о фор-
мах вещей (как природы, так и искусства), свидетельствует, однако, не толь-
110
Кант И. Критика способности суждения // Кант И. Собрание сочинений: в 8 т. Т.
5. М.: Чоро, 1994. С. 5–330. С. 32–33, С. 70–71.
235
ко о целесообразности объектов в отношении рефлектирующей способно-
но и в качестве возникшего из духовного чувства к возвышенному, и таким
каждый должен создать в себе самом и, исходя из которой, ему надлежит
сти суждения сообразно понятию природы субъекта, но и наоборот, о целесообразности субъекта по отношению к предметам по их форме и даже бесформенности в силу понятия свободы; и поэтому эстетическое суждение
должно быть отнесено в качестве суждения вкуса не только к прекрасному,
образом критика эстетической способности суждения должна быть разделена на две соответствующие этому главные части. <…>
<…> высший образец, первообраз вкуса, есть лишь идея, которую
судить обо всем, что есть объект вкуса, что служит примером суждения
вкуса и даже о вкусе каждого. Идея означает, собственно говоря, понятие
разума, а идеал – представление о единичном существе как адекватном
идее. Поэтому прообраз вкуса, который основан на неопределенной идее
разума о некоем максимуме, но может быть тем не менее представлен не
посредством понятий, а лишь в единичном изображении, лучше называть
идеалом красоты; мы им, правда, не обладаем, но стремимся создать его
в себе. Однако этот идеал красоты будет лишь идеалом воображения
именно потому, что он основан не на понятиях, а на изображении; способность же изображать есть воображение. Как же мы достигаем подобного
идеала красоты? Априорно или эмпирически? А также: для какого рода
красоты возможен идеал?
Прежде всего следует заметить, что красота, для которой надлежит
искать идеал, должна быть красотой не свободной, а фиксированной понятием объективной целесообразности, следовательно, должна принадлежать объекту не совершенно чистого, а частично интеллектуализированного суждения вкуса. Другими словами, там, где при тех или иных основаниях суждения должен иметь место идеал, в основе должна лежать какая-либо идея разума по определенным понятиям, априорно определяющая цель, на которой основана внутренняя возможность предмета. Мыслить идеал прекрасных цветов, прекрасной меблировки, прекрасного пей-
236
зажа невозможно. Невозможно и представить себе идеал сопутствующей
красоты, обусловленной определенными целями, например, идеал прекрасного дома, прекрасного дерева, прекрасного сада и т. д., вероятно, потому, что цели здесь не вполне определены и фиксированы своим понятием и поэтому целесообразность почти так же свободна, как в свободной
красоте.
В. С. Соловьев
111
Взаимное отношение между нравственною областью и правовою есть
один из коренных вопросов практической философии. Это есть, в сущности, вопрос о связи между идеальным нравственным сознанием и действительною жизнью, от положительного понимания этой связи зависит жизненность и плодотворность самого нравственного сознания. Между идеальным добром и злою действительностью есть промежуточная область
права и закона, служащая воплощению добра, ограничению и исправлению зла. Правом и его воплощением – государством – обусловлена действительная организация нравственной жизни в целом человечестве, и при
отрицательном отношении к праву, как такому, нравственная проповедь,
лишенная объективных посредств и опор в чуждой ей реальной среде,
осталась бы в лучшем случае только невинным пустословием, а само право, с другой стороны, при полном отделении своих формальных понятий
и учреждений от их нравственных принципов и целей потеряло бы свое
безусловное основание и, в сущности, ничем уже более не отличалось бы
от произвола. <…> Нет такого нравственного отношения, которое не могло бы быть правильно и общепонятно выражено в терминах правовых.
<…> Отсюда не следует, конечно, чтобы сферы права и нравственности
совпадали одна с другою и чтобы можно было смешивать этические
111
Соловьев В. С. Оправдание добра. М.: Институт русской цивилизации, Алгоритм,
2012. С. 520–535.
237
и юридические понятия. Неоспоримо только то, что между этими двумя
областями есть положительное и тесное, внутреннее отношение, не позволяющее отрицать одну из них во имя другой. Спрашивается: в чем именно
состоит связь и в чем различие этих двух областей? <…> И нравственный,
и юридический законы относятся, собственно, к внутреннему существу
человека, к его воле, но первый берет эту волю в ее общности и всецелости, а второй – лишь в ее частичной реализации по отношению к извест-
ным внешним фактам, составляющим собственный интерес права, каковы
неприкосновенность жизни и имущества всякого человека и т. д. <…>
Итак, нравственный принцип требует, чтобы люди свободно совершенствовались; но для этого необходимо существование общества; но общество не может существовать, если всякому желающему предоставляется
беспрепятственно убивать и грабить своих ближних; следовательно, принудительной закон, действительно не допускающий злую волю до таких
крайних проявлений, разрушающих общество, есть необходимое условие
нравственного совершенствования и, как такое, требуется самим нравственным началом, хотя и не есть его прямое выражение. Положим, высшая нравственность (с аскетической своей стороны) требует, чтобы я был
равнодушен к тому, что меня убьют, искалечат или ограбят. Но та же высшая нравственность (с альтруистической стороны) не позволяет мне быть
равнодушным к тому, чтобы мои ближние беспрепятственно становились
убийцами и убиенными, грабителями и ограбленными и чтобы общество,
без которого и единичный человек не может жить и совершенствоваться,
подвергалось опасности разрушения. Такое равнодушие было бы явным
признаком нравственной смерти. Требование личной свободы, чтобы оно
могло осуществиться, уже предполагает стеснение этой свободы в той мере, в какой она в данном состоянии человечества несовместима с существованием общества или общим благом. Эти два интереса, противоположные для отвлеченной мысли, но одинаково обязательные нравственно,
в действительности сходятся между собою. Из их встречи рождается пра-
238
во. <…> Таким образом, право естественное становится правом положительным и формулируется с этой точки зрения так: право есть исторически-подвижное определение необходимого принудительного равновесия
двух нравственных интересов – личной свободы и общего блага. <…> Поэтому если какой-нибудь положительный закон идет вразрез с нравственным созданием добра, то мы можем быть заранее уверены, что он не отвечает и существенным требованиям права, и правовой интерес относительно таких законов может состоять никак не в их сохранении, а только в их
правомерной отмене.
Н. Г. Чернышевский
112
Первое и общее значение всех произведений искусства, сказали мы, –
воспроизведение интересных для человека явлений действительной жизни. Под действительною жизнью, конечно, понимаются не только отношения человека к предметам и существам объективного мира, но и внутренняя жизнь человека; иногда человек живет мечтами, – тогда мечты имеют
для него (до некоторой степени и на некоторое время) значение чего-то
объективного; еще чаще человек живет в мире своего чувства; эти состояния, если достигают интересности, также воспроизводятся искусством.
Мы упомянули об этом, чтобы показать, как нашим определением обнимается и фантастическое содержание искусства.
Но мы говорили выше, что, кроме воспроизведения, искусство имеет
еще другое значение – объяснение жизни … В этом смысле искусство ничем не отличается от рассказа о предмете; различие только в том, что искусство вернее достигает своей цели, нежели простой рассказ, тем более
ученый рассказ: под формою жизни мы гораздо легче знакомимся с пред-
112
Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности //
Чернышевский Н. Г. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1986. С. 71–173. С. 164–165.
239
метом, гораздо скорее начинаем интересоваться им, нежели тогда, когда
находим сухое указание на предмет. Романы Купера более, нежели этнографические рассказы и рассуждения о важности изучения быта дикарей,
познакомили общество с их жизнью. Но если все искусства могут указывать новые интересные предметы, то поэзия всегда по необходимости указывает резким и ясным образом на существенные черты предмета. Живопись воспроизводит предмет со всеми подробностями, скульптура также;
поэзия не может обнять слишком много подробностей и, по необходимости выпуская из своих картин очень многое, сосредоточивает наше внимание на удержанных чертах. В этом видят преимущество поэтических картин перед действительностью; но то же самое делает и каждое отдельное
слово со своим предметом: в слове (в понятии) также выпущены все случайные и оставлены одни существенные черты предмета; может быть, для
неопытного соображения слово яснее самого предмета; но это уяснение
есть только ослабление … Предмет или событие в поэтическом произведении может быть удобопонятнее, нежели в самой действительности; но
мы признаем за ним только достоинство живого и ясного указания на действительность, а не самостоятельное значение, которое могло бы соперничествовать с полнотою действительной жизни. …
Существенное значение искусства – воспроизведение того, чем интересуется человек в действительности. Но, интересуясь явлениями жизни,
человек не может, сознательно или бессознательно, не произносить о них
своего приговора; поэт или художник, не будучи в состоянии перестать
быть человеком вообще, не может, если б и хотел, отказаться от произнесения своего приговора над изображаемыми явлениями; приговор этот
выражается в его произведении, – вот новое значение произведений искусства, по которому искусство становится в число нравственных деятельностей человека
240