Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Стихи воспринимались как обращение к невидимому читателю, поэт
хотел быть услышанным, умолял, проклинал, ниспровергал, призывал.
Кажущееся приобщение к «классу» после революции («общие даже
слезы из глаз… сильнее и чище нельзя причаститься к великому чувству
по имени „класс“») сочетались с нотами тоски и опустошенности:
Хорошо у нас
в Стране советов.
Можно жить,
работать можно дружно.
Только вот
поэтов,
к сожаленью, нету,
Впрочем, может,
это и не нужно.
Тот оптимизм («И жизнь хороша, и жить хорошо»), о котором постоянно говорили в работах о послереволюционном В. Маяковском,
звучал скорее как заклинание, надежда – на любовь, на понимание
(«Я хочу быть понят родной страной»).
Вряд ли можно согласиться с В. Влащенко в утверждении, что «муза
Маяковского постоянно кричит о боли за себя и ненависти к другим».
Поэт готов отдать себя «на закланье», взять на себя все зло мира –
«за всех расплачусь, за всех расплачусь».
Мечтая о любви, он отвергал лишь для себя ее счастливый исход:
«Что толку – тебе одному удалось бы?!»
Пытаясь по-новому взглянуть на В. Маяковского, В. Акимов противопоставляет кажущейся «силе», «громадности» ранимость, незащищенность, слабость и отчаяние лирического героя – «в щенке смиренного
львенка». Однако вызывают сомнение выводы критика о «самоупоении
винтика» и параллели с булгаковским Шариковым.
В центре мироздания для В. Маяковского, как писал В Альфонсов,
всегда находился Человек. Человек занял место Бога. Он – и центр
творения, и Творец.
Не однажды отмечались богоборческие мотивы в стихах
В. Маяковского, предельная сила бунта, готовности посягнуть на все святыни, подчеркнутая непочтительность к Всевышнему. «Я думал ты – всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик». Сегодня иначе интерпретируются христианские мотивы Маяковского. Так, И. Макарова
анализирует «Мистерию-Буфф» как вариант романтической модели
131
мира («Русская литература», 1993, № 3). Отношение В. Маяковского
к коммунистическому обществу сравнивается с позицией Достоевского:
мысль о Хрустальном дворце социалистов, где каждый счастлив,
но предпочтительнее оказывается «курятник», в котором можно «по своей глупой воле пожить». Именно в этом ключе прочитывает И. Макарова
финал «Мистерии».
В поэме «Про это» возникает образ мальчика-самоубийцы, внешне
напомнивший Иисуса Христа. Он воспринимается как искупительная
жертва, символ принятия на себя страданий во имя людей.
В будущем поэт хотел видеть не царство сытости, не культ вещей (схема, данная в «Мистерии»), но людское братство. Все картины будущего
в послеоктябрьских произведениях В. Маяковского лишены конкретности. Этот мир «единого человечьего общежития» со вселенским масштабом любви («чтоб всей вселенной шла любовь») рассмотрен в работе
И. Сухих об утопиях В. Маяковского. Раненный злом современной жизни, поэт творит воображаемый мир, относя его то во вполне обозримое
будущее (1979 год – в «Клопе», 2125-й – в «Летающем пролетарии»), то
в далекий XXX век в поэме «Про это». Мольба о воскресении показывает
трагизм земной жизни. В ней он «свое, земное, не дожил, на земле свое
не долюбил». Именно любовь у В. Маяковского – «сердце всего». И в поэзии она – главная: «приказала – подать дней удила. Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное и грозой раскидала дни и дела». Любовь сильнее
чувства долга, она не подчиняется никаким идеологическим соображениям («Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Поди – эту правильность
с Эрфуртской сверь!»). Гиперболизм любовного чувства героя, характерный для раннего творчества, сохраняется и здесь. Как справедливо
писал В. Альфонсов, нельзя свести конфликт «Про это» к столкновению с
бытом, мещанством. Первенствует отрезвляющая встреча с реальностью.
Именно как лирик, а не «горлан-главарь» останется В. Маяковский
в истории русской поэзии.
Чувства братского единения, защищенности человека, отраженные
в «Хорошо!», – подобно лозунгам и плакатам, утверждают желаемое, но
не сущее. Призывы «загнать клячу истории», ускорить течение времени,
«пересмотреть миров основы» призваны были позволить читателю, как
в кинематографе, заглянуть в будущее и отнестись к этому не как к чуду,
а к чудесной реальности.
Маяковский придавал огромное значение «выделке» стиха. Поэзия
была для него освоением жизни. У раннего В. Маяковского исследователи
132
подчеркивают непосредственную связь с живописью. В. Альфонсов писал о том, как поэт-художник сперва словно изображал картину на полотне, а затем описывал ее. Из всех органов чувств В. Маяковский «больше
всего доверял глазу». В поздних произведениях эта «зримость» образов
осталась, но особое значение стало придаваться именно звучащей речи,
ориентированной на слуховое восприятие. Еще в 20-е годы Б. Арватов
назвал В. Маяковского поэтом-оратором. Трагично для него быть неуслышанным, трагично сознание немоты слова.
Глухо.
Вселенная спит,
Положив на лапу
С клещами звезд
Огромное ухо.
Для понимания поэтической системы В. Маяковского крайне важно
разобраться в его метафоризме. Перенос смысла осуществлялся постоянно. Вещи наделялись человеческими свойствами, а чувства овеществлялись. Метафоры как бы стремились к предельному «осуществлению».
Так, нервы не только «шалят», но у них «подкашиваются ноги», а от их
«пляски» обрушивается штукатурка. Лирический герой, ощутив в себе
«зверя», медведем путешествует по нэпманской Москве.
Метафоричны не только отдельные образы, но и произведения
в целом. Так, Р. Дуганов рассматривал «Баню» как пьесу-метафору, приводил объяснения В. Маяковского по поводу образа бани, ни разу не
встретившегося в произведении.
С одной стороны, исследователи отмечают однотипность композиционных схем, конфликтных ситуаций, героев в произведениях
В. Маяковского. С другой – сосуществование «формулированности»,
«логичности», «тезисности» и глубокой лирической исповедальности. Авторы современных работ используют характеристику поэзии
В. Маяковского, данную в статьях М. Цветаевой и Б. Пастернака.
М. Цветаева назвала В. Маяковского «великим поэтом общих мест».
Но и сами «общие места» у него звучали нетрадиционно.
Пророчества соседствовали с шутовством, экспрессивные крики
заглушались иронией. «Легкомысленные» разговоры были возможны
с Солнцем и с Судьбой. Поэзия трактовалась как смертельной опасности
труд, сопоставимый с «добычей радия». Ирония подчеркивала серьезность темы. К примеру, – любовный диалог пароходов на одесском
133
рейде. Обиженный, отвергнутый «Красный Дагестан» сетует на жизнь:
«Все вы, бабы, трясогузки и канальи…» Усмешка усиливает ощущение
несправедливости устройства мира:
У облачка
гримаска на морщинке ротика,
как будто женщина ждала ребенка,
а бог ей кинул кривого идиотика.
Создавая поэтическую картину мира, В. Маяковский воплощал свои
замыслы в самых разных жанрах: он писал трагедии, драмы, фарсы, романтические любовные поэмы, мистерии. В любовной лирике, в эпических полотнах о революции, в сатирических стихах и пьесах – у него
всегда ярко выражено мировосприятие лирического героя. В. Мусатов
видит своеобразие послеоктябрьских поэм не в «политическом пересказе», сбиться на который так боялся В. Маяковский, и не в особенностях
хроникального монтажа, а в «мобилизованности самой поэтической речи,
создании общей атмосферы живого общения, атмосферы митинга, праздника, сборища огромного количества людей». «Внутренняя тема, – утверждает исследователь, – не события, а разговор о них со слушателями».
Рванувшись в будущее, поэт столкнулся с настоящим, застрявшим в косных формах быта. Идея будущего продиктована неудовлетворенностью злобой дня. В. Мусатов выделяет у В. Маяковского
«кинематографизм», зрелищность, факты, значимые не сами по себе,
а лишь как повод для разговора. Такими поводами оказались смерть
вождя (поэма «Владимир Ильич Ленин»), десятилетие Октябрьской
революции («Хорошо!»).
Некоторые исследователи склонны рассматривать самоубийство
В. Маяковского как результат его разочарования в революционных
идеалах. Однако эти идеалы неодномерны. С самого начала революция
виделась поэту в контрастах: «О, звериная! О, детская! О, копеечная!
О, великая!» Среди первых В. Маяковский поднял вопрос «о дряни» –
о тех, кто приспособился к революции, используя ее в корыстных целях.
В Ленине В. Маяковский видел идеального вождя. Бунтуя против
обожествления («если б был он царствен и божествен, я б от ярости себя
не поберег, я бы встал бы в перекоре шествий, поклонениям и толпам
поперек»). Он вместе с тем сам вписывает Ленина в «божницу века».
Образ вождя высвечен восприятием его смерти. Повторяющиеся образы при характеристике Ленина, как отмечает Л. Алексеева, – образы
134
крови и слез. Ленин воспринят как надежда на противостояние кровавому прошлому, череде страданий, «озерам слез». Поэт пытался утвердить
новую веру, которая могла бы заменить христианскую: «В Ленине мира
веру славлю и веру мою». Но финал поэмы сведен к агитационным лозунгам и призывам. Потрясение смертью сменяется радостью от людского
единения, от мелькнувшей надежды на воплощение величия замыслов.
История в поэме, если угодно, «мультипликационна»: здесь чередуются разномасштабные эпизоды – рабочий и негр, крестьянин и матрос
и обобщенный образ «обрюзгшей туши» капитализма. В. Маяковский
настаивал на том, что частный человек – Ульянов – известен и не интересен. Заслуживает внимания именно вождь – Ленин: «самый земной»,
«самый человечный», самый умный и дальновидный («не из тех, кто
глазом упирается в свое корыто»).
Понять отношение В. Маяковского к революционной реальности
помогает анализ его сатиры. В 1927 году он сказал, что 50 % его творчества – это сатира.
Из работ прошлых лет, посвященных этой проблеме, отметим главу в
коллективном сборнике «В мире Маяковского» (М., 1984), написанную
Р. Дугановым. Безусловный интерес представляет книга, объединившая
двух сатириков 20-х годов, полемизировавших между собой, но в чем-то
явно близких, – М. Булгакова и В. Маяковского (Диалог сатириков. М.,
1994). Книга подготовлена Е. Яблоковым, им же написана и подробная
аналитическая статья. Исследователь показывает, как беспощадно издевался В. Маяковский над формами утверждения в новой жизни победившего класса. Двусмысленность значения заявлений Победоносикова
и Оптимистенко объясняет неслучайность цензурных мытарств сатиры
Маяковского: «Это вам не царское время. Это раньше требовался энтузиазм. А теперь у нас исторический материализм, и никакого энтузиазму с
вас не спрашивается». «Нам все равно, какое лицо стоит во главе учреждения, потому что мы уважаем только то лицо, которое поставлено и стоит».
Перспектива торжества «бумажки» над человеком у В. Маяковского
напоминает подобные образы булгаковской «Дьяволиады» и платоновского «Города Градова».
Будет
за столом
бумага
пить чаи,
135
человечек
под столом
валяться скомканный.
Начало канонизации творчества В. Маяковского принято связывать
с резолюцией Сталина на письме-жалобе Л. Брик о пренебрежении
к памяти поэта.
Назвав В. Маяковского «лучшим, талантливейшим поэтом нашей
советской эпохи», Сталин включил уже не опасного власти покойного
поэта в число своих единомышленников, борцов за утверждение социалистических идеалов.
Масса фундаментальных исследований написана в советские
годы. Главное внимание в них уделялось тому, как торжествовало
в поэзии В. Маяковского новое мировосприятие (работы В. Перцова,
А. Метченко и др.).
Поэтической образности В. Маяковского посвятил свою работу
3. Паперный. Связь В. Маяковского с живописью, особенности его
метафорической системы рассматривались в работах В. Альфонсова.
Сенсационным было появление в 1989 году книги Ю. Карабчиевского
(«Воскресение Маяковского») сначала в журнальной публикации
(«Театр», 1989, № 7, 8, 9, 10), а в 1990 году – отдельным изданием.
Ю Карабчиевский, создавая свою книгу еще в начале 80-х, в пылу полемики пересматривал все оценки личности и творчества В. Маяковского.
Он утверждал, что герой его книги, кумир его юности, на самом деле
антипоэт, человек без убеждений; его поэзия – это поэзия ненависти.
Появилось много откликов на книгу Карабчиевского. В. Топоров писал, что она ценна как «урок пристрастного чтения, негативного, но в силу
этого – интересного и глубокого» («Звезда», 1991, № 9). Критик склонен
был видеть в книге Ю. Карабчиевского своеобразный роман о поэте.
Восприняв книгу Ю. Карабчиевского как «сплошную передержку»,
В. Мусатов (Изв. РАН, 1993, Т. 52, № 5) выделил в ней удачно найденный
образ мальчика, нетерпимого максималиста, готового «свергнуть» Бога.
Приведя слова Достоевского о русских мальчиках: «которые в Бога не
веруют, те о социализме и анархизме говорят, о переделке человечества по новому штату», В. Мусатов подчеркивает духовную общность
В. Маяковского с подобными героями.
Наследию В. Маяковского и задачам, стоящим перед литературоведами и методистами, была посвящена, научно-практическая конференция в Санкт-Петербурге, по материалам которой выпущен сборник
136
«Маяковский и современность» (СПб., 1995). Информация о конференции в Пушкинском доме к столетию поэта помещена в журнале «Русская
литература» (1993, № 3).
«Идея Маяковского, – писал в упоминавшейся работе В. Мусатов, –
была из разряда таких, которые либо легко опошливаются, либо требуют
подтверждения кровью, но никогда не воплощаются в истории.
Личная трагедия Маяковского отразила трагедию общества, а смертью своей поэт подтвердил и искренность веры, и неизбежность рокового конца для верующего в революцию».
Литература
В. В. Маяковский: рго et contra: личность и творчество Владимира Маяковского
в оценке современных исследователей : антология. – СПб., 2013.
Маяковский. Проблемы текстологии и творческой биографии (мат. научн.
конф., вып. 2). – М., 2014.
Быков Д. Тринадцатый апостол. Маяковский. Трагедия буфф в шести действи-
ях. – М., 2016.
Альфонсов В. Нам слово нужно для жизни. – Л.,1984.
Альфонсов В. Не очень юбилейное // Звезда. – 1993., № 7. – С. 106.
Булгаков М. А., Маяковский В. В. Диалог сатириков. – М.,1994.
Голубев А. Смерть Маяковского – неразгаданная тайна: «Любовная лодка» по-
эта в Лубянском море // Голубев А. Драмы XX века. – М., 2001. – С. 35–47.
Карабчиевский Ю. Воскресение Маяковского. Филологический роман: Эссе. –
М.,2000.
Катанян В. Лиля Брик, Владимир Маяковский и другие мужчины. 2 изд. –
М.,1998.
Лекманов О. Мандельштам и Маяковский. Взаимные оценки, переклички, эпо-
ха // «Сохрани мою речь». Записки Мандельштамовского общества. – М.,
2000. – Вып. 3, ч. 1. – С. 215–228.
Литературные чтения, посвященные столетию В. В. Маяковского. – Коломна,
1993.
Маяковский и современность: Сборник докладов. – СПб., 1995.
Микеев М. Проблема ангажированности и свободы поэзии. Маяковский и
Некрасов // Третьи Майминовские чтения. – Псков, 2000. – С. 71–75.
Михайлов А. Точка пули в конце. Жизнь Маяковского. – М.,1993.
Руднева Л. Маяковский – «Про это». Пространство поэмы // Литературное
обозрение. – 1993. – № 6. – С. 100–111.
Скорятин В. Тайна гибели Владимира Маяковского: Новая версия трагических
событий, основанная на последних находках в секретных архивах. – М., 1998.
Топоров В. Флейта водосточных труб и флейта-позвоночник: (Внутренние
и внешние контексты) // Поэзия и живопись. – М., 2000. – С. 380–423.
Турбин В. Маяковский: Революция – любовь – бутафория // Дружба народов. –
1993. – № 7. – С. 206–220.
137
ГЛАВА 3. СЕРГЕЙ ЕСЕНИН (1895–1925)
Природа и человек в мире С. Есенина. Кровная связь с Родиной. Своеобразие
есенинской исповеди. Пушкинские мотивы. Просветленное чувство жизни.
«Анна Снегина». Раздвоение души. «Черный человек». Вершина любовной лирики – «Персидские мотивы». Задачи современного изучения творчества Есенина.
Интерес русского читателя к творчеству С. Есенина не удавалось подавить даже жесткими запретами. С. Есенин уже давно возвращен в отечественную литературу. Современный читатель с трудом представляет
его в числе «закрытых» авторов. Тем не менее не так просто, оказывается, разобраться в его творческом пути, в своеобразии художественной
системы, в творческих связях, в причинах разноречивого восприятия
есенинских стихов его современниками. Опираясь на исследования
А. Марченко, Н. Шубниковой-Гусевой, В. Мусатова и других авторов,
выделим те черты поэта, которые определили его место в истории русской литературы XX века.
Первое выступление С. Есенина в печати состоялось в 1914 году. Его,
как самородка, с интересом слушали в салонах символистов. Настоящее
благословение он получил при личной встрече с А. Блоком. С шести
отобранных мэтром стихотворений и началась печатная история поэзии
С. Есенина, он публиковал свои стихи и в составе группы «Скифы»,
и как крестьянский поэт, и как имажинист. Он участвовал в создании
печатных органов этих групп, подписывал декларации. С некоторыми
членами поэтических объединений он был в чисто дружеских отношениях (Н. Клюев, А. Мариенгоф). Общение с Н. Клюевым было крайне
важно и в плане творческом.
Имажинистом С. Есенин стал, уже будучи автором нескольких поэтических книжек. Имажинизм, как пишет В. Мусатов, помог С. Есенину
преодолеть «пастушество», обрести художественную зрелость.
С какой бы группой С. Есенин ни входил в контакт, он всегда настаивал на своей независимости. До конца дней, оставаясь поэтом «золотой бревенчатой избы», он не хотел называться крестьянским поэтом:
«Зачем? Я просто – поэт, и дело с концом». Подписывая декларацию
имажинистов, он тоже не чувствовал себя связанным их программой,
а после возвращения из-за границы вообще вышел из группы. «У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, –
говорил он, – поэтому у них так и несогласованно все».
Глубокое влияние оказал на С. Есенина Пушкин. Об этом, имея
в виду произведения о Пугачеве, позднюю лирику, «Анну Снегину»,
138
писал В. Мусатов. Если в начале творческого пути С. Есенина благословил великий лирик XX века А. Блок, то финал этого пути освящен
именем Пушкина. Неслучайно гроб С. Есенина был трижды обнесен
вокруг памятника Пушкину.
Творческий путь С. Есенина охватывает всего полтора десятилетия. Однако он необычайно насыщен художественными поисками,
экспериментами. Стремясь к максимальной адекватности воплощения своих замыслов, С. Есенин обращался к разным литературным
жанрам (лирические стихи, поэмы, драмы). Песенность его лирики,
ее гармоничность сосуществовали с явными диссонансами, сочетанием несочетаемого в образах, звуках, красках («роза белая с черной жабой»). Исповедальность не исключала диалога, столкновения позиций.
Пророчество и хулиганство в стихах звучали в унисон.
В поэтическом мире С. Есенина исследователи выделяют несколько
важных для него художественных идей. Отметим прежде всего «узловую
завязь природы с сущностью человека». Природа уже в ранних стихах
С. Есенина не просто пейзаж, свежий и яркий, звучащий и пахнущий.
Дорого в них созвучие человеческой души с миром природы.
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.
(«Выткался на озере…», 1910)
Край любимый! Сердцу снятся
Скирды солнца в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных.
(«Край любимый! Сердцу снятся…», 1914)
Черная, потом пропахшая выть
Как мне тебя не ласкать, не любить!
(«Черная, потом пропахшая выть…», 1914)
Восторженно приняв Октябрьскую революцию, С. Есенин увидел
в ней путь к осуществлению мужицкого рая. В себе ощутил силу пророка
и готовность словом увлечь в ту страну, где не будет мук и страданий.
Пред воротами в рай
Я стучусь:
139
Звездами спеленай
Телицу Русь.
Новый сеятель
Бредет по полям.
Новые зерна
Бросает в борозды…
(«Преображение», ноябрь 1917)
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей, –
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
Обещаю вам град Инонию,
Где живет божество живых!
(«Инония», янв. 1918)
Уже в 1920 году С. Есенин отказался от роли пророка и понял несостоятельность своих надежд: «Идет совершенно не тот социализм,
о котором я думал, а определенный и нарочитый… Тесно в нем живому». Все же он продолжал осваивать темы, связанные с революционной идеей. На историческом материале это была тема Пугачева.
Идея крестьянского бунта, как писал В. Мусатов, только отчасти была
воспринята по-пушкински. Бунт представал беспощадным, но не бессмысленным. С. Есенин, используя материалы пушкинской «Истории
Пугачева», пытался по-своему осмыслить мечты народа о воле, о путях
к высшей справедливости.
Современный бунт изображен в поэме «Страна негодяев» (1922–
1923). С. Есенин здесь дал свою трактовку повстанческого движения,
возглавляемого Махно. В поэме его имя – Номах. У героя нет мечты,
для него «Вся Россия – пустое место. Вся Россия – лишь ветер да снег».
С. Есенин подчеркивал авантюризм Номаха и его обреченность.
Для лирического героя С. Есенина характерно обостренное чувство
Родины. «Чувство Родины – основное в моем творчестве», – утверждал
поэт.
Как и с природой, с Родиной есенинский лирический герой связан
кровно, не столько сознанием, сколько нутром.
Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты – в ризах образа…
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]