Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.
Исследователи считают, что О. Мандельштам откликнулся на образ
века в «ТВС» Э. Багрицкого, предложившего вариант полного подчинения героя требованиям века («солги», «убей»).
Изучая классические мотивы в поэзии О. Мандельштама, ученые
отмечают необыкновенно развитое чувство времени: поэт слышал его,
видел его, чувствовал его влияние, дышал им. Удивительная интуиция,
а не только филологическая эрудиция, позволила О. Мандельштаму
в стихах об Элладе, о Древнем Риме воплощать непрерывность времени
в существовании культуры. Он сумел выйти за рамки своего века, заставить звучать образы забытых эпох.
Как продолжение темы времени можно воспринять и стихи
О. Мандельштама, в которых осмысливается отношение поэта к современной жизни.
Первоначально революция казалась новым этапом в развитии культуры. Однако очень скоро пришло к поэту ощущение надвигающейся
гибели, «сумерек свободы». Еще не затихли гимны поэтов во славу революции, когда О. Мандельштам написал о «гибели корабля»:
В ком сердце есть – тот должен слышать, время,
Как твой корабль ко дну идет.
(«Сумерки свободы», 1918)
Поэты и писатели, современники О. Мандельштама, начали показывать «гримасы» быта, расцвет бюрократии, приспособленцев всякого
рода. А он писал о том, что
Снова в жертву, как ягненка,
Темя жизни принесли.
Он все понимал, но не на уровне быта. И передавал мироощущение
человека, которому становилось трудно дышать:
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит.
Но, видит Бог, есть музыка над нами, –
Дрожит вокзал от пенья аонид.
151
Комментаторы этого стихотворения («Концерт на вокзале»,
1921) находят отражение детских впечатлений поэта от концертов
в здании Павловского вокзала. В подтексте прочитываются образы
М. Лермонтова, Ф. Тютчева, А. Блока. Не исключено, что на общем
настроении стихотворения сказалось восприятие трагической гибели
Н. Гумилева и смерти А. Блока.
В том же ключе можно рассматривать и стихотворение «В Петербурге
мы сойдемся снова…». Обращает на себя внимание принципиально
важный для поэта образ слова.
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем.
Слово не выразитель идеи, оно как первоначало, как источник блаженства. И звучит оно
В черном бархате советской ночи,
В бархате советской пустоты.
Образ ночи и сам по себе выразителен; в сочетании с «черным бархатом» – принадлежностью траурного ритуала и с эпитетом «советская»
(был заменен цензурой на «январскую») выразительность возрастала.
И опять от начала 20-х годов перенесемся к началу следующего десятилетия. «Воздуха» явно стало еще меньше, иллюзий – тем более,
но жажда жизни – вне сомнений.
Колют ресницы. В груди прикипела слеза.
Чую без страха, что будет, и будет – гроза.
Кто-то чудной меня что-то торопит забыть,
Душно – и все-таки до смерти хочется жить.
(«Колют ресницы. В груди прикипела слеза…», 1931)
…Я непризнанный брат, отщепенец в народной семье.
(«Сохрани мою речь навсегда…», 1931)
…И от нас природа отступила
Так, как будто мы ей не нужны.
(«Ламарк», 1932)
Сознание одиночества всегда мучительно. М. Гаспаров, характеризуя поэзию О. Мандельштама, много внимания уделяет особенности
152
мировосприятия поэта и форме его выражения. Человек в этом мире
лишь тростинка в омуте. «Я только петь и умирать умею», – заключает
поэт. Почти параллельно звучало отчаяние («Я не знаю, зачем я живу»)
и страстное желание все-таки жить («До смерти хочется жить»). В самом сочетании в одной строчке, рядом понятий «жизни» и «смерти»
усиливалась парадоксальность мысли.
Готовность отказаться от себя во времени («ничей я не современник»)
подавлялась и преодолевалась («пора вам знать, я тоже современник»).
В ряде стихотворений О. Мандельштама звучал мотив вынужденного творческого молчания. Исследователи не раз сопоставляли с тютчевским стихотворением «Silentium» стихи О. Мандельштама с тем же
заглавием. Тютчев утверждал невозможность найти адекватное мысли
выражение в слове: «Мысль изреченная есть ложь». О. Мандельштам же
призывал к немоте, признавал ненужным высказывать себя, ненужным
искать понимания у других.
Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись,
И, сердце, сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!
(«Silentium», 1910)
В более поздних стихах появился мотив вынужденного, принудительного творческого молчания.
Я знаю, с каждым днем слабее жизни выдох.
Еще немного – оборвут
Простую песенку о глиняных сосудах
И губы оловом зальют.
(«1 января 1924 года», 1924)
К творческому молчанию добавлялась необходимость житейского
молчания, продиктованного условиями советской действительности.
Не говори никому,
Все, что ты видел, забудь –
Птицу, старуху, тюрьму
Или еще что-нибудь.
(«Не говори никому…», 1930)
Однако эта «житейская мудрость» не означала того, что поэт готов ей
следовать. В отрывке из уничтоженных стихотворений 1931 года читаем:
153
Я больше не ребенок! Ты, могила,
Не смей учить горбатого – молчи!
Я говорю за всех с такою силой,
Чтоб нёбо стало небом, чтобы губы
Потрескались, как розовая глина.
От общефилософских тем О. Мандельштам переходил к современным. Он осознавал в себе силы на «крестный путь». В 1933 году он
решился на шаг, на который не отважился никто из его современников.
Он открыто выступил против тирана.
Еще до эпиграммы на Сталина О. Мандельштам написал стихотворение, в котором звучал громкий голос протеста.
Пайковые книги читаю,
Пеньковые речи ловлю
И грозное баюшки-баю
Колхозному баю пою.
(«Квартира тиха, как бумага…», 1933)
В том же месяце написано стихотворение-вызов: «Мы живем, под собою не чуя страны…» В нем прозвучал не «кухонный шепот», а крик
О. Мандельштама о вынужденном шепоте, страхе свободного слова:
Наши речи за десять шагов не слышны…
«Кремлевский горец» предстал в гротескном, окарикатуренном виде:
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
Усиливалось восприятие лексической характеристикой – словами
«полулюдей» – «кто свистит, кто мяучет, кто хнычет». В этом же образном ряду и персонально центральному герою принадлежащее бессмысленное, но выразительное по грубости слово – «бабачит». Явно под
сомнением мудрость вождя и пророка – «сам лишь бабачит и тычет».
При характеристике действий к лексическому изображению добавлялся ритмический рисунок:
Как подкову, дарит за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Такие стихи могли быть восприняты – а О. Мандельштам читал их
многим знакомым – как самоубийство.
154
Однако за арестом последовал удивительно легкий приговор –
ссылка в Чердынь. Она потом была заменена на Воронеж. Очень может
быть, что от немедленной расправы Сталин отказался, чтобы не создавать впечатления признания правоты дерзкого поэта. Он дал ему
еще пять лет жизни.
Стихи, составившие три «Воронежские тетради», свидетельствовали
о новом творческом взлете. Продолжали звучать темы жизни и смерти,
любви и смерти, античности и современности.
Тема любви была и в ранних стихах О. Мандельштама. Исследователи
творчества поэта отмечали соседство мотивов любви и смерти.
Пусть говорят: любовь крылата,—
Смерть окрыленнее стократ.
(«Твое чудесное произношенье…», 1917)
В стихах о любви мог возникнуть пейзаж «того света», но царство
Аида не вызывало чувства ужаса. Тени-души производили впечатление
вполне живых:
Кто держит зеркальце, кто баночку духов,—
Душа ведь женщина, ей нравятся безделки.
(«Когда Психея-жизнь спускается к теням…», 1920)
Чувство к женщине вызывает в поэте трагические мысли. Оно всегда
далеко от обыденности, от привычной для любовных стихов чувственности, «эротического безумия».
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
(«Возьми на радость из моих ладоней…», 1920)
Я наравне с другими
Хочу тебе служить,
От ревности сухими
Губами ворожить.
Не утоляет слово
Мне пересохших уст,
И без тебя мне снова
Дремучий воздух пуст.
(«Я наравне с другими…», 1920)
155
За то, что я руки твои не сумел удержать,
За то, что я предал соленые нежные губы…
(«За то, что я руки твои не сумел удержать…», 1920)
В период относительно спокойный в Воронеже могло показаться,
что поэт пытался принять сегодняшнюю жизнь. Но это только на первый взгляд. Иллюзия воли не могла обмануть.
А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом,
Да, видать, нельзя никак.
(«Куда как страшно нам с тобой…». 1930)
Воронеж оставался «насильственной землей».
Лишив меня морей, разбега и разлета
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчета —
Губ шевелящихся отнять вы не смогли.
(«Лишив меня морей, разбега и разлета…», 1935)
В период воронежской ссылки пережил Мандельштам минуты отчаяния от невозможности печататься, невозможности прокормить себя и
жену и просто от нищеты. Не рассчитывая, что друзья смогут ему помочь
(а он писал К. Чуковскому с просьбой через кого-нибудь обратиться прямо
к Сталину), О. Мандельштам сам взялся за написание хвалебной оды вождю. По-разному расценивают исследователи это стихотворение – степень
его искренности и уровень художественности. Ожидаемого результата стихи
не дали. Независимо от этого меньше чем через два месяца О. Мандельштам
стряхнул с себя «покаяние» и создал лучшее, по его собственной оценке,
произведение – «Стихи о неизвестном солдате» (1937–1938). В них звучала
тема человека, принесенного в жертву великим бойням современности.
Миллионы убитых заживо
Притоптали тропу в пустыне
И свою смерть О. Мандельштам провидит среди миллионов неизвестных солдат. И смерть та будет платой за верность музам, а для поэта
в том и состоит его дело, его долг, его доля.
При том, что стихотворение достаточно трудно для расшифровки,
основная его мысль звучит четко и ясно – приговор всякому насилию
над человеком. Это была последняя попытка вступиться за человека.
156
Собственная жизнь, лишенная свободы, моря, вызывает мечту,
но не надежду.
На вершок бы мне синего моря,
На игольное только ушко.
Нет свободы, не отпустит Воронеж.
Пусти меня, отдай меня, Воронеж.
Уронишь ты меня иль проворонишь,
Ты выронишь меня или вернешь,
Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож.
(«Пусти меня. отдай меня, Воронеж…», 1935)
Сопоставляя последний этап в творчестве Мандельштама
и Маяковского, В. Кривулин обратил внимание на характер звучания
слова в условиях «паучьей глухоты».
Слово само начинает искать гибель. «Умри, мой стих, – пригвождает
свое слово В. Маяковский. – Умри, как рядовой». «Мы умрем, как пехотинцы», – вторит ему О. Мандельштам. «Добычу» слова Маяковский
приравнивает к работе в рудниках. Слово О. Мандельштама готово было
к смертельному риску.
Изучение жизни и творчества О. Мандельштама сегодня облегчено библиографическими и литературоведческими источниками.
Изданы стихи и проза, опубликованы материалы и исследования
(«Мандельштам и современность», «Мандельштам и античность»),
воспоминания и документы.
Литература
Амелин Г., Мордерер В. Миры и столкновения Осипа Мандельштама. – М. ; СПб.,
2000.
Бреева Т. Художественный мир Осипа Мандельштама : учебное пособие. – М.,
2014.
«В Петербурге мы сойдемся снова…»: Материалы Всероссийских
Мандельштамовских чтений (декабрь 1991). – СПб., 1993.
Гаспаров М. О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года. – М., 1996.
Гаспаров М. Поэт и культура // Мандельштам О. Полное собрание стихотворе-
ний. – СПб., 1995. – С. 5–64.
Кихней Л., Меркель Е. Осип Мандельштам: философия слова и поэтической
семантики. – М., 2016.
Кихней Л. Осип Мандельштам: Бытие слова. – М., 2000.
Лекманов О. Осип Мандельштам: ворованный воздух: биография. – М., 2015.
Лотман М. Мандельштам и Пастернак: (Попытка контрастной поэтики). –
Таллинн, 1996.
157
Мандельштам и античность: Сборник статей. – М., 1995.
Мандельштам Н. Воспоминания. – М., 1999.
Мусатов В. Лирика Осипа Мандельштама. – Киев, 2000.
Осип Мандельштам и его время. – М.,1995.
«Отдай меня, Воронеж…» : сборник статей. – Воронеж, 1995.
Поляновский Э. Гибель Осипа Мандельштама. – СПб. Париж, 1993.
Путилина И. Опыт современного прочтения О. Мандельштама // Вопросы
литературы. – 1991. – № 5. – С. 220–237.
Рассадин С. Очень простой Мандельштам. – М., 1994.
Седых О. Философия времени в творчестве О. Э. Мандельштама // Вопросы
философии. – 2001. – № 5. – С. 103–131.
Слово и судьба. Осип Мандельштам: Исследования и материалы. – М., 1991.
«Сохрани мою речь…»: Мандельштамовский сборник. – М., 1991.
Статьи, исследования, письма, посвященные столетию со дня рождения
О. Мандельштама // Литературное обозрение. – 1991. – № 1.
Струве Н. Осип Мандельштам. – Томск, 1992.
158
ГЛАВА 5. БОРИС ПАСТЕРНАК (1890–1960)
Ранняя лирика. Лирический герой – «соглядатай природы». «Сестра моя –
жизнь». Чувство благоговения перед жизнью. Богатство природного мира.
Философское постижение чувства. Эпические темы. Связь частного человека с
историей. Внутренний мир художника—«арена». «Доктор Живаго» как итоговая книга. Судьба романа в России. Сюжетная канва. Конфликт. Столкновение
идеалов с действительностью. Восприятие Б. Пастернаком христианства
и его отношение к революции. Особенности поэтики. Стихи Юрия Живаго и их
связь с сюжетом и концепцией жизни автора.
Б. Пастернак – поэт истинный. Его творческий портрет многогранен. О своей жизни Пастернак рассказал в автобиографической прозе «Охранная грамота» (1930), «Люди и положения» (1956) и в стихах.
Первые поэтические сборники Б. Пастернака: «Близнец в тучах» (1914)
и «Поверх барьеров» (1917). Его раннюю лирику исследователи сопоставляют с лирикой Фета: как у Фета поэзия «сама попадается под ноги»,
так и у Б. Пастернака она «валяется в траве, надо только нагнуться,
чтобы ее увидеть и подобрать с земли». Лирический герой и того и другого – «соглядатай природы». Он удивительно зорок. Увиденный им мир
как бы застигнут врасплох. Взгляд поэта в стихах Б. Пастернака – это
взгляд взрослого, сохранившего в себе детскую способность удивления,
ощущения чуда, праздничности, радости. Воссоздается атмосфера «святочной елки», позволяющая почувствовать «вечность средь комнаты».
Уже в ранних пастернаковских стихах В. Альфонсов и В. Мусатов
находят чувство благоговения перед жизнью. Человек познает мир
через собственную жизнь. А себя – через непреложность общего хода
вещей. Открытие мира для героя – восстановление единства человека с миром. Вершиной творчества Б. Пастернака стала книга стихов, написанная в 1917-м, а опубликованная в 1922 году, – «Сестра
моя – жизнь». Она покоряет атмосферой свежести. Доверие к жизни
позволяет лирическому герою преодолеть чувство одиночества, воспринять себя среди людей. Как писала А. Ахматова, «Вся земля была
его наследством. Он ее со всеми разделил».
Природа в «Сестре…» – это та сфера, в которой человеку дано ощутить чудо творения, чудо собственного существования.
На свете нет тоски такой,
Которой снег бы не вылечивал.
(«Январь 1919 года», 1919)
159
Для Пастернака особую значимость обретают вода, дождь. Дождь
может быть ликующим, освежающим, предвещающим грозу, подчеркивающим одиночество.
Природа у Б. Пастернака не одна из тем, не один из образов – она
синоним жизни.
Мирозданье – лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной.
(«Определение творчества», 1917)
Богатство мира предметно, «подробно» и постигается шаг за шагом. Поездки к любимой и от нее лишь намеками отражаются в стихах,
главное в них – философское постижение чувства. Оно дано не в повседневности, а в моменты, когда преодолевается суетность желаний.
Чувственный образ купальщицы в «бассейне вселенной» соединяет
(по наблюдениям В. Альфонсова) вечное и человеческое.
Дав страсти с плеч отлечь, как рубищу,
Входили, с сердца замираньем,
В бассейн вселенной, стан свой любящий
Обдать и оглушить мирами.
(«Уроки английского», 1917)
В 20-е годы Б. Пастернак обращается к эпическим темам и жанрам:
поэма «Девятьсот пятый год» (1926), роман в стихах «Спекторский»
(1925–1930). Здесь он пытался осмыслить связь отдельного человека
с историей. Его интересовал не героический характер, а сопряженность частного существования с общим. Герой поэмы лейтенант Шмидт
убежден в поражении мятежа, но им движет голос чести. Звучит мотив
жертвенности, готовности погибнуть вместе со всеми. «Выделенный
из ряда» «волной самой стихии», герой Б. Пастернака принимает свою
судьбу и «радуется избранью».
В «Спекторском» в центре подчеркнуто «частное лицо».
Сопряженность отдельной судьбы с историей осуществляется вне зависимости от желаний и возможностей человека. Показ этой связи – одна
из творческих задач Пастернака и в стихах 20–30-х годов, и в «Докторе
Живаго» (1955), и в поздней лирике. Осмысление неразрывности личности и истории началось с раздумий о революции и своей судьбе в ней.
Люди по-разному попадают в водоворот событий, «не успев соразмерить
разбег» или вовсе без разбега, но по собственной воле. И «да» революции
говорит каждый по-своему. «Я человек несвободный, – писал о себе
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]