Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
случае включены упоминания о «Несвоевременных мыслях». Негативное
отношению к писателю, сложившееся благодаря многолетнему культу
М. Горького, требует более подробного и аргументированного анализа
противоречий писателя.
Нужна корректировка при оценке творчества А. Толстого,
М. Шолохова, поскольку они пока остались как бы в прежнем статусе,
хотя такие конъюнктурные произведения, как «Хлеб» или «Поднятая
целина», накладывают неблагожелательный отпечаток на общую характеристику их создателей.
Переосмысливая оценки литературы 30-х годов, важно понять необходимость не только расширения картины за счет включения отсутствующих ранее имен и запрещенных произведений. Не менее существенно
разобраться в последствиях длительного существования нормативной
литературы, «образцовых» книг, в которых было определено, какие идеи
и чувства должны разделять герои, о чем им положено думать. Даже встречая утверждения о значении искренности в искусстве, нельзя забывать,
что сомнения героев, рефлексия считались дурным показателем, подчеркивали их слабость, безволие. Обращаясь к статьям и рецензиям критиков
30-х годов, нельзя забывать их роль политических инструкторов.
Полное единомыслие присутствовало лишь на страницах антиутопий, в утверждениях критиков и авторов учебных пособий. Ныне публикуемые эпистолярно-мемуарные документы дают представление
о естественной неоднозначности восприятия жизни и политической
обстановки в стране. К примеру, в дневниковых записях М. Пришвина
1930 года читаем о внутреннем сопротивлении общим требованиям:
«Если будет война, я, как гражданин, готов защищать СССР и, если придется, умру с чистой совестью, мое слово верное, как сказал, так и будет.
Но если меня обяжут написать поэму о войне или даже просто о наших
достижениях, то этого я сделать не властен». Перекликаются эти мысли
с более ранним высказыванием опального в 30-е годы Б. Пильняка:
«Не признаю, что надо писать, захлебываясь, когда пишешь об РКП,
как делают это многие, особенно квази-коммунисты. Долг мой – быть
русским писателем и быть честным с собой и с Россией».
Значительную роль в восстановлении картины литературы 30-х годов играют современные издания собраний сочинений (М. Булгакова
и А. Платонова), избранных и отдельных произведений писателей (книги П. Романова, Л. Добычина, К. Вагинова, «Реквием» А. Ахматовой,
«Софья Петровна» Л. Чуковской и др.), чье творчество или замалчивалось,
61
или искажалось. Так, осуществленное, хотя и с большим опозданием,
издание собрания сочинений М. Булгакова позволило увидеть, что великий мастер оставался свободным и независимым духовно, показывая в своих произведениях, как завоевывали позиции шариковы, как
утверждалось государство абсурда. «Собачье сердце», «Роковые яйца»,
«Мастер и Маргарита», близкие сегодняшним общественным настроениям, как и произведения Б. Пильняка, Е. Замятина, А. Платонова,
помогают нам осмыслить трагические страницы нашей истории.
Восполнить пробелы в культурной картине 30-х годов помогают
и материалы дискуссий, которые определяли направление литературного развития: о мировоззрении и творчестве (1933), о языке художественной литературы (1934), о формализме (1936). Представляют определенный интерес и статьи критиков, опубликованные в журналах тех лет, как
живое подтверждение процесса уничтожения свободной литературы.
Еще большая ценность в современных публикациях дневников и воспоминаний писателей (В. Каверина, М. Пришвина). Бесспорно, важны исследования последних лет, посвященные отдельным проблемам
и творчеству писателей 30-х годов (работы Е. Добренко, М. Голубкова,
М. Чудаковой). Привлечение разнообразных материалов будет способствовать конкретному выяснению того, как, с одной стороны, насаждалась официальная идеология, определившая на многие годы проблематику и пути решения этих проблем в литературе, с другой – характер
противостояния писателей давлению власти.
Какой же нам представляется литературная жизнь России в 30-е годы?
Одна за другой исчезают литературные группировки с различными
платформами и манифестами. Сформулированная в 1929 году в партийной печати установка на объединение осуществлялась на практике. Постановлением 1932 года официально запрещаются все группировки и объявляется о создании единого Союза советских писателей.
Организация Союза закрепляется в 1934 году на его I съезде, где был
принят устав, избраны руководящие органы и поставлены задачи – все
по аналогии с партийной организацией. Главная из этих задач – идейное
единство, подчинение литературы партийно-государственной идеологии, объединение творческих сил с помощью нового метода, названного
социалистическим реализмом. В этом проявился не только приоритет,
отданный реалистической литературе, но отказ от всех иных путей отражения действительности. Новая литература призвана была, по существу,
не исследовать, а демонстрировать, не пытаться понять противоречия
62
жизни, а показывать читателю, какой она должна быть, каким должен
быть человек, – таким путем осуществлялось воспитание читателя,
особенно молодого. Видимо, правы те современные литературоведы,
которые утверждают, что соцреализм, каким его мыслили и реализовали энтузиасты нового метода, к реализму отношения не имеет. Если
реализм подлинный исследует и изображает характеры в типических
обстоятельствах, то реализм социалистический показывал нормативные
характеры в нормативных обстоятельствах с четкой регламентацией отрицательных ситуаций и качеств, с обязательной установкой на победу
социалистических идей. В литературе всех жанров (роман, очерк, пьеса,
поэма и т. д.) необходимо было в первую очередь показывать достижения
строительства, победу новой идеологии над старой. Любые факты инакомыслия пресекались на корню совсем в духе рапповской «дубинки». Так,
разогнана была группа обэриутов (объединение реального искусства)
зимой 1931 года; ее членов арестовывали в разные годы, в 1937-м был
расстрелян Н. Олейников, в 1941-м в тюремной больнице умер Д. Хармс,
с 1938-го по 1944-й в дальневосточных лагерях находился Н. Заболоцкий.
«Развенчана» попытка бывших «перевальцев» пристроиться к новой литературе: «снова выйти на арену литературной жизни и со своим старым
гнилым багажом, старой идеологией проскочить в социалистическое
общество» (реакция на «Заявку» И. Катаева и Н. Зарудина). С убежденностью бойца революции в святости своего дела выступал в 1931 году
главный теоретик РАППа Л. Авербах: «Одного надо бить для того, чтобы
выучить, другого надо бить, чтобы добить, ибо, только добив «Перевал»
и воронщину, можно спасти для революционной литературы тех заблуждающихся, которые еще не до конца отошли от Воронского».
Повесть А. Платонова «Впрок» была расценена как «клевета классового врага на колхозы», в ее авторе А. Фадеев увидел «свойства кулацкого
агента самой последней формации».
Те, кого многие годы считали классиками советской литературы,
писателями первой величины, – М. Горький, А. Толстой, бывшие:
один – явным противником революции в 1917–1918 годах, другой –
эмигрантом первой волны, – в 30-е годы высказывались в духе государственной идеологии. М. Горький заявлял о признании «большевизма
единственной боевой руководящей идеей в творчестве, в живописи
словом». А Толстой провозглашал: «Полмиллиарда трудового населения
земного шара с нетерпением ждут от нас, когда же мы заговорим во всю
силу социалистического реализма о больших людях и больших делах».
63
Создавалась литература установочная, лишенная свободы мысли,
свободы поиска, возможности индивидуальных решений конфликтов.
В этом ряду наиболее широко представлены многочисленные книги
о социалистическом строительстве («Соть» Л. Леонова, «День второй»,
«Не переводя дыхания» И. Эренбурга, «Время, вперед!» В. Катаева,
«Гидроцентраль» М. Шагинян, «Люди из захолустья» А. Малышкина,
«Мужество» В. Кетлинской и др.). В центре внимания авторов был показ энтузиазма, нового отношения к жизни. Конфликты, как правило,
связаны со столкновением людей пассивных и энергичных, равнодушных и увлеченных. Внутренние противоречия чаще всего касались
преодоления привязанности к старой жизни. Сама идея разрушения
старого не только не подвергалась сомнению, но рассматривалась как
единственно правильная, обеспечивающая счастье. При всем различии
сюжетов, изображенных ситуаций, книги эти объединяла общность
сознания целесообразности и оправданности любых материальных лишений и трудностей, поскольку они окупаются святой революционной
идеей, идеей коммунистического будущего, ради которого можно поступиться интересами личности и всеми благами отдельного человека.
В том же ряду можно рассматривать и книги, которые по существующей традиции относились к «романам воспитания» – воспитания новой
личности в условиях строительства новой жизни. Не одно поколение
выросло на героической романтике книги Н. Островского «Как закалялась сталь». Искренность убеждений автора, использование фактов
собственной биографии и сегодня затрудняют критическое переосмысление произведения. Вместе с тем эта повесть является наиболее
ярким примером того, как (по утверждению критика Л. Аннинского)
соединялась популярность, идущая снизу, и культ, насаждаемый сверху.
На примере Корчагина мы видим, как овладевала молодым человеком
идея революционной борьбы, как рождалась готовность ради этой идеи
пожертвовать собой и другими, как всеми поступками и помыслами
начинала руководить не любовь к ближнему, а ненависть к врагу.
С особым вниманием мы пересматриваем сегодня отношение к произведениям, посвященным коллективизации в деревне. Большая их
часть (В. Кудашева и И. Шухова, Н. Брыкина и И. Макарова и др.) широкому читателю просто неизвестна. Одна из причин такого «отсутствия
любознательности» – в общепринятой точке зрения, что все их проблемы, только более талантливо и ярко, раскрыты в «Поднятой целине»
М. Шолохова. «Поднятая целина» рассматривалась как совершенное
64
художественное произведение, по существу, закрывающее тему, снимающее все вопросы и сомнения. М. Шолохов действительно талантливо –
а это проявляется прежде всего в языке, в умении услышать и передать
народную речь – показал, что крестьяне якобы приняли колхозы как
самый верный путь для осуществления своих надежд на новую жизнь.
Высказанная М. Шолоховым впоследствии мысль о тождестве
«указки партии и веления сердца» осуществлена уже в первой части
«Поднятой целины» (1932) и закреплена в середине 1950-х во второй
части. «Единственно правильная трактовка» сложнейшей проблемы
обеспечивалась, кроме всего прочего, отсутствием в читательском обиходе произведений, скажем, того же А. Платонова, заставлявших усомниться в верности как идеи коллективизации, так и путей ее осуществления. Монополия Шолохова на решение проблемы коллективизации
была нарушена только в 60-е годы, когда появились романы и повести
С. Залыгина, В. Белова, Б. Можаева и др.
К числу произведений, отвечающих государственному заказу, относятся и книги К. Федина, А. Толстого, Л. Леонова, в которых главными
героями выступали интеллигенты. Старая интеллигенция допускалась
в новую жизнь и – соответственно – на страницы книг в роли положительных героев лишь при условии принятия революционной идеи.
Такой путь преодоления личных противоречий, привязанности к старой
жизни совершали персонажи повестей и романов о гражданской войне («Хождение по мукам» А. Толстого), о строительстве новой жизни
(«Дорога на океан» Л. Леонова).
Принято считать, что 30-е годы характеризуются расцветом исторического романа, вершинным произведением при этом назывался
«Петр I» А. Толстого. Историческая тематика, как и любая другая, тоже
была подчинена общей задаче воспитания и укоренения новой идеологии. Это касалось книг и о недавнем прошлом (гражданская война), и о далеком (история Пугачева, Петра I). В романах А. Толстого,
В. Шишкова, В. Яна утверждалась концепция сильной государственной
власти, оправдывалась жестокость во имя государственных интересов,
упрощались противоречия между личностью и обществом, частным
лицом и представителем государственной машины. Не случайно так
трудно принимали «Тихий Дон» М. Шолохова, где главный герой и
в финале не обладал революционным сознанием.
Судьба сатиры и сатириков в 30-е годы определялась степенью обобщения, на которую посягали авторы. Можно было критиковать мещан
65
и бюрократов (в этом духе истолковывали А. Платонова), отдельных
чиновников и пережитки прошлого, но требовалось обязательно уравновешивать негативные моменты положительными примерами. Один
из показателей того, как трудно вписывалась сатира в нормативную
литературу – трактовка дилогии Ильфа и Петрова. Здесь нет главного
положительного персонажа. Тем настойчивее критики и авторы учебников подчеркивали развенчание авторами поставленного в центр повествования Остапа Бендера – низменности, незначительности, меркантильности его интересов, бессмысленно растраченной энергии. Критика
с трудом и с оговорками допускала в большую литературу М. Зощенко,
поскольку его сатира, как писал Л. Авербах, «слишком бесперспективна,
положительная позиция писателя нередко сбивчива и противоречива».
Идеологическая направленность в литературе сказывалась и на жанровой специфике – на предпочтении, какое отдавалось тем или иным
жанрам. Ведущее место занимал роман. Однако в 30-е годы он не нес
в себе глубины исследования характеров и обстоятельств, а, по характеристике М. Чудаковой, «став высшей степенью грамотности, позволял
бесстрастно воспроизводить схему».
Не случаен в 30-е годы и расцвет очеркового жанра. Поэтика очерка
допускала преимущественное внимание к фактам при минимуме авторского присутствия, позволяла отбирать из фактов то, что могло быть
допущено в печать, казалось бы не нарушая при этом правды жизни.
На самом же деле умолчания приводили не к полуправде, а к ее искажению. Очеркисты 30-х годов с энтузиазмом писали о покорении пустыни
и Арктики, об ударниках и стахановцах, не вдаваясь в подробности
того, как организовывались экспедиции и рекорды, какие негативные
поступки и их последствия сопровождали эти «победы социализма».
Один из ярких примеров того, как создавалась картина преобразующей
роли труда, – очерки М. Горького о Соловках и коллективная книга
советских писателей о Беломорском канале. Насколько представленная картина не соответствует действительности, по-настоящему ясно
стало только теперь.
При разговоре о поэзии 30-х годов сталкиваемся с теми же обстоятельствами, которые были отмечены в прозе. Преследование инакомыслия проявлялось в борьбе (критиков, цензуры) с попытками поэтов
думать по-своему. Сама постановка философских проблем вызывала
подозрение, поскольку исключалась возможность сомнения в провозглашенных, утвержденных, узаконенных направлениях мысли.
66
В научной и учебной литературе о поэзии 30-х годов говорилось без
упоминания о репрессированных поэтах и эмигрантах, соответственно, не было О. Мандельштама, И. Бунина, Г. Адамовича и Г. Иванова,
Б. Садовского и Б. Корнилова. О М. Цветаевой, А. Ахматовой
и Б. Пастернаке говорилось с обязательными оговорками по поводу
незрелости их гражданской позиции. Зато среди ведущих оказывались
А. Безыменский и А. Сурков, А. Прокофьев и А. Жаров. Иные критерии
оценки, кроме политической конъюнктуры, в расчет не принимались.
Один из самых ярких поэтов 30-х годов – О. Мандельштам (1891–
1938). Ему принадлежит выразительный символ эпохи – образ «века-волкодава», жертвой которого стал он сам. «Я еще не хочу умирать», – признавался поэт в стихотворении-заклинании, обращенном
к Ленинграду–Петербургу. Стихами о Сталине он подписал себе окончательный приговор, отсроченный ссылкой в Чердынь, затем в Воронеж,
благодаря хлопотам Н. Бухарина и Б. Пастернака. Лирический герой
Мандельштама, как и его создатель, – «не волк по крови», избранник,
но не избранный, он чувствует себя пасынком жизни. Душа мира представляется О. Мандельштаму не в образе «вечной женственности», как
у А. Блока, ему ближе символ «камня», «язык булыжника». Поэзия
помогла О. Мандельштаму держаться: «Губ шевелящихся отнять вы не
смогли», – скажет он в адрес своих палачей.
Со Сталиным «пересеклась» жизнь и Бориса Пастернака (1890–
1960). Логически трудно объяснить, почему вождь сохранил ему жизнь.
Б. Пастернак не писал на злобу дня – ни о стройках, ни о других социалистических достижениях. В 30-е годы в какой-то мере включился
в общественную деятельность: выступал на съезде писателей в 1934 году,
на международном конгрессе в защиту культуры в Париже в 1935 году;
входил в состав «грузинской бригады» писателей, занимался переводами. Не раз Б. Пастернак находился на волоске от гибели. Его имя
упоминалось в следственных делах НКВД и на допросах писателей,
театральных деятелей.
30-е годы начались для Б. Пастернака книгой «Второе рождение»,
жизнеутверждающей, передающей восхищенное восприятие мира.
Философский оптимизм Б. Пастернака не исключал ощущения трагических сторон человеческого бытия. «Поэт знает, – писал В. Альфонсов
в книге о поэзии Пастернака, – как трудно и необходимо художнику
сохранить органическую цельность, собственное лицо, свой взгляд
67
на положение вещей». Личностная позиция Пастернака – не отстранение
от эпохи, а стремление сопрягать «ширь» эпохи с «точками в пунктире».
Николай Заболоцкий (1903–1958) пришел в литературу в 20-е годы.
Его творчество и судьба связаны с группой обэриутов. Определяя свои
творческие задачи, они акцентировали новое мироощущение: «Мы –
не только творцы нового поэтического языка, но и создатели нового
ощущения жизни и ее предметов». Для выражения нового мироощущения обэриуты придерживались детского взгляда на вещи, детского
словоупотребления, допускали различные нарушения речевой сочетаемости, деформировали знакомые явления.
Н. Заболоцкий вошел в поэзию 30-х годов с натурфилософскими идеями, опирающимися на учение В. И. Вернадского, труды Н. Федорова.
В его стихах звучали мысли о пробуждении.
В природе откровенной,
такой суровой, злой, несовершенной,
такой роскошной и такой скупой, –
есть сила чудная…
Стихи Заболоцкого, казалось бы далекие от политики, вызывали подозрения у бдительных цензоров. Приходилось заменять слова, строчки.
Вместо «осел свободу пел в хлеву» стало «осел природу пел в хлеву».
Красноармейские «колпаки» стали «шишаками». В поэме «Торжество
земледелия» претензии вызвало заглавие «Изгнанник» в главке о кулаке.
Стало – «Враг». Погромная статья В. Ермилова в «Правде» называлась
«Юродствующая поэзия и поэзия миллионов». Заканчивал свои обвинения критик цитатой из высказывания Сталина. Н. Заболоцкий причислялся к осколкам старых классов и литературных школ, восходящих
к таким «врагам революции», как Мережковский, Бердяев.
Надолго Н. Заболоцкий перестал писать стихи, но душевная независимость помогла противостоять унижению, хотя и после возвращения
из лагеря оставался до конца жизни страх потерять свободу. Мысли
о единстве человека и природы присутствуют и в поздних стихах поэта,
где звучит мотив родства человеческой души и вселенной.
30-е годы – начало поэтического творчества Александра Твардовского
(1910–1971). Его поэма «Страна Муравия» (1934–1936) долгие годы
интерпретировалась как наиболее удачное выражение торжества нового
сознания, знаменующего поворот единоличника к колхозу. Путешествие
Моргунка, его дорожные встречи и душевные сомнения передают
68
тревоги и опасения крестьян, которые А. Твардовский, как сын раскулаченного, не мог не чувствовать. Но, как и в «Поднятой целине»
М. Шолохова, сомнения лишь подчеркивали значимость заранее известного конечного результата. Как позднее признался сам поэт по поводу
поэмы «Вступление», на его замысле сказывалось «усилие представить
дело так, как всем нам тогда казалось нужно его представить».
А. Твардовский из числа тех, кто подчинил свое творчество не просто революционной идее, но идеологическим установкам нового государства. Воссоздавая картину литературного развития 30-х годов,
мы, с одной стороны, сталкиваемся с искалеченными судьбами, загубленными талантами, уничтоженными властью в самом расцвете сил.
С другой – наблюдаем процесс если не гибели, то затухания таланта,
превращение поэта в чиновника.
А. Твардовскому удалось остаться поэтом, создать замечательные,
выдержавшие испытание временем поэмы («Василий Теркин», «Дом
у дороги» и др.). Он прошел через покаяние в поэме «По праву памяти»,
совершил гражданский подвиг на редакторском поприще – в журнале
«Новый мир», самом оппозиционном в период застоя. Во всем этом
сказались и масштаб таланта, и сила личности.
Н. Тихонов блестяще начинал в 20-х годах. В 30-х его стихи все чаще
становились описательными, риторическими. К. Симонов пережил пик
популярности во время Великой Отечественной войны. Но и в стихах
и поэмах 30-х годов, и в прозе, к которой обратился в начале 40-х, оставался скорее публицистом.
Комсомольские поэты – И. Уткин, М. Светлов, – талантливые
и честные, дольше других были искренне верны революционной идее,
но стоило им выразить малейшее сомнение или уйти в «чистую» лирику,
как бдительная критика обрушивалась с обвинениями в упадочничестве.
Максимум доверия новой жизни отразил в своих стихах Э. Багрицкий,
переживший, как и М. Светлов, в 20-е годы кризис сомнений и разочарований. Теперь у него, казалось бы, не вызывала внутреннего протеста жестокость борьбы. В поэме «ТБС» Дзержинский олицетворял
требования века к личности: «Если он скажет: „солги!“ – солги; если он
скажет: „убей!“ – убей». Поэтизация героического жертвенного подвига
акцентировалась критиками, которые включали Э. Багрицкого в число
поэтов, сумевших осознать высокий смысл революции. При этом трагедийное начало и смысл трагедии (отнюдь не однозначной) зачастую
69
игнорировались истолкователями. Э. Багрицкий умер в 1934 г. Кто знает,
какой стала бы его поэзия в 37-м.
Трагически оборвалась в 30-е годы жизнь поэтов, которых называли
новокрестьянскими, – С. Клыгкова (1889–1937), П. Орешина (1887–1938)
и Н. Клюева (1884–1937). Более употребительными в критике были на-
звания-ярлыки «певцы кулацкой деревни», «кулацкие поэты». Сейчас
издаются их произведения, исследуется творчество.
Враждебным, чуждым советской действительности было объявлено
и творчество П. Васильева (1910–1937). Талантливый сибиряк, обладавший, по оценке Б. Пастернака, ярким, стремительным и счастливым воображением, тоже обвинялся в красочном изображении кулаков (поэмы
«Соляной бунт», «Кулак»). Реабилитация и пересмотр оценок произошли
через много лет после гибели поэта. Аналогично сложилась и поэтическая
судьба Б. Корнилова (1907–1937). Его первая книга стихов «Молодость»
опубликована в 1928 г., в 1934-м на Съезде писателей Н. Бухарин среди
немногих выделил Б. Корнилова: «У него есть крепкая хватка поэтических
образов и ритма, тяжелая поэтическая поступь, яркость и насыщенность
метафоры и подлинная страсть». А в 1935-м вышел последний сборник.
В 1937 году поэт был арестован и расстрелян, имя его двадцать лет было
под запретом. Раскрытие архивов позволило прочитать протоколы допросов, в которых зафиксировано вынужденное оговаривание себя: «Во всех
этих произведениях я <…> давал контрреволюционную клеветническую
характеристику советской действительности»; «у меня были и вплоть
до ареста сохранились кулацкие взгляды». Арестованный несколько позднее и случайно избежавший расстрела Н. Заболоцкий после возвращения
из лагеря в «Истории моего заключения» рассказал, как выбивались признания, подобные тем, что сделал Б. Корнилов.
Очевидно, что краткий, почти перечислительный обзор не может
представить крайне сложную и противоречивую картину развития русской поэзии 30-х годов. Видимо, одна из ближайших задач литературоведения – написание истории отечественной поэзии. Двухтомник
поэзии советского периода, выпущенный в 80-е годы, искажает эту
историю и в общих положениях, и в конкретных оценках.
Трудно представить в кратком обзоре и драматургию 30-х годов.
Возможно лишь выделить некоторые общие особенности развития жанра, назвать темы и мотивы пьес, сказать о судьбах драматургов.
В 30-е годы к созданию драматических произведений обращались
поэты (М. Цветаева, Д. Кедрин), прозаики (М. Булгаков, М. Зощенко,
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]