Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Л. Леонов); преимущественно для театра работали А. Афиногенов,
Н. Погодин. Своеобразие театра М. Булгакова и М. Цветаевой, особенности запрещенных пьес Н. Эрдмана и С. Третьякова, популярных
в прошлом, но неизвестных современному зрителю пьес А. Афиногенова
раскрыты в коллективной монографии «Парадокс о драме» (М., 1993).
Среди наиболее характерных тем, звучавших в пьесах разных авторов, – тема подавления личности («Самоубийца» Н. Эрдмана), столкновение художника с властью (пьесы М. Булгакова о Мольере, о Пушкине,
«Рембрандт» Д. Кедрина), проблема страха как одного из определяющих
стимулов человеческого поведения («Страх» А. Афиногенова, «Метель»
Л. Леонова, пьесы М. Зощенко).
Многие пьесы строились на изображении семейных отношений,
но конфликт выходил за рамки семейной драмы, бытовой сферы.
Отстаивая «Самоубийцу» Н. Эрдмана, К. Станиславский в письме
к Сталину пытался аргументировать свою защиту тем, что автору «удалось раскрыть разнообразие проявления и внутренние корни мещанства». Но «верховный цензор» не прислушался к доводам, не изменил
своему «не очень высокому» мнению, как сказано в ответном письме.
И пьеса, отразившая бунт «маленького» человека против подавления,
нивелировки, не была поставлена.
Показательна судьба одного из драматических произведений
С. Третьякова. Автор был увлечен идеей построения нового общества.
Обновление должно было включать не только бесклассовость, но и бесполость – одна из крайностей утопистов XX века. Пьеса С. Третьякова
«Хочу ребенка» непривычно откровенно ставила вопрос о половых проблемах. Несмотря на вполне идеологический лозунг: «Здоровый ребенок – будущий строитель социализма», пьеса осталась непрочитанной,
непоставленной, неопубликованной. Половые проблемы не запрещались, но как бы передавались медицинскому ведомству.
Драматургия 30-х годов, как и вся литература, тоже выполняла
социальный заказ. Ему в большой степени отвечали производственные пьесы типа «Поэмы о топоре» Н. Погодина, героические драмы – «Оптимистическая трагедия» В. Вишневского, пьесы о Ленине –
Н. Погодина, А. Корнейчука.
Характеристику отечественной литературы 30-х годов важно дополнить хотя бы информацией о тех произведениях, которые созданы в это
десятилетие за границей, а значит, свободны от цензуры, от давления
системы. В книгах русского зарубежья были представлены все жанры
71
и проблемы, они крайне разнообразны по стилю и оценкам событий.
В Берлине и Париже издавались произведения В. Набокова
(Сирина). В них звучали мотивы тоски по родине. В роли центрального героя выступал человек, одаренный талантом («Защита Лужина»,
«Дар»). Писатель обнажал абсурдность государства, в котором преследуется человек за свою индивидуальность, непохожесть на остальных,
«непрозрачность» («Приглашение на казнь»).
В этот период созданы в эмиграции русскими писателями
М. Алдановым, Р. Гулем исторические романы. Изображение революции, концепция исторического развития в книгах М. Алданова «Ключ»,
«Бегство», «Пещера» не совпадали с тем, как воспринимались эти общественные явления в Советском Союзе. Деятели революционного
движения – красные маршалы, Дзержинский – на страницах произведений Р. Гуля представали совсем не такими, как их интерпретировали
для советского читателя.
В 1930 году И. Бунин опубликовал роман «Жизнь Арсеньева».
В 1933 году вышла книга И. Шмелева «Лето Господне», только в последние годы ставшая известной широкому читателю на родине.
В 30-е годы активно издаются на Западе произведения В. Ходасевича,
Б. Зайцева, Г. Газданова, до 80-х годов остававшегося неизвестным
российскому читателю.
Если сопоставлять эту литературу с той, что была опубликована
в России в 30-е годы, то по глубине и полноте художественного исследования придется отдать приоритет русским писателям эмиграции.
Однако противопоставлять русское зарубежье отечественной литературе
нецелесообразно, его следует рассматривать в общем процессе художественного развития эпохи.
1941–1945
Вопрос о правде в учебной литературе прошлых лет. Расширение круга ис-
точников. Идеи, мотивы, жанры литературы периода Отечественной войны.
Произведения, выдержавшие испытание временем.
Небольшой по времени, но один из самых напряженных периодов
в жизни страны, а соответственно – и литературы. Чем не удовлетворяют характеристики отечественной литературы этого времени? Казалось
бы, все соответствует истине – отмечена самоотверженность и подвиг
литераторов, разделивших судьбу народа, сражавшихся на фронтах
72
и поддерживавших своими произведениями стойкость и волю к сопротивлению, вдохновлявших на мужественные поступки. Во всех учебниках
и учебных пособиях подчеркнуто то духовное единство деятелей литературы и всего народа, которое характерно для времени суровых испытаний.
Может быть, достаточно из этой характеристики изъять обязательно присутствующую в ней партию как вдохновителя и организатора
всех побед, и все станет на свои места? Однако простым вычитанием
ничего не решить.
Новые знания о политических и военных событиях, новые сведения
о начале войны и ее ходе, новая информация и оценка результатов войны
не отменяют и никогда не изменят того, что война принесла страдания народу, что народ русский защищал свое отечество, свой дом, защищал своей
кровью и заплатил за победу огромную цену. Другое дело, что в сегодняшнем восприятии художественной и очерковой литературы мы должны учитывать ряд моментов, вносящих коррекцию и в общие оценки,
и в частные характеристики. Та правда войны, которая была представлена
в литературе и так же безоговорочно воспринималась, не могла быть полной правдой, и не только по недостатку информации у авторов. Ее строгая
дозировка, а кроме того, многочисленные табу на темы – об отступлении,
об оккупации, о пленных и др. – создавали заведомо усеченную или неверную картину. Для фронтовой печати – а именно она была основным
местом публикации не только заметок, но и стихов, пьес, повестей –
сверху спускались указания и о содержании, и о жанрах, и о репертуаре
печатных рубрик. Шел процесс, по словам Е. Добренко, «макетирования массового сознания». В военной литературе происходило «резкое
спрямление цветового центра», мир из простого становился предельно
простым. Метод двухцветного письма позволял давать противнику любые
оценки. Нельзя не согласиться с исследователем, что особенно грубо и
прямолинейно осуществлялось изображение врага.
Мы привыкли к характеристике Отечественной войны как освободительной, имеющей благородные и гуманные цели. Именно писатели,
участвовавшие в войне и продолжающие до сих пор создавать произведения о тех страшных и кровавых событиях, позволяют нам осознать, что
война и гуманизм – понятия несовместимые, убийство человека, даже
если он фашист, не облагораживает, а наносит непоправимые психологические травмы. Обращаясь сегодня к произведениям, созданным в период войны, мы с особой ясностью видим, как литература учила ненависти,
мести. «Наука ненависти» – не просто название очерка М. Шолохова,
73
но смысл большей части статей, очерков, призывов. «Убей его!» – опятьтаки не только вынесенный в заглавие стихотворения К. Симонова лозунг, но идейный пафос литературы, призванной вести в бой.
Современная проза о войне – произведения В. Астафьева. В. Быкова,
В. Кондратьева, размышления и анализ современных исследователей
Л. Лазарева, А. Бочарова, Е. Добренко помогают переосмыслить содержание понятий «подвиг», «предательство», несколько иначе отнестись к «эротике насилия», которая заполняла, к примеру, произведения
А. Толстого и В. Василевской.
При изучении литературы периода войны основными источниками
остаются сами тексты. На протяжении многих лет, особенно к юбилейным майским датам, издавались поэтические и прозаические сборники.
Среди них трехтомник «В редакцию не вернулись» (1972–1973), «Строка,
оборванная пулей» (1985), «Слова, пришедшие из боя» (1980) и др. Кроме
того, в собраниях сочинений К. Симонова, А. Толстого, Б. Горбатова,
О. Берггольц, И. Эренбурга один из томов, как правило, отведен произведениям, созданным во время войны. Дополнительные материалы можно
получить и в 78-м томе «Литературного наследства» («Советские писатели
на фронтах Великой Отечественной войны»). Понимание особенностей
труда писателя во фронтовой печати дают книги главного редактора газеты «Красная звезда» Д. Ортенберга. Они включают воспоминания и документы, анализ собственной редакторской деятельности и характеристику
материалов, взятых из подшивок газеты далеких 40-х годов.
Во всех жанрах литературы военного времени звучали общие мотивы:
идея защиты отечества, ненависть к врагу; поэтизация подвига – особенно в начале войны; отказ от романтизации с тем, чтобы показать войну
как тяжкий труд – как правило, в последние годы войны. Естественно,
что названные мотивы, в первую очередь, нашли отражение в поэзии
и публицистике. Сегодня имеет смысл обращаться к тем произведениям,
которые пережили испытание временем, подкупают искренностью, сознанием общности поэта с народом. Таковы «Мужество» А. Ахматовой,
«Февральский дневник» О. Берггольц, стихи молодых погибших поэтов.
Остается одним из ярких поэтических произведений о народном
характере поэма А. Твардовского о Теркине. «Поэма была моей лирикой,
моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой,
разговором по душам и репликой к случаю», – характеризовал ее автор.
В силу того, что главное в ней – человеческое в облике героя, мы и сегодня чувствуем ее лирику, юмор, эпичность общей картины.
74
Осмысливая поэзию военных лет, современный исследователь
М. Пьяных называет ее лидерами А. Твардовского и О. Берггольц.
Боль и беда народа стали у них личной трагедией поэта. Слова любви
звучали не лозунгом и декларацией, а клятвой в верности, проверенной
на пороге смерти:
Я люблю тебя любовью новой,
Горькой, всепрощающей, живой.
Родина моя в венце терновом.
С темной радугой над головой.
(О. Берггольц)
Во время войны было организовано несколько дискуссий о литературе – о советской поэзии, об образе советского офицера, о ленинградской теме. Материал дискуссий и статьи тех лет, посвященные
задачам, успехам и недостаткам литературы, настолько идеологичны
и штампы в них «забивают» малейшее проявление индивидуальной
мысли, что сегодня вряд ли стоит к ним обращаться. Современному
читателю легко отделить вещи, написанные на заказ, и произведения, созданные кровью сердца. К первым относится, например, пьеса А. Корнейчука «Фронт» с плакатно-примитивным изображением
генералов-полководцев. Ко вторым – повести В. Гроссмана «Народ
бессмертен», А. Бека «Волоколамское шоссе», В. Овечкина «С фронтовым приветом» с искренним стремлением создать правдивую картину
войны и портреты ее рядовых участников.
Наибольший интерес представляют произведения о войне тех писателей, которые подтвердили свою независимость от политической
конъюнктуры и в последующие годы, а читатель узнал уже в посмертных
публикациях их произведения, раскрывающие противоречия народа
и власти, системы и человеческой индивидуальности, которые звучали,
пусть не так откровенно, и в книгах военных лет.
В 1989 году вышел сборник В. Гроссмана «Годы войны», в который
включены его записные книжки 40-х годов. Эти записки, как сказано
автором публикации, «дают возможность узнать честную „деловую“
правду о войне, ее светлых и черных, горьких и радостных, трагических
и сдобренных солдатской шуткой страницах».
Среди книг о блокадном Ленинграде выделяются «Записки блокадного человека» Л. Гинзбург, вышедшие недавно, а созданные под живым
впечатлением от поединка со смертью в осажденном городе. «Ну, а нужно
75
ли писать? А вот нужно ли еще писать? – как бы и к нам обращен вопросраздумье автора. – Или один только и есть поступок – на фронт. Драться с
немцами… Прочее от лукавого». Рассказ Л. Гинзбург о голодных очередях,
о вдруг ушедшем чувстве страха, об особенном ленинградском спокойствии делает сегодняшнего читателя участником тех страшных 900 дней.
Книги воспоминаний, написанные позднее, привлекают документами, письмами, дополняющими наше знание уже не столько о произведениях, сколько о писателях военных лет. К примеру, в книгу
А. Борщаговского «Записки баловня судьбы» (1991) включены «дружеские» письма Сталина А. Корнейчуку, советы по поводу пьес, рассказ
о поведении в ряде ситуаций А. Фадеева.
Невозможность говорить открыто, тем более публиковать произведения, в которых выражались какие бы то ни было сомнения и критика в адрес руководства, не могли исключить дневников, записок,
писавшихся тайно, «впрок». Последние годы восполнили и этот пробел
в нашем представлении об уровне осмысления поэтами, писателями
событий военного времени. Одна из последних публикаций – «Зарубки
памяти» из книги «Записки о войне» Б. Слуцкого.
История литературы об Отечественной войне, очевидно, будет корректироваться по мере публикаций из писательских архивов.
1945—1955
Казенный патриотизм идеологически выдержанной литературы и подлинно
правдивые книги В. Некрасова, В. Пановой, В. Овечкина. Судьба произведений
В. Гроссмана. Вторая волна эмиграции.
Послевоенное десятилетие называют временем позднего сталинизма. Что стоит за этим определением, что следует выделить в характеристике литературного развития этих лет? Окончание войны не привело
к торжеству свободы, к раскрепощению личности. Значительное воздействие на всю атмосферу литературной жизни наложили ждановские доклады и постановления (1946–1948), травля М. Зощенко и А. Ахматовой,
закрытие журналов («Ленинград» закрыт, в «Звезде», «Знамени», «Новом
мире» неоднократно снимали редакторов), новая волна арестов, борьба с «космополитами». Пресс партийного руководства проявлялся и
в ликвидации неугодных печатных органов, и в негативных разгромных
рецензиях, и в ужесточении и без того сверхбдительной цензуры, строго
следящей за идеологической выдержанностью литературной продукции.
76
Если в период войны жестокость партийного руководства объяснялась особой ситуацией, то теперь начиналась холодная война и соседство
враждебного Запада вызывало настороженность охранительных органов, а писатели должны были постоянно помнить и проверять себя, –
как будут восприняты их произведения «там», на чью «мельницу» они
могут невзначай лить воду. Именно в эти годы приравнивалось к измене
родине опубликование произведения за границей.
Достаточно большой отряд литераторов готов был участвовать
в идеологическом воспитании, к которому призывала партия. С 1947
по 1952 год присуждено более двухсот Сталинских премий деятелям
литературы. Среди отмеченных произведений на военную тему «Белая
береза» М. Бубеннова, «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого.
О герое, вернувшемся с фронта и продолжающем совершать подвиги,
повествовал в «Счастье» П. Павленко. О героической работе для фронта
в далеком тылу писал в 1948 году в «Далеко от Москвы» В. Ажаев. Что
объединяло эти и подобные им книги? Обязательное присутствие партийного вдохновителя, непременное наличие высоких рассуждений
о Родине, о долге, о чести. Пример того, как проявлялась верноподданность, – переделка романа А. Фадеева «Молодая гвардия». Как звучало
в злой шутке, он переписал «молодую» гвардию на «старую». Не отстал
от руководителя писательской организации и В. Катаев, сумевший в романе «За власть Советов» учесть все возможные претензии руководства.
Так же действовали и другие поэты, выдавая в печать героико-патриотические описательно-фальшивые произведения. А. Сурков – о борьбе
за мир, Н. Грибачев – о колхозе «Большевик», А. Прокофьев – о деревне,
даже А. Межиров призывал: «Коммунисты, вперед!»
На фоне казенной патриотической литературы выделялись поэма А. Твардовского «Дом у дороги», повесть В. Пановой «Спутники».
Вместо общепринятого повествования о торжестве победы – рассказ
о потере дома, семьи, о трудных судьбах, сложных взаимоотношениях,
горьком чувстве утраты. Среди лауреатов Сталинской премии оказалась
и повесть В. Некрасова «В окопах Сталинграда». В ней читатели почувствовали необыкновенную правдивость, честность. Не было ставших уже традиционными генералов, политработников, фактически нет
Сталина. Есть солдаты и офицеры, их военный быт и переживания. Весь
период Сталинградской битвы автор сам провел в окопах сначала лейтенантом, потом капитаном, сам видел и прочувствовал все, о чем пишет.
77
Повесть В. Некрасова печаталась в 1946 году в «Знамени», как раз
в то время, когда были обнародованы ждановские постановления. Давая
ей высокую оценку, Сталин (а он лично курировал литературу), видимо,
рассчитывал подключить голос талантливого писателя к общему хору
славословия. Однако расчет его не оправдался. Книга В. Некрасова,
вознесенная не столько премией, сколько читательским успехом, дала
начало «прозе лейтенантов» – правдивым и ярким произведениям конца
50-х годов о войне.
Одним из первых в советской литературе еще при жизни Сталина
В. Овечкин осмелился вывести в своих очерках отрицательный тип партийного руководителя. Оценивая «Районные будни», редактор «Нового
мира» А. Твардовский, принявший рукопись, отвергнутую всеми издательствами, подчеркнул ее достоверность, смелость и честность в постановке острейших вопросов. Вместо благополучной, приличной деревни
с «поддубенскими частушками», шутками и прибаутками – деревня реальная, отдающая слякотью, насилием, горем, потом и бранью. «Районные
будни» пробили брешь в завалах лакировочной прозы, поэзии, публицистики и, как книга В. Некрасова проложила путь новой литературе
о войне, так, по сути, с В. Овечкина начинается проза «деревенщиков».
К подлинно художественным произведениям относится и роман
В. Гроссмана «За правое дело». Его судьба позволяет оценить «степень
порядочности» литераторов, присоединявших свой голос к партийному руководству. В дневниковых записях В. Гроссмана сохранились
даты, названия разгромных рецензий, имена тех, кто на автора возводил несправедливые обвинения. Предваряет эти выписки отрывок
из письма В. Некрасова, чье одобрение было Гроссману особенно дорого: «Вы написали хорошую, умную, честную (а как этого теперь
не хватает) и талантливую книгу. Неужели после вашей книги не поймут, что нельзя так писать, как мы теперь пишем?» И вот как поняли.
13 февраля 1953 года в «Правде» разгромная статья М. Бубеннова.
15 февраля в «Коммунисте» статья «Роман, искажающий образы советских людей». 23 февраля в «Красной звезде» рецензия «В кривом
зеркале». И, наконец, 3 марта общее собрание секции прозы, на котором с докладом выступает М. Бубеннов, подкрепляя свою позицию
мнением М. Шолохова: «Роман Гроссмана – плевок в лицо русского
народа». За этим собранием последовало покаянное письмо редколлегии «Нового мира», опубликовавшего роман, отречение от него
А. Фадеева, Г. Николаевой, В. Катаева.
78
Как много было таких отречений, проявления слабости, трусости тех,
кому ничего не грозило. Вскрываются такие факты, с одной стороны,
в воспоминаниях писателей (например, «Эпилог» В. Каверина, 1989),
с другой – в книгах-исповедях, где авторы пытаются объяснить причины
своих заблуждений. Одно из таких произведений – предсмертная книга
К. Симонова «Глазами человека моего поколения». Оценивая эту книгу
любимца власти, человека головокружительной карьеры, лауреата шести
Сталинских премий, В. Кондратьев писал: «Надо было иметь твердость,
чтобы через все это переступить, переоценить в себе и вокруг».
Мемуарная литература воссоздает и примеры истинной порядочности и смелости писателей. Так в послевоенный (еще сталинский) период
проявили себя М. Зощенко, Н. Заболоцкий, отказавшиеся наговаривать
на себя, голосовать против совести.
В атмосфере всепроникающей подозрительности толчком для поступка могли быть партийные указания, постановления, а дальше действовали где страх ареста, где опасения за материальные блага и литературную карьеру.
Страшней бесцеремонных выступлений малообразованных функционеров (того же Жданова) воспринимаются писательские собрания
с осуждениями «от имени партии и народа», с требованием публичных покаяний, как в случае с М. Зощенко и А. Ахматовой. За собраниями следовали прекращение дружбы, отношений между семьями. Особую трусость
и боязнь скомпрометировать себя отмечают мемуаристы у К. Федина.
Начатый в 30-е годы процесс формирования единого принципа
изображения героев, единого подхода к конфликтам и нивелировки
языка к 50-м годам завершился. На страницах «Звезды» в 1950-м году
поэт А. Чивилихин заверял: «Бесспорно, мы считали стилем советской литературы соцреализм, тут наша свобода мнений заключалась
в том, что мы с полной убежденностью и искренностью принимали
и принимаем это положение». Время от времени писатели и критики
обращались к ленинской статье «Партийная организация и партийная
литература», чтобы еще раз добровольно отречься от всякого намека
на свободу. В работе о послевоенной критике Е. Добренко писал о ее
служебном характере, осуществлении деятельной помощи партии в
деле воспитания недумающего читателя. Используя штампы, кочующие из статьи в статью, исследователь представляет выхолощенный
литературный процесс: «Литература изучает опыт», «избегает ошибок»,
79
«включается в развитие», книги «лежат в русле», «занимают место»,
«вносят вклад» и т. д.
Литература с тиражированными, проверенными на лояльность мыслями и чувствами, бесцветным языком издавалась, высоко оценивалась
(за идеи) в заказных комплиментарных статьях, на самом же деле к той
литературе, которая является искусством слова, отношения не имела.
А соцреализм, каким его хотели видеть партийные и литературные руководители, не имел отношения к реализму и вел в тупик.
Существенно дополняет картину литературной жизни послевоенного десятилетия материал о русской эмиграции. На эти годы приходится
ее так называемая «вторая волна» – явление, до сих пор мало изученное. На Западе, в основном в Америке, оказались те, кто не захотел
вернуться на родину из лагерей «перемещенных лиц». В послевоенной
Европе и Америке русские писатели имели неплохие возможности для
публикации. В 1946 году в Германии начал выходить журнал «Грани»,
в 1947 году в Париже – газета «Русская мысль», журнал «Возрождение».
В 1952 году в США основано Издательство имени Чехова, а в 1953 году
в Нью-Йорке – журнал «Опыты». Как пишет автор работы о судьбах
литературной эмиграции Г. Струве, новые эмигранты быстро приобретали влияние за рубежом, однако потеря родины для них ощущалась
как трагедия: «Как у своих-то перчено, а у чужих-то солоно, как из огня
теперича попали мы да в полымя». Это горькие строки Ивана Елагина –
одного из представителей второй волны эмиграции, чьи книги уже появились в России. А вот стихи Д. Кленовского, О. Анстей пока известны
лишь по отдельным публикациям в периодике.
Из прозаиков, открытых читателями в последние годы, выделяется
Николай Нароков (Марченко), автор «Мнимых величин» (1952). Он исследует психологию людей, живущих в условиях всеобщего недоверия,
подозрительности, доносительства. «Существует только то, чего нет: мирная политика, рост зажиточности трудящихся, преданность партии и
правительству, добровольная подписка на займ. Всего этого нет, а поэтому
оно существует. Но все то, что есть, оно не существует: не существует страданий народа, не существует его мечта об освобождении, не существует
проклятие тирании». На родине писателя книга вышла через сорок лет.
Итак, период с 1930 по 1955 год в целом характеризуется все большим подчинением литературы давлению общества, государства, официальной идеологии. Он противоречив. В жизни и литературе уживались энтузиазм «великих строек» и создание ГУЛАГа, славословия
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]