Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Не видать конца и края –
Только синь сосет глаза.
(«Гой ты, Русь, моя родная…», 1914)
Но люблю тебя, родина кроткая!
А за что – разгадать не могу.
(«Русь». 1914)
Уже в юности С. Есенин понимал, что путь его не будет легким и
гладким. За поддержкой обращался опять же к Родине:
О, будь мне матерью напутною
В моем паденье роковом.
(«Не в моего ты бога верила…», 1916)
Знакомство с Западом еще больше обострило восприятие Родины.
Это не было «квасным патриотизмом». С. Есенин не почувствовал в цивилизованном мире человеческой души: «Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет… Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод
и людоедство, зато у нас есть душа».
Защита живой личности, человеческой души прочитывается в цикле «Москва кабацкая» (1924). Эти стихи, с одной стороны, принесли
С. Есенину широкую известность, стали началом его признания за рубежом, с другой – вызвали обвал осуждений. «Ужас», «отчаяние», «безнадежность», «падение» не только лирического героя, но и поэта – так
отреагировали критики на его щемящую грусть.
Поза в стихах скрывала боль души.
Ведь и себя я не сберег!
Для тихой жизни, для улыбок,
Так мало пройдено дорог,
Так много сделано ошибок.
Поэт прослыл «шарлатаном», «скандалистом», но, заглядывая в свое
сердце, осуждал себя не за внешнее – буйство, скандалы, – а за духовную
усталость, опустошенность:
Нет!
Никогда с собой я не полажу.
Себе, любимому,
Чужой я человек.
(«Метель», 1924)
141
Как писал о «Москве кабацкой» А. Воронский, «в истории русской
поэзии впервые появились стихи, в которых с отменной изобразительностью, реализмом, художественной правдивостью и искренностью кабацкий угар возводился в перл создания». Лирический герой С. Есенина
обрел способность смотреть на себя со стороны. Его монологи нередко
воспринимаются как диалог с воображаемым, но вполне конкретным
собеседником. Обычна для С. Есенина и форма дружеских посланий:
«Письмо матери» (1924), «Письмо к женщине» (1924).
В стихах звучала «исповедь на миру» – исповедь слабого, страдающего человека, побежденного бурями жизни. Но слабый в жизни, поэт
все более сильным чувствовал себя в своем мастерстве. Сознание творческой зрелости дало толчок пушкинским темам, вызвало стремление
«стать Пушкиным» своего времени:
Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.
(«Пушкин», 1924)
Лирический герой, как и автор, молод, но смотрит на жизнь без радости
и «буйства чувств». Настойчиво начинает звучать в стихах мотив осени,
сентября жизни. Вот несколько примеров только из одного стихотворения:
«немного омертвелая душа», «желтый тлен и сырость», «как кладбище усеян
сад», «вот так же отцветем и мы». Таких образов в стихах С. Есенина последних лет много – они лиричны, печальны, но, пожалуй, свидетельствуют
не столько о душевном холоде героя, сколько о подведении итогов. Они
дают почувствовать, что жизнь была, многое в ней состоялось. Герой снова
растворен в мире природы, его увядание – это естественная «осень года».
Тихо льется с кленов листьев медь.
(«Не жалею, не зову, не плачу…», 1922)
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком.
(«Отговорила роща золотая…», 1924)
Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
(«Этой грусти теперь не рассыпать…», 1924)
Мотив осени проявлялся в настроении стихотворения, в красках.
Одиночество героя подчеркивалось тем, что в естественном мире
142
природы его человеческая тоска и боль не будут услышаны. Природа
красива, но холодна:
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.
Пройдя через понимание этого, лирический герой С. Есенина воз-
вращается к людям:
Оттого и дороги мне люди,
Что живут со мною на земле.
(«Мы теперь уходим понемногу…», 1924)
Только человеческие отношения могут дать новые токи жизни.
Подводящий предварительные итоги герой не жалуется на судьбу.
В грустном перечне потерь и утрат звучит понимание счастья жизни:
Не жалею, не зову, не плачу…
Я теперь скупее стал в желаньях.
Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?
(«Не жалею, не зову, не плачу…», 1922)
Слишком я любил на этом свете
Все, что душу облекает в плоть.
(«Письмо матери», 1924)
Изменению в мировосприятии лирического героя соответствует и
настроение, зафиксированное в письме поэта Г. Бениславской: «Я чувствую себя просветленным… Не надо мне этой глупой шумливой славы,
не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия. <…> Путь мой,
конечно, сейчас очень извилист. Но это прорыв».
В есенинскую поэзию приходит созвучное Пушкину чувство благодарения жизни во всех ее проявлениях.
Мир тебе, отшумевшая жизнь.
Мир тебе, голубая прохлада.
(«Синий май. Заревая теплынь…», 1925)
Жить – так жить, любить – так уж влюбляться…
(«Золото холодное луны…», 1925)
С таким просветленным чувством, видимо, писалась и «Анна
Снегина» (1925). В поэме эпическое повествование сочетается с лирической темой. В рассказе о жизни деревни нет прежней напряженности
143
чувств, нет и задиристости лирического героя. Жизнь мужиков, растревоженных войной и революцией, воссоздается в восприятии Прона
Оглоблина. Приехавший в деревню Сергей прячется здесь от войны
(«Первый в стране дезертир»). Он «родной по крови» мужикам, «свойский, мужицкий, наш». Мельник его зовет «голубчиком», и «Сергуней»,
и «Сергухой». Но это уже человек другой судьбы. Он лишь слушатель
их рассказов о новой власти, о земле. Однако нет ощущения отчужденности, тяжести разрыва со своей средой. Скорее радостная возникает
мысль: «Я думаю: как прекрасна Земля. И на ней человек».
Нет сюжетного разрешения и лирической темы. Отроческая любовь
вспоминается, согревает душу. Но мимолетная встреча не продолжилась.
Благодаря письму героини (из Лондона, из эмиграции) протянулась
ниточка связи между ней и героем. В финальных строчках герой как
бы дает отклик на полученный импульс. Если героиня преодолела пространственный разрыв («…но вы мне по-прежнему милы, как родина
и как весна»), то герой – разрыв временной. Сегодняшнее мировосприятие помогает пересмотреть настроение прошлого и «прочесть»
его иначе. Вспоминается не обида от отказа, а образ, который не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.
Несмотря на почти мажорный финал «Анны Снегиной», С. Есенин
возвращается к работе над начатым еще в 1923 году «Черным человеком». Это произведение выделяется особой напряженностью, трагическим ощущением безвыходности. Диалог с черным гостем В. Мусатов
соотносит с разговором Ивана Карамазова с чертом. Происходит раздвоение души героя. Он в слова облекал непередаваемое состояние
(«Я очень и очень болен»), в себе готов увидеть причину, на себя взять
вину за несложившуюся жизнь, неосуществленные надежды. Несколько
раз подчеркнуто, что в комнате он один. Появившийся гость («Ах ты
ночь! Что ты, ночь, наковеркала») читает по книге его жизнь. Бред бессонницы (которой не страдают «так ненужно и глупо» подлецы) вполне
зрим, отчетлив, материализован в разбитом зеркале.
Подобные контрасты в мировосприятии лирического героя характерны не только для поэм, но и для лирики. В стихах С. Есенина последних лет звучали все характерные для него темы и мотивы – тема
Родины, России была центральной в стихотворениях «Русь советская»
144
(1924), «Русь уходящая» (1924). От лица лирического героя приветствовалось новое поколение:
Цветите, юные, и здоровейте телом!
У вас иная жизнь, у вас другой напев.
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев.
Смирение души не совсем естественно для есенинского героя,
очевидно, поэтому и в обращении к приходящим на смену чуть-чуть
слышится снисхождение. Акцентируется не душа, а тело. Как позднее
у Маяковского, потомки тоже будут «здоровы и ловки» и вполне способны обойтись без поэзии, а значит, без души.
В «Руси уходящей» поэт попытался дать почти типологическую характеристику тех, кто связан с прошлым и не в силах понять новое. Себя,
своего героя поэт называет человеком «промежутка». Его сила – в понимании жизни. Но удел печален – он обречен быть «для времени навозом». Одной ногой оставаясь в прошлом, он не винит в таком повороте
своей судьбы советскую власть. Порыв в будущее дан в полуиронической
форме – «задрав штаны, бежать за комсомолом». Эта шутливая фраза
следует за грустными словами о безысходности:
Я знаю – грусть не утопить в вине,
Не вылечить души
Пустыней и отколом.
Переключение этой ноты на шутливый тон подсказывает читателю,
что итог стихотворения сложнее прямого признания новой жизни.
Вершиной любовной лирики стал написанный в 1924 году цикл
«Персидские мотивы». Раньше такой точный в воссоздании обстановки, в которой развивался лирический сюжет, Есенин изменил себе. Он
почувствовал себя раскованным и свободным.
И хотя я не был на Босфоре –
Я тебе придумаю о нем.
Как подсказка читателю – не искать примет места действия, не искать прототипов героини, даже если имя Шаганэ взято не случайно.
Нам ведь совсем не важно, кем она была, как жила и что с ней стало
потом. В стихах живет любовь, легкая, красивая, живая, не связанная
никакими обязательствами, не имеющая продолжения. Есть восхищение и поклонение, о которых «в словах не говорят». И звучит в душе
145
героя единственная просьба к героине – заведомо невыполнимая – дать
забвенье от того, что связывает с родным севером.
Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не мечтал.
Самые грустные ноты в поздних стихах С. Есенина связаны не с сознанием неудавшейся жизни, несостоявшейся любви. Самой страшной
была мысль о том, что не нужны и не поняты его стихи.
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
(«Русь советская», 1924)
В последние годы своей недолгой жизни С. Есенин, осознавая себя состоявшимся поэтом, болезненно воспринимал отсутствие настоящей критики.
После официального возвращения С. Есенина в родную литературу
было издано собрание его сочинений, несколько сборников, написано
достаточно много литературоведческих работ. При подведении итогов
изучения наследия поэта в преддверии его столетия А. Захаров отметил
засоренность есениноведения малонаучными материалами, отсутствие
полного собрания сочинений (Вестник МГУ, 1993, № 2).
В настоящее время центр по изучению творчества Есенина сосредоточен в Институте мировой литературы (ИМЛИ). Значительный
шаг на пути создания научной биографии С. Есенина сделан выпуском «Материалов к биографии» (М.: Историческое наследие. 1993).
Н. Шубниковой подготовлен двухтомник «Русское зарубежье о Есенине.
Воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи» (М.:ИНКОН, 1993). Оба
издания, как отмечают рецензенты, свободны от тона сплетен. Многие
факты к читателям приходят впервые.
Писатели-эмигранты воспринимали С. Есенина очень по-разному.
Не могли преодолеть неприязни И. Бунин и 3. Гиппиус. Упрекал С. Есенина
в кощунстве за «пророческие» поэмы В. Ходасевич, но он сумел увидеть
в поэзии С. Есенина и «какую-то огромную драгоценную правду». О песенности и живописности его стихов писал Р. Гуль. М. Осоргин воспринимал
талант С. Есенина как «дар свыше», назвал его «самым большим и самым
чистым, подлинным, настоящим русским поэтом своего поколения».
Современные ученые в России и на Западе стремятся раскрыть творческие связи С. Есенина с его предшественниками и современниками. Одна
146
из задач – преодоление мифа, противостояние попыткам криминалистов
выстраивать детективные сюжеты на материале трагической смерти поэта.
Литература
Юсов Н. Известный и неизвестный Есенин. – М., 2012.
Меркулов В. С. А. Есенин. Литература о жизни и творчестве 1921-2012.
Библиографический справочник. – Черноголовка, 2012.
Гетманский Э. Поэтическое сердце России. Сб. статей в 2 томах. – Тула, 2016.
Гусляров Е., Карухин О. Есенин в жизни: Систематизированный свод воспоми-
наний современников. – Калининград, 2000. – Т. 1, 2.
Сергей Александрович Есенин (1895–1925): К столетию со дня рождения : ме-
тод.-библиографические материалы. – М, 1995.
Есенин в современном мире: Материалы конференции, посвященной столетию
со дня рождения. – СПб., 1998.
Сергей Есенин в стихах и в жизни: Воспоминания современников. – М., 1995.
С. А. Есенин. Материалы к биографии. – М., 1992.
С. А. Есенин: Проблемы творчества. – Рязань, 1995.
Занковская Л. Новый Есенин: Жизнь и творчество поэта без купюр и идеоло-
гии. – М., 1997.
Каширин С. Легенды и мифы о Сергее Есенине // Аврора. – 2000. – № 5. –
С. 189–203.
Кирьянов С. Поэма «Черный человек» в контексте творчества С. А. Есенина и
национальной культуры: Учебное пособие. – Тверь, 1999.
Лукьянов А. Сергей Есенин. Тайна жизни. – Ростов-на-Дону, 2000.
Научная есениана // Библиография. – 1995. – № 1. – С. 171–185.
Поэтика Есенина: Методическое пособие для студентов филологического фа-
культета университета. – Челябинск, 1995.
Русское зарубежье о Есенине: Воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи:
В 2 т. – М., 1993.
Смерь Сергея Есенина: Документы, факты, версии. Материалы комиссии
Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению об-
стоятельств смерти. – М., 1996.
Старк В. Странное сближение – Набоков и Есенин // Звезда. – 1999. – №4. –
С. 190–194.
Шубникова-Гусева Н. Поэмы Есенина: от «Пророка» до «Черного человека»:
Творческая история, судьба, контекст и интерпретация. – М., 2000.
147
ГЛАВА 4. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ (1891–1938)
Начало творчества. Образ времени: эволюция века в стихах разных лет.
Восприятие современности. Мотив «творческого молчания». Вызов тирану.
«Воронежские тетради». Темы любви, жизни, смерти. Минуты отчаяния.
О. Мандельштам и В. Маяковский.
Мы привыкли судить о жестокости века по мировым катастрофам –
войнам, революциям, уносящим тысячи и даже миллионы человеческих
жизней. Но XX век в России – это не только катастрофические события,
не только массовые репрессии против своего народа, но и физическое
уничтожение наиболее талантливых его представителей.
О. Мандельштам – один из крупнейших поэтов XX века. Этот век
проявился в личности художника и нашел отражение в его произведениях.
Семья не дала О. Мандельштаму той культурной базы, которая
обеспечивалась детям дворян, но он получил образование сначала
в Петербурге в Тенишевском коммерческом училище (1899–1907), затем
в 1907–1908 годах в Сорбонне, в 1909–1910 годах – в Гейдельбергском
университете, в 1911 году в С.-Петербургском университете. Не закончив ни одного из высших учебных заведений, О. Мандельштам углублял
свое образование на занятиях по стихосложению в символистском салоне Вяч. Иванова, затем в «Обществе ревнителей художественного слова»
и на заседаниях «Цеха поэтов» при журнале «Аполлон». Поэтический
дебют его состоялся в 1910 году, а в 1913–м вышел первый сборник
стихов «Камень». Это был период увлечения акмеизмом. Поэт воспринимается О. Мандельштамом не как теург, а как зодчий, «вольный
каменщик». Архитектурность служила признанием годности вещей,
реальности как таковой.
Круг духовных исканий поэта и его героя – постижение смысла
жизни современного человека.
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить…
(«Дано мне тело – что мне делать с ним…», 1909)
…Мы не пророки, даже не предтечи,
Не любим рая, не боимся ада…
(«Лютеранин», 1912)
Вторая книга «Tristia» (1922) вобрала стихи 1915–1920 гг. Тема ее
стихов – любовь, смерть, античность. В ней уже были и отклики на потрясения революции, хотя и зашифрованные.
148
В 20-е годы Мандельштам все меньше пишет стихов. Он обращается к
прозе («Египетская марка», «Шум времени»), пишет статьи о литературе.
Остановимся на теме века.
Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
(«Век», 1923)
Век – болен. Болезнь серьезна и опасна, поражена основа, позвоночник. Чтобы спасти, «склеить», нужен строительный материал высшей
пробы – это кровь. И не по каплям отмеренная, а хлещущая «горлом
из земных вещей». Образ флейты-позвоночника был читателю знаком
по В. Маяковскому.
У О. Мандельштама позвоночник больной, разрушенный, его еще
надо собрать, «связать». Поскольку речь идет о временной категории,
то ее части – единицы времени – дни. Увидены они не в конкретном
выражении, а в своей множественности.
Чтобы вырвать век из плена,
Чтобы новый мир начать,
Узловатых дней колена
Нужно флейтою связать.
Но разбит твой позвоночник,
Мой прекрасный жалкий век!
Льется, льется безразличье
На смертельный твой ушиб.
Поэт не проклинает свой век. Это его век, болезнь века вызывает
жалость и желание помочь, исправить, «вырвать из плена».
Однако поэт не обольщается своим равенством с веком, не надеется на благодарность за помощь в выздоровлении. В стихотворении
1924 года прежде больной век уже чувствует себя властелином. Поэт
осознает свою причастность к оживлению.
Кто время целовал в измученное темя —
С сыновней нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время
В сугроб пшеничный за окном.
…Кто веку поднимал болезненные веки,
Два сонных яблока больших —
149
Он слышит вечно шум, когда взревели реки
Времен обманных и глухих.
(«1 января 1924 года», 1924)
Ему не выйти за пределы времени, каким бы «обманным и глухим»
оно ни было.
…О глиняная жизнь! О умиранье века!
…Спит Москва, как деревянный ларь.
И некуда бежать от века-властелина.
Кого еще убьешь? Кого еще прославишь?
Какую выдумаешь ложь?
Все понимать – еще тяжелее, потому что знание не дает возможности
избежать уготованной судьбы.
После длительного поэтического молчания (за пять лет ни одного
стихотворения) О. Мандельштам в начале 30-х годов вернулся в поэзию.
Может быть, предполагают исследователи, одним из толчков оказалась
смерть В. Маяковского, его добровольный «выход из времени». И снова О. Мандельштам создает образ века. На смену веку-зверю, который
вызывал жалость, пришел образ иного зверя, бросающегося на плечи
своим жертвам: век-волкодав. В сознании возникает образ зверя-людоеда.
В стихотворении «проигрывается» судьба поэта, который все отдал
людям («за высокое племя людей»), но остался в одиночестве.
За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей —
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей…
(«За гремучую доблесть грядущих веков…», 1931)
Нет ни опоры в семье «отцов», ни места и положения в обществе
(«чести»). Бросающийся на плечи век может и не разобраться, что перед
ним не «волк по крови». Но поэт не в бой рвется, он хотел бы уйти, раствориться, исчезнуть, чтоб
Не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе.
Но ведь уйти можно только в мыслях, только чудом, только если
судьба «запихает в рукав», «уведет в ночь».
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]