Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Но и краткий анализ показывает, что поэзия 60–80-х годов, даже
в той ее части, которая дошла до читателя вовремя, отражает общее
ощущение неблагополучия жизни, потерю иллюзий и грустные мысли
о перспективах завтрашнего дня. Рядом с декларативными, публицистическими, описательными и просто заказными стихами создавались
произведения истинно поэтические.
Поэзия и публицистика всегда первыми откликаются на общественно значимые события, а первая эмоциональная реакция предшествует глубокому и спокойному осмыслению. В зависимости от характера
общественного развития преобладает то «громкая», то «тихая» поэзия,
то чисто лирические, то эпические ее жанры; временами интерес к поэзии вообще затихает.
Можно ли по аналогии определить столь же непосредственную
связь со временем для драматургии? При всем разнообразии драматических жанров, этот вид литературы предполагает обязательную
театральную жизнь произведения, обязательный выход на зрителя,
прямое общение с ним.
Попытаемся выделить характерные направления драматургии 1960–
1980-х годов. Налицо были попытки втянуть современников в прямой
диалог о жизни – «открытые уроки», осуществленные с помощью театральной наглядности. Более интересным окажется диалог непрямой,
лишенный назидательности и указующего перста, переключающий
зрителя в атмосферу быта, личных проблем и забот.
Дистанция времени позволяет выявить в производственной драматургии те зерна, которые препятствуют тому, чтобы просто «списать» эти
пьесы, сохранив их лишь как приметы определенной стадии развития
литературы.
Именно драматургия во многом подготовила почву для смены героев,
для новых интонаций и акцентов, изменила отношения к быту в литературе последнего десятилетия века. Как и проза и поэзия, драматургия
делилась на подлинно художественную и идеологически выдержанную.
Театральная цензура 50-х годов, блюдя идеологическую чистоту подмостков, наводнила сцену десятками похожих пьес, в основе которых
лежала пресловутая «теория бесконфликтности». Отдельные постановки
классики доставляли радость, но погоды не делали. Номинально существовали театры комедии, но сатира была как бы отменена. Остались
в воспоминаниях постановки Н. Акимова в Ленинграде (например,
«Дракон» Е. Шварца), «Баня» Маяковского в Москве. Едко, современно
101
звучали отдельные реплики персонажей: «Взбирайтесь на плечи друг к
другу, отображая рост социалистического соревнования»; «Размахивайте
свободной рукой с воображаемым молотом в такт свободной стране,
давая почувствовать пафос борьбы».
Но действительный перелом в драматургии начался после оттепели, и связан он был, как уже говорилось, с творчеством В. Шукшина и
А. Вампилова. В. Шукшин вывел в роли сатирических персонажей людей
из верхушки, ответственных лиц («Энергичные люди»), осуждая уже не
отдельных чиновников, а систему, которая «гниет с головы». Простой человек добровольно и сознательно присутствовал в роли «грузчика». А потому, как пишет С. Козлова, разделяет с верхушкой груз ответственности.
А. Вампилов отказался от крупномасштабных событий, ставил своих
героев в анекдотические ситуации, но именно ему принадлежит открытие
свежего подхода к человеку, к исследованию его духовного мира. Новое,
как всегда, воспринималось трудно, и А. Вампилов не сразу был понят.
Однако у него оказались преемники, и опыт трагически ушедшего из жизни драматурга был продолжен В. Славкиным и А. Казанцевым, А. Галиным
и В. Арро. Самобытным дарованием вампиловского направления драматургии считают Л. Петрушевскую. Реакция на пьесы Л. Петрушевской
была противоречивой. Поначалу ее не принял и А. Твардовский, отказавшись печатать в «Новом мире»: «Меня не устраивает позиция, когда
автор сливается с серостью, бездуховностью и как бы сам тоже оказывается
посреди своих малоинтересных людей». По выражению М. Туровской,
«если Вампилов описывал жизнь, температура которой упала до нуля,
то на долю Петрушевской выпало изображать действительность, существующую уже по ту сторону точки замерзания». Осуждающе звучат первые отзывы о пьесах Л. Петрушевской А. Смелянского и Н. Велеховой.
Драматург видится «бесстрастным фонографом», стоящим на «обочине
жизни». Л. Петрушевская, по мнению критиков, «бросает своих героев
с легкомыслием хозяйки разорившегося имения». И позже, когда пьесы
Л. Петрушевской с трудом, но печатались и ставились на сцене, критики
не раз упрекали ее за безжалостность, жестокость, равнодушное отношение
к своим героям, за объективизм и бесстрастность.
Уже с позиций сегодняшнего дня оценивает значение и «звучание»
быта в этих произведениях М. Громова в книге о современной драме.
Перегруженность бытом, неустроенность быта, деградация чувств отцов
и детей – как утверждает исследователь – помогают драматургу подойти
к изображению особенностей современного человека. Герои, кажется,
102
ничего не способны замечать вокруг себя, кроме постоянных семейных
неурядиц, нехватки денег и способов найти их. Но у Л. Петрушевской
нет толпы. Есть люди. Каждый человек сам по себе, со своей историей.
А за частными случаями просматривается собирательный образ современности. Л. Петрушевская-драматург и Л. Петрушевская-прозаик идут
рядом, дополняя, уточняя друг друга.
Параллельно с вампиловским направлением в драматургии, с показом героев в обыденной обстановке, в окружении мелочей быта,
в 70-е годы бурно развивалась производственная драматургия. Главными
героями пьес И. Дворецкого («Человек со стороны»), А. Гельмана
(«Протокол одного заседания»), Г. Бокарева («Сталевары») стали рабочие люди. Честно, принципиально, открыто (а не дома на кухне или
в спальне) они отстаивали свою позицию, боролись за правду. Но, как
подметила в названной уже книге С. Козлова, очередной парадокс отечественной драматургии: в этих пьесах были борцы, но не было борьбы.
Правоту положительных героев все, включая их противников, признавали, они практически не встречали сопротивления. Предметом художественного изображения становилась сама полемика. Это касалось и
последующих пьес А. Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся», М. Шатрова
«Синие кони на красной траве», М. Рощина «Спешите делать добро».
С. Козлова отметила жанровые различия пьес: производственная пьеса
А. Гельмана, историко-революционная хроника М. Шатрова, пьеса-фельетон В. Белова («По 206…»), драма А. Салынского («Молва»).
Если в названных раньше производственных хрониках местом действия чаще всего был кабинет руководителя, заводская площадка, то
теперь зритель видел персонажей то в мчащемся вагоне поезда, то в зале
суда. Действующие лица в изменившейся ситуации как бы освобождены от должностного статуса. Драматизм защиты и утверждения истины сменился драматизмом ее утраты. Финал не разрешал и не снимал
конфликта. Единственным выходом могло восприниматься прозрение.
Публицистическое звучание пьес сменилось исповедальным. Этому
способствовало (или это обуславливало) сужение времени и пространства: один день, один эпизод, одна комната, одна скамейка. Новой стала
вариативность восприятия судьбы героя, сама возможность постановки
вопроса о выборе. Драматургия и в этом сближалась с прозой. Наиболее
популярными пьесами, идущими на сценах столичных и провинциальных театров, были пьесы В. Розова «Традиционный сбор», А. Володина
«Пять вечеров», Л. Зорина «Варшавская мелодия». Парадоксальные
103
ситуации, выведенные в этих пьесах, делали зрителя участником принятия решений, давали толчок мысли, разрушали стереотипы.
Естественным завершением анализа литературы середины 60-х – середины 80-х годов должна стать характеристика третьей волны эмиграции,
пик которой приходился на 70-е годы. На Западе сосредоточилось значительное число русских писателей. Они получили возможность открыто
писать о своей стране, о трагедии существования человека в несвободном
государстве. В данном случае имеет смысл говорить не о публицистике
(газетной, журнальной, на радио), в которой поощрялись в те годы любые
негативные сведения о Советском Союзе, а о литературе художественной.
Из произведений, опубликованных на Западе, выделим две книги, вышедшие в 1975 году: «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана
Чонкина» В. Войновича и повесть «Верный Руслан» Г. Владимова.
Высказывалось мнение (Ю. Мальцев), что именно эмигрантская литература составляла в советский период, особенно на последнем этапе существования Союза, цвет отечественного искусства слова. Предшествующий
анализ при всей его беглости и краткости опровергает это мнение. Не придерживаются такой позиции противопоставления и сами писатели-эмигранты. В частности, В. Аксенов, С. Довлатов, А. Синявский считают,
что русская литература за рубежом – «капля крови, взятая на анализ».
Она подвержена тем же процессам и является как бы площадкой для испытаний новых форм. Похожее суждение принадлежит и В. Некрасову,
утверждавшему, что это «одна литература, но немыслимо сложная».
Сегодня, когда сняты запреты на публикации, мы имеем возможность включить в обзор каждого периода то, что создано в его хронологических рамках на родине и за рубежом, что было опубликовано и что
ждало своего часа.
Литература
Анненский Л. Локти и крылья: Литература 80-х: Надежды, реальность, парадок-
сы. – М., 1989.
Безелянский Ю. Отечество. Дым. Эмиграция: русские поэты и писатели вне
России. – М., 2016.
Бочаров А. Литература и время: Из творческого опыта прозы 1960–1980 гг. – М.
1988.
Буртин Ю. Власть против литературы // Вопросы литературы. – 1994. – № 2. –
С. 223–306.
Дочева К. Интуиция христианского миропонимания в творчестве литературного
поколения 1960–1980 годов: (И. Бродский, Вен. Ерофеев, С. Довлатов) //
Писатель, творчество: Современное прочтение. – Курск, 2000. – С. 95–111.
104
Имихелова С. Поэтика русской прозы (1960–1980) : учебное пособие. – Улан-
Удэ, 1999.
Ковский В. Литература после «оттепели»: Процессы развития. История.
Критика. – М., 2012.
Козлова С. Парадоксы драмы – драма парадоксов (1950–1970). – Новосибирск,
1993.
Кораллов М. Антиконтра: История «сталинского» зэка: лагерная проза, мемуары,
критика. – М., 2014.
Липовецкий М. «Нет, ребята, все не так»: Гротеск в русской литературе 1960–
1980 гг. – Екатеринбург, 2001.
Малюкова Л. Философская лирика 1946–1990. – Ростов-на-Дону, 1992.
Пэн Д. Двойничество в русской советской лирике 1960–1988 // Вопросы лите-
ратуры. – 1994. – № 2. – С 3–29.
Русская литература в зарубежных исследованиях 1980-х годов : учебное посо-
бие. – М., 1994.
Соловьев В. Три волны эмиграции: Хроника русского зарубежья: Одиссея длиною
в век : учебное пособие. – М., 2013.
Цена метафоры, или Преступление и наказание Ю. Даниэля и А. Синявского. –
М., 1989.
Чуковская Л. Процесс исключения. – М., 1990.
105
ГЛАВА 4. 1985–1995
Периоды в литературном развитии конца ХХ века становятся все
более короткими, что объясняется в том числе напряженностью общественной жизни и кардинальными изменениями в культуре и искусстве.
1985–1989
Снятие запретов на темы, имена. Взлет публицистики. Произведения
о кризисе нравственности («Пожар» В. Распутина, «Печальный детектив»
В. Астафьева, «Плаха» Ч. Айтматова); их дискуссионный характер. Мемуарно-
эпистолярная литература. Антисталинские публикации. «Другая проза».
Вторая половина 80-х годов получила название «перестройки». Смена
власти и политического курса отразились на всех сферах жизни. В эти
годы слово «перестройка» употреблялось по любому поводу, к месту и не
к месту. К концу 80-х годов наступил кризис и самой перестройки. Стало
очевидно, что нельзя подправлять изжившую себя систему, державшуюся на идее революции, явно устаревших представлениях о ее великом
вожде В. И. Ленине, на вере в коммунистические идеалы. Попытки
реформ в политике и экономике обнаружили необходимость истинного
демократизма и свободы, а не гласности в рамках дозволенного. А это
понимание имело уже непосредственное отношение к литературе.
Писатели и читатели быстро почувствовали снятие запретов на темы,
имена. Литераторы (в первую очередь публицисты) подключились к общественным деятелям иных профессий – работникам культуры и образования, медикам и военным, рабочим и сельским жителям, – обнажая
те негативные явления, на которые слишком долго закрывали глаза.
На страницах периодической печати стал звучать разговор не только
о политических преступлениях Сталина и его окружения, но и о распространении преступности в современной жизни, о проституции, наркомании. Публиковались сенсационные разоблачения по материалам
ГУЛАГа, о насильственной коллективизации, а рядом приоткрывалась
завеса над позорной войной в Афганистане.
Информационная смелость многим казалась главным достоинством
публицистики и литературы. Лишь к концу 80-х годов стало ясно, что
задача литературы – поиски новых способов образного, композиционного и словесного претворения материала.
При характеристике судеб писателей и их книг в предшествующие периоды шел разговор о запрещении, уничтожении неугодных
106
для власти произведений. Данный этап литературного развития – история возвращения задержанных, замолчанных, оболганных книг.
Новое понимание отечественной истории и трагедии личности в тоталитарном государстве готовилось, с одной стороны, такими произведениями 1985–1986 годов, как «Пожар» В. Распутина, «Печальный
детектив» В Астафьева, «Плаха» Ч. Айтматова; с другой – пришедшими к
читателю в эти же годы «Ювенильным морем» А. Платонова, «Новым назначением» А. Бека. «Пожар» по-своему закрывал тему утраты чувства
хозяина у жителей деревни. Глазами пожилого человека посмотрел
В. Распутин на «архаровцев» и их поведение во время пожара – не было
для этих людей ничего святого, не было привязанности ни к земле,
ни к дому; ни рука, ни душа не дрогнули и не воспрепятствовали убийству человека. Но и среди остальных персонажей не обнаруживает автор
тех, на кого можно было бы сегодня положиться. Не случайно изобразил
В. Распутин поселок лесорубов – не земледельцев или землепашцев.
Разрушение природы, став профессией, каждодневным занятием, накладывает отпечаток на весь нравственный облик человека.
В «Печальном детективе» В. Астафьева критики усмотрели непочтительное отношение писателя к интеллигенции, слишком мрачный
взгляд на современную жизнь, сознательное утрирование ее темных
сторон. Вместе с тем произведение одушевлено искренней болью автора, которую он разделял с героем, далеко не отождествляясь с ним.
Профессиональное знакомство с отбросами общества Сошнинамилиционера сочеталось с внутренней потребностью самоочищения.
К писательству он пришел не ради денег, а по велению души.
Споры вокруг «Плахи» Ч. Айтматова велись в разных направлениях. Единодушно читатели и критики признали самым удачным
в произведении изображение жизни волков и включение этих эпизодов в повествование о трагических конфликтах в мире людей. Спор
об Авдии Калистратове сводился чаще всего к правомерности выдвижения его на роль центрального героя, к соотнесению с Христом, отмечалась значимость бескомпромиссности позиции и неизбежность
поражения. Пожалуй, меньше внимания уделено традиционному айтматовскому герою Бостону, финальным сценам, в которых он стал невольным убийцей собственного сына.
Книги эти потеряли со временем сюжетную остроту. Наркоманией,
преступностью среди молодежи, хищничеством и бытовыми зверствами, на которые все готовы были закрыть глаза, если это не задевало
107
их лично, – теперь никого не удивишь. Тем не менее, все три произведения характерны для начала перестройки. Они рассчитаны на
активное, дискуссионное восприятие читателем, на додумывание ситуаций, продолжение намеченных автором параллелей и сопоставлений.
Чрезмерная для художественных произведений публицистичность
являлась приметой времени. Не до конца доверяя изображению, писатели стремились к прямому разговору. Названные книги дали материал
для дискуссии о соотношении публицистичности и художественности
и в определенном смысле знаменовали начало взлета публицистики
в отечественной литературе. Публицистическое начало стало органической чертой всех жанров, не предполагая заведомого понижения
требований к их художественному уровню.
Если в предшествующие годы издания полузапрещенных писателей и поэтов случались изредка, раз от разу, то теперь такие издания
хлынули лавиной. Толстые журналы постоянно печатали М. Булгакова
и А. Платонова, В. Гроссмана, Е. Замятина, обрела свои права «антисоветская» мемуарно-эпистолярная литература – воспоминания,
дневники и письма М. Пришвина, К. Чуковского, Б. Пастернака,
А. Твардовского и многих других.
По объему наиболее значительным оказался массив антисталинских публикаций. К сожалению, книги приходили к читателю не в последовательности их написания, а по мере их «допуска». В результате
получалось определенное смещение, когда приоритет открытия темы
(развенчание Сталина) отдавался, скажем, А. Рыбакову, поскольку
«Дети Арбата» в отечественной печати появились раньше, чем уже
написанные к тому времени «Архипелаг ГУЛАГ» А. Солженицына.
«Жизнь и судьба» В. Гроссмана.
Книга А. Рыбакова «Дети Арбата» интересна попыткой дать психологический портрет Сталина. Привлекает искренность автора, достоверность многих моментов в жизни интеллигенции и молодого поколения
30-х годов. Однако, продолжая свое повествование («35-й и другие»),
автор не избежал торопливости и непроработанности ряда характеров.
До начала 90-х годов все разоблачения Сталина строились на его противопоставлении Ленину. Ленин оставался тем «островком», идеалом,
который удерживал от окончательного разрушения иллюзий. Очевидно,
поэтому вызвала такой протест у многих критиков повесть В. Гроссмана
«Все течет», созданная в 1955–1963 годах, а опубликованная в «Октябре»
в 1989 (№ 6). Автор пытался через восприятие героя (в его дневнике)
108
объективно осмыслить личность Ленина, но такое еще не разрешалось.
Историческое повествование А. Солженицына «Красное колесо» еще
ждало своего часа, как и книги эмигранта Р. Гуля о соратниках Ленина.
В 1988 году после опубликования пьесы М. Шатрова
«Дальше. Дальше. Дальше» в критике разгорелся спор о правомерности вымысла при затрагивании, казалось бы, не подлежащих обсуждению проблем и героев. В ходе этих споров становилось ясно, что само
по себе антисталинское направление еще не гарантия художественного
успеха. Писатели стремились к постижению истины, к пониманию
трагедии страны и народа. В этом стремлении объединялись усилия
авторов произведений, написанных раньше, а теперь опубликованных,
и тех, кто писал свои книги на волне перестройки. В 1987 году «Зубр»
Д. Гранина публикуется одновременно с незавершенным романом
Ю. Трифонова 70-х годов «Исчезновение»; «Ночевала тучка золотая»
А. Приставкина с поэмой А. Твардовского «По праву памяти» (1963–
1969) и «Реквиемом» А. Ахматовой (1935–1940). 1988 год дал читателю
из задержанных «Жизнь и судьбу» В. Гроссмана, «Факультет ненужных вещей» Ю. Домбровского, «Мы» Е. Замятина, «Доктора Живаго»
Б. Пастернака, «Чевенгур» А. Платонова.
С одной стороны, читателю открывалась галерея жертв репрессий,
обобщенный образ системы, не символический только, а реальный
архипелаг ГУЛАГ. С другой – в разных жанровых формах шло художественное исследование возможности нравственного сопротивления. Так, смысл развития конфликта в «Факультете ненужных вещей»
Ю. Домбровского не только в том, насколько изначально абсурдны обвинения в адрес деятелей культуры, насколько действия исполнителей,
охранителей системы проникают во все сферы жизни. Более значимым
представляется акцент на внутренней силе героя, который не сломался,
не подчинился даже на «высшем» уровне, оказавшись в том учреждении,
которое вызывало всеобщий ужас.
Писатели, по мнению С. Чупринина, накапливали материал к осознанию того, что надо говорить не об отдельных ошибках, а о преступлениях; не на нарушения закона пенять, а разоблачать подлую фальшь
того, что именовалось социалистической законностью. Патетика
и в прозе, и в поэзии, по наблюдениям С. Чупринина, стала восприниматься как риторика. Оптимистичность казалась уже наивной и глуповатой на фоне всеобщего скепсиса, разочарования и мировой скорби.
109
Еще в период застоя возникло в отечественной литературе то явление, для которого до сих пор не найден подходящий научный термин.
В различных текстах (постмодернизм, постреализм) подчеркивались
отличия литературы, идущей нетрадиционным путем. «Другая проза» – обозначил это направление С. Чупринин, отнеся к нему художественные поиски Л. Петрушевской, Виктора и Венедикта Ерофеевых,
Т. Толстой и Е. Попова, В. Пьецуха и В. Пелевина. Эти авторы, как
отмечает критик, почти не касаются производственных отношений,
пишут, как правило, о неудачниках, проявляют повышенный интерес
к людям, «ушибленным» то ли Богом, то ли социальным устройством,
обращаются к «помойкам», не брезгуют «грязным бельем».
С. Чупринин сопоставлял произведения «другой прозы» с творчеством таких писателей, как В. Гроссман, Ю. Домбровский. Там, где
последние показывали возможность нравственного противостояния
даже в аду застенков ГУЛАГа, авторы «другой прозы» изображали
жертв, людей с исковерканной душой, но уже не на лагерном материале, как В. Шаламов, а на современном, бытовом.
Критика отмечала повышенное внимание этих писателей к чисто
художественным особенностям текста произведения. В их книгах мы
сталкиваемся со «смещением времен», нарушением прямой мотивировки поступков, светские разговоры порой включают в себя циничные подробности, в авторской речи и диалогах героев встречаются
табуированные слова.
Многие из произведений «другой прозы», даже если авторы и не стали эмигрантами, впервые публиковались на Западе. Примером может
служить «Палисандрия» Саши Соколова – повесть о «кремлевском
сироте», – где в сниженной форме, «карнавальном» виде представлены
читателю эпизоды отечественной истории.
Другой представитель этого направления, Виктор Ерофеев, объясняет использование пародии как форму протеста против не то что недостаточного, а абсолютно неверного нашего представления о человеке.
Как богохульство расценена была многими публикация в период
перестройки уже широко известной на Западе книги Вен. Ерофеева
«Москва–Петушки». Путешествие героя от Москвы до станции
Петушки, да и сам герой Веничка воспринимались отнюдь не на бытовом уровне. В размышлениях, разговорах с попутчиками, в рецептах
коктейлей и, наконец, в самой гибели героя прочитывалась пародия
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]