Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
к художественному смыслу его книг, который, по убеждению Хлебникова,
совершенно не однозначен с логическим здравым смыслом.
Анализируя творческие принципы В. Хлебникова, ученые показывают, как сознательная установка на примитивизм, использование различных типов «плохого письма» приводят к тому, что его стихи местами
напоминают черновик, подстрочник, оперное либретто.
Эксперименты в области языка, жанра сочетались у Хлебникова
с безусловным интересом к современной жизни. Биография
Хлебникова – путь безумца и искателя, поэта «вне быта и жизненной
пользы». С другой стороны, именно знание реальной жизни давало
толчок всем утопическим идеям. Так, будучи призванным в 1916 году
в армию, он пережил «ад перевоплощения поэта в лишенное разума
животное, с которым говорят на языке конюхов». В возникшей идее
создания общества «Председателей Земного шара» обнаружилось и проявление высочайшего чувства свободы художника и высочайшей ответственности перед современностью и перед будущим.
После Октябрьской революции В. Хлебников участвовал в деятельности различных советских организаций, в походе Красной Армии
в Персию в 1921 году. Казалось бы, далекий от жизни, он стремился
понять ее законы, чтобы противостоять им.
Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок.
И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок.
Современные исследователи изучают особенности взаимодействия
и взаимопроникновения реалистических и модернистских тенденций
в русской литературе начала века. Наиболее заметным представляется
воздействие импрессионистического искусства, в котором главное –
не объективная реальность, а ее восприятие художником, его впечатления. Так, В. Захарова анализирует произведения И. Бунина, Б. Зайцева,
С. Сергеева-Ценского, выявляя в них импрессионистические тенденции: взаимосвязь объективного и субъективного, ослабление фабулы,
пристрастие авторов к внешней обыденности, их стремление проследить связь незначительных, на первый взгляд, состояний, мигов
бытия, открыть в них тайну личности.
В рассказах И. Бунина «Святые горы», «Антоновские яблоки»,
«Эпитафия» В. Захарова отмечает значимость субъективного ракурса,
31
символику образности; в путевых очерках И. Бунина («Тень птицы») –
соотнесение человека, природы и мира культуры. Внимание читателя
ориентировано на нетленную красоту искусства, многогранное богатство «живой жизни».
В произведениях Б. Зайцева и С. Сергеева-Ценского, по наблюдениям
исследовательницы, почти нет фабульного развития. Созерцательность
воспринимается как душевное состояние, помогающее преодолеть одиночество и ощутить общечеловеческие связи.
Произведения Василия Розанова (1856–1919) Захарова рассматривает
как «импрессионизм мысли». Неповторимость этого автора видит в его
умении запечатлеть прекрасное в обыденном, сиюминутном, подметить
во внутреннем мире человека потаенное, скрытое от посторонних глаз.
Восприятие позиции и творчества этого писателя было крайне противоречиво как при его жизни, так и в советское время.
Его сравнивали с Передоновым из «Мелкого беса», и с Иудушкой
Головлевым, и со Смердяковым. Дружеские отношения и сотрудничество с А. Сувориным в «Новом времени» оставили на долгие годы
за В. Розановьм репутацию реакционера.
В 1990-е годы издано сразу несколько собраний сочинений, сборников его произведений. Среди них «Несовместимые контрасты жития» со
вступительной статьей Виктора Ерофеева и комментариями О. Дарка.
В книгу включены работа В. Розанова о Достоевском, «Уединенное»,
фрагменты из «Апокалипсиса нашего времени». Виктор Ерофеев рассматривает творчество В. Розанова как писателя-постмодерниста, тем
самым устанавливая его связь с современной литературой, находя общность в формальных поисках, в точке зрения на мир.
Свою страницу в русскую прозу вписал Михаил Пришвин (1873–1954).
Его главным героем стала Природа. Ритм жизни, система верований, интимнейшие переживания автора раскрываются лицом к лицу с Природой.
Публикация «Дневников» Пришвина в 90-е годы вызвала оживление интереса к этому замечательному и не до конца понятому писателю. Современные исследователи (З. Холодова, Ж. Дворцова)
выявляют творческие диалоги М. Пришвина с его современниками
Д. Мережковским. В. Розановым, А. Ремизовым, с писателями советского времени – К. Паустовским, Л. Леоновым и др. Изучаются особенности переворота в его биографии – «от революции к себе», прослеживается путь восхождения к единству духа и жизни, определивший
и взгляды художника, и стилистику его книг.
32
Иначе, чем М. Пришвин, но тоже преодолевая революционные увлечения юности пришел в начале века в русскую литературу Александр
Грин (Гриневский, 1880–1932). Как писал он в одном из автобиографических очерков, все его творчество – «непрерывный и неистовый бунт
против насилия». Писатель отразил стремление личности к духовной
свободе, но он всегда видел, как безжалостно подавляется эта свобода.
Предваряя пятитомное собрание сочинений А. Грина (М. 1991),
В. Ковский характеризовал своеобразие подхода писателя к жизненным конфликтам. А. Грин строил не социальные прогнозы и утопии,
но апеллировал к нравственным чувствам. В его книгах мир богатых
и бедных превращался в мир честных и бесчестных, хороших и плохих.
Произведения А. Грина и сегодня привлекают читателя поэтичностью
мечты, проникновением в подсознание состояний и настроений. С середины 30-х и до середины 50-х годов Грина не печатали. Возвращение
его творчества произошло лишь в годы хрущевской оттепели.
В начале XX века русские писатели охотно обращались к фольклорному материалу, к литературной сказке. Приоритет в разработке этого
жанра принадлежит Алексею Ремизову (1877–1957). Мир его обезьяньего
царства, его чертенята и всяческая «весенняя нечисть» – творчески
переосмысленная действительность. В критическом эссе, посвященном
А. Ремизову, И. Ильин размышлял об особенностях позиции писателя,
своеобразии его «юродства», о необыкновенном его мастерстве, отмечая: «Целое озеро народного быта, народные были и небывальщины,
богатство предчувствий, страхов и видений; родник народного слова
и мечты, форма всепреувеличивающийся шутки».
Жанр литературной сказки разрабатывали также А. Толстой,
Л. Леонов и другие писатели.
Творчество Леонида Андреева (1871–1919) специалисты (В. Келдыш,
Л. Иезуитова, И. Московкина и др.) относят к явлениям «промежуточным». Реалистические принципы отражения действительности в его
произведениях сочетаются с экспрессионистическими, символистскими, широко используются им гротеск, различные формы фантастики.
В учебных изданиях прежних лет путь писателя определялся негативной оценкой: от реализма к декадансу. Сегодня мы понимаем
плодотворность сочетания реализма и модернизма, особенно в творчестве одного художника.
В книге о Л. Андрееве (Л., 1976 г.) Л. Иезуитова показала неповторимость его творческой личности, проанализировала особенности
33
художественного воплощения близких ему мировоззренческих проблем – жизни и смерти, веры и безверия. В работе Л. Иезуитовой
о публицистике Л. Андреева (1986 г.) на материале писем, дневников,
статей выявляется его позиция в роковые моменты русской истории.
Приверженность «идеальной», «внепартийной» всемирной революции
сочеталась у писателя с неприятием большевиков. Исследовательница
прослеживает, как сосуществуют в публицистике Л. Андреева пафос и
смех, способствуя анализу социальной психологии.
В работах последних лет о творчестве Л. Андреева акцентируется
мотив призрачности жизни в его книгах, наличие библейских тем и образов. Самарский литературовед Н. Козлов дал интересный анализ
романа «Сашка Жегулев», сопоставив Л. Андреева и М. Горького, их
подход к изображению революционеров. И. Московкина в своей диссертации (Киев, 1994) обращает внимание на индивидуальную трактовку Л. Андреевым традиционных тем и мотивов. Так, в рассказах
«У окна», «Первый гонорар», «Молчание», «Жили-были» заметно ослабление социально-психологической характеристики персонажей, а на
первом плане – общечеловеческие страдания. Читатель воспринимает
не столько социальное несовершенство жизни, сколько призрачность
окружающей действительности. Непривычен подход Андреева и к жанру рождественских и пасхальных рассказов. Их герои символизируют
одиночество, сиротство человека.
Исследователи подчеркивают иронию, многозначность символов
в произведениях Л. Андреева, особенности «потока сознания» его героев
(«Жизнь Василия Фивейского», «Красный смех»).
Разножанровость у Л. Андреева (рассказы, пьесы, романы, «сказочки не совсем для детей», «анекдоты») не противоречила внутреннему
единству его художественных поисков.
Для таких писателей, как Л. Андреев, И. Бунин, в последнее десятилетие XX века наступило как бы третье рождение. После долгих лет
замалчивания, затем – «усеченного» издания осуществляется наконец
максимально полная публикация текстов. Изучение их творчества в последние годы поднялось на качественно новую высоту. Объединяются
усилия отечественных и западных ученых. Издаются сборники научных
докладов, библиографические материалы, статьи и монографии.
Дискуссии начала 90-х годов об искусстве и литературе серебряного
века получили отражение в журнальной периодике, в статьях о поэтах
и прозаиках, чьи книги печатались в разных издательствах.
34
Прошел целый ряд научных конференций, позволивших осмыслить
«серебряный век» как особую эпоху в истории отечественной литературы. В связи с празднованием столетних юбилеев М. Цветаевой,
О. Мандельштама, Б. Пастернака, М. Булгакова, А. Платонова,
В. Набокова им были посвящены специальные выпуски журналов, подготовлены тома «Материалов и исследований».
В различных городах изданы пособия по поэзии «серебряного века»
(Стерлитамак, Тюмень, Красноярск). Стихотворная антология и сборники мемуаров дополнили литературную картину эпохи.
В нашей конспективной характеристике реализма и модернизма
начала XX века отсутствуют многие имена. Не выделены специальные
разделы по родам литературы: проза, поэзия, драматургия. Не претендуя
на полноту имен, мы хотели выявить основные направления художественных поисков этого периода в их индивидуальном преломлении.
1917–1929
Литературные группировки и их программы. Реакция писателей
на Октябрьскую революцию. Герои новой литературы. Характер конфликтов.
Стилевое многообразие. Первая волна литературной эмиграции. Эволюция
литературного процесса.
С 1917 года начинается особый период в истории отечественной культуры. Литературное развитие отныне направляется, регламентируется
решениями правящей партии. Это обстоятельство вызывает необходимость включать в характеристику литературного процесса политические
факторы, непосредственно влиявшие на отношения писателей с властью.
В учебниках литературы советского времени акцентировалось
позитивное, романтическое, праздничное восприятие революции.
Проклятия в ее адрес со стороны эмигрантов трактовались как подтверждение их враждебности народу. Нынешнее изменение взглядов
на отечественную историю отразилось и на характеристике общественно-литературной жизни революционных лет. В свете борьбы за свободу
слова в период перестройки воспринимается сегодня Декрет о печати,
опубликованный на третий день после свершения революции. В нем
подчеркивался временный характер мер, направленных против независимости печати. Звучало обещание, что они будут отменены «особым
указом по наступлении нормальных условий общественной жизни».
Однако этих условий пришлось ждать семьдесят три года.
35
18 декабря 1918 года был учрежден Революционный трибунал печати, в течение двух-трех месяцев закрывший все сколько-нибудь оппозиционные редакции. Типографии были национализированы, частные,
кооперативные издательства были фактически вынуждены прекратить
свою деятельность.
Параллельно с этим новое правительство формировало на партийной основе новоявленные просветительские организации, пытаясь
наладить издание литературной классики, устанавливало памятники
великим писателям и ученым прошлого.
Публикации документов, очерков, фельетонов, записок, публицистических статей писателей и философов, политиков и экономистов,
осуществленные в последние десятилетия, позволяют более объективно
судить об этой эпохе.
В послереволюционные годы определяющим стал факт происхождения писателя, его связь с «главным» классом в государстве – пролетариатом. Соответственно, пролетарская литература заняла ведущее
место. Пытались отстаивать свою уникальность крестьянские поэты;
какое-то время им это удавалось (все-таки рабоче-крестьянское государство), пока не обнаружилась их «связь с кулаками». В положении
гонимых со стороны власти чаще всего оказывались «попутчики» –
писатели-интеллигенты.
В начале 1920-х годов существовало достаточно много официально
оформленных литературных организаций и объединений со своими
печатными органами, где обнародовались программы, манифесты, публиковались проза, поэзия, критические статьи.
Споры о пролетарской литературе начались задолго до Октября.
Обсуждался вопрос о трудности для писателя-интеллигента адекватно
выразить мировосприятие рабочего человека. При низком культурном
уровне трудового населения России задача формирования новой литературы могла быть отложена на долгие годы. Звучали, правда, лозунги
о «высшем образовании за один год», но никакие рабфаки не могли реализовать их на деле. Попытки выдвинуть «рабочего автора» как главную
фигуру завершились неудачей.
Вместе с тем сеть культурно-просветительских организаций в системе Пролеткульта, основанного А. Богдановым еще до Октября, дала
выход творческой энергии масс. Множество театральных литературных
секций открылось в разных городах России.
36
К 1921 году в одной Москве существовало 49 литературных школ
и до 2000 поэтов. В студиях Пролеткульта в 1918–1920 годах участвовало
не менее 80 000 человек.
Однако Пролеткульт конфликтовал с новой властью, поскольку
в программе А. Богданова была подчеркнута независимость литературы
от государства. Постановлением ЦК партии уже в 1920 году Пролеткульт
был лишен самостоятельности и включен в состав Наркомпроса.
Одна из первых групп пролетарских поэтов, просуществовавшая до
1921 года, – «Кузница». Особенности поэзии «кузнецов» – плакатность,
лозунговость. Это проявилось уже в названиях стихов: «Тесней ряды!»,
«К оружию!», «Все на фронт!», «За нами!» Жанры тоже соответствовали общему настрою призыва и славословия. Это были гимны, марши,
боевые песни. В стихах звучала афористичность приказа, митинговые
выражения, политические формулы.
Идея машинизации бытия пронизала все сферы жизни. Поэтический
язык пополнили «сверлильный станок любви», «токарный станок страданий». Апологетом «машинизма», коллективизма и планетарности
выступил автор «Поэзии рабочего удара» А. Гастев – не только поэт, но
и создатель ЦИТа (Центрального института труда).
Вышедшие из «Кузницы» поэты – А. Безыменский, А. Жаров,
Н. Кузнецов и др. – в 1922 году создали группу «Октябрь». С нее начинается история самой массовой и самой радикальной группы – РАППа
(Российская ассоциация пролетарских писателей). Существовали сходные по принципам и названию объединения: МАПП (Московское),
ВОАПП (Всесоюзное) и др. В книге С. Шешукова «Неистовые ревнители» (М., 1984) рассказывается об организаторах РАППа, их борьбе
за свои идеи. Среди ближайших целей – «укрепление коммунистической линии в пролетарской литературе». Пролетарской считалась лишь
литература, способная воздействовать на психику и сознание рабочего
класса и широких трудящихся масс.
Только тот наших дней не мельче,
Только тот на нашем пути,
Кто умеет за каждой мелочью
Революцию мировую найти.
Так в программном стихотворении А. Безыменский формулировал свое представление о настоящем пролетарском писателе. Именно
37
А. Безыменского и Д. Бедного рапповцы называли ведущими поэтами
современности.
Свои программы рапповцы утверждали в журнале «На посту» (позднее «На литературном посту»). Методы, которыми они расправлялись
с «непролетарскими» писателями, недаром названы «напостовской
дубинкой». Ею усиленно пользовались такие критики, как Л. Авербах,
Г. Лелевич, В. Ермилов. Первый съезд пролетарских писателей состоялся в 1928 году.
Именно с РАППом связано формирование тех лозунгов, которые
остались руководством к действию и после его ликвидации в начале
30-х годов:
Кто не с нами, тот против нас!
Союзник или враг.
Критически-разоблачительная деятельность рапповцев оставила
в истории отечественной литературы куда больший след, чем деятельность самих писателей.
В 1921–1932 гг. существовала группа крестьянских писателей (ВОКП).
Их первый съезд состоялся в 1929 году. Общество крестьянских писателей насчитывало до 700 участников. Печатной трибуной были для них
журналы «Трудовая нива», «Жернов», «Земля советская». Некоторые из
крестьянских поэтов (Н. Клюев, П. Орешин, С. Есенин) объединились
с бывшими символистами (А. Блоком, А. Белым) в группе «Скифы».
С революцией крестьянские поэты связывали мечты о национальной
самобытности, о создании земледельческого рая. Революция казалась
мостом между прошлым и будущим, «преображением». Крестьянские
поэты полемизировали с лозунгами технизации, с теми, кто идеализировал машину и железо. В железе Н. Клюев видел лишь злую силу, несущую
гибель человеку и природе. Нечто подобное чувствовал и С. Есенин. Его
тонконогий жеребенок («Сорокоуст») воспринимался символом неравного спора между живой красотой деревни и мертвой механической
силой технического прогресса – паровоза.
Идеи по-своему понятого революционного искусства были главными для футуристов. Как и до революции, с футуристами был связан
В. Маяковский. В »Письме о футуризме» в 1922 году он формулировал
задачи:
1. Утвердить словесное искусство как мастерство слова, но не как
эстетскую стилизацию.
38
2. Ответить на любую задачу, поставленную современностью.
Название футуристического журнала «ЛЕФ» (Левый фронт искусств)
аналогично названию группы, объединившейся вокруг В. Маяковского
и О. Брика. Поскольку в ее составе, кроме поэтов, были художники, то
цель определялась широко – «способствовать нахождению коммунистического пути для всех родов искусства». Афористичность деклараций
отражала готовность к активным действиям: «За что борется ЛЕФ?»;
«В кого вгрызается ЛЕФ?»; «Кого предостерегает ЛЕФ?»
На исходе 20-х годов журнал стал называться «Новым ЛЕФом»,
а в названии группы «левое» сменилось на «революционное» (РЕФ).
Но «фронт» остался «фронтом» – установка на борьбу сохранилась. После
того, как в 1929 году эту группу покинул Маяковский, она распалась.
На фоне политически активных организаций белой вороной выглядело содружество молодых писателей, объединившихся в начале 1921 года в Петербургском доме искусств в группу «Серапионовы
братья»: В. Каверин, М. Зощенко, Л. Лунц, Вс. Иванов, Н. Никитин,
Е. Полонская, М. Слонимский, Н. Тихонов, К. Федин. Их духовным
вождем стал Е. Замятин, а «покровителем» – М. Горький. «Серапионы»
провозгласили принцип независимости творчества от политической
конъюктуры, принцип свободы художника. Первое их совместное выступление состоялось в «Петербургском сборнике» (1922 год) в альманахе «Серапионовы братья». Название было взято у Гофмана. Союз с «пустынником Серапионом» подчеркивал отсутствие связи с конкретной
революционной действительностью. Главными были не темы, а образы,
не революционное содержание, а самоценное искусство.
Отстаивающие права художника на самостоятельность взглядов и
суждений, «серапионы» в официальной прессе оценивались как «внутренние эмигранты». Группа удержалась до 1927 года.
Среди литературных группировок 20-х годов, в которых главное внимание уделялось художественной форме, были имажинисты.
Руководителем, автором манифестов выступил бывший футурист
В. Шершеневич. В этой группе состояли Р. Ивнев, А. Мариенгоф,
С. Есенин. По романам А. Мариенгофа и статьям С. Есенина современный читатель может составить представление о характере увлечения имажинистов образами, о спорах в их среде, о причинах ухода С. Есенина.
Группа «Перевал» возникла при журнале «Красная Новь» в 1924 году
и существовала, несмотря на критику, до 1932 года. Ее организатором был
главный редактор этого первого в советской России толстого журнала
39
А. Воронский; в составе группы – И. Катаев, Н. Зарудин, М. Пришвин,
Н. Огнев, М. Голодный, И. Касаткин, Д. Алтаузен, Д. Ветров, Д. Кедрин,
А. Караваева. Задача «Перевала», сформулированная Воронским, –
противостоять «тенденциозной нуди в прозе и поверхностному виршеплетству в поэзии» пролетарских авторов.
Эта установка не противоречила безусловной преданности революции. «Благо революции превыше всего, и иных постулатов у меня
нет», – утверждал А. Воронский. Он, как подчеркивает Г. Белая в книге
о «Перевале» («Дон-Кихоты» 20-х годов, М., 1989), протестовал против
того, чтобы теорию классовой борьбы превращать в «обух, которым
гвоздят направо и налево без всякого толку и разбору». «Перевальцы»
стремились в своих произведениях сочетать изображение быта с художественной фантастикой, реализм с романтизмом.
А. Воронскому критики-рапповцы ставили в вину повышенное внимание к «попутчикам» и пренебрежение к подлинно революционным
авторам. А он сетовал на «революционные заверения прытких и прытчайших людей», не раз говорил, что от хорошей идеологии до хорошего
художественного ее воплощения дистанция вполне приличного размера:
«Честь и место писателям-коммунистам, пролетарским писателям, но
в меру их таланта. Меру их творческих способностей. Партийный билет – великое дело, но размахивать им не к месту не следует».
Принципиально разное понимание задач искусства у «перевальцев»
и у идеологов РАППа проявилось в ходе дискуссии о «социальном заказе». Позицию А. Воронского поддержал Б. Пильняк: «С того момента, когда писатель начинает обмозговывать, как бы пришить рассказ
к идее, чтобы ее одеть, – рассказа быть не может… Наказ писателю
нашей эпохи – первым делом наказ социальный, ибо эпоха чрезвычайно напряжена общественно; но ни в какой мере не является наказом
описательство и системоделание».
А. Воронскому, как и Б. Пильняку, не простили независимости.
Борьба с «воронщиной», с «пильняковщиной» завершилась физическим
уничтожением этих и многих других близких им по взглядам писателей
в 30-е годы. А спор о «социальном заказе» продолжился на десятилетия,
его отголоски проявлялись в попытках связать указку «партии» с «велениями сердца».
Союз нескольких поэтов в конце 20-х годов сформировался под названием ОБЭРИУ (Объединение реального искусства). В его составе были Д. Хармс, Н. Заболоцкий, К. Вагинов, А. Введенский и др.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]