Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Подтверждая силу и яркость натуры Григория, исследователи отмечают его поразительную чуткость, душевную тонкость, сочетающуюся
со страстностью. «В мире, охваченном ненавистью, он хотел утвердить
справедливость, доброту, человеколюбие, согласие», – резюмирует свои
наблюдения В. Лавров. «Тихий Дон» при всем обилии военного, кровавого материала может быть прочитан и как удивительная книга о любви.
Любовь Григория к Аксинье выдержала немало испытаний: страсть и семейные цепи, измены и бесконечные разлуки. После долгих мучений
они оказываются вдвоем – и здесь Григорий теряет свою Аксинью уже
навсегда, а с ней привязанность к жизни, надежду. Черное небо, диск
черного солнца венчают этот поединок с судьбой.
Советские литературоведы пытались объяснить судьбу Григория
трагедией классового заблуждения, в то время как налицо неизбежная
несовместимость яркой личности и революции, любви и революции,
справедливости и революции.
Народная среда рождает не только Мелеховых, но и Кошевых. Михаил
Кошевой, в отличие от Григория, принял правду большевиков, а потому
готов за идею мстить и убивать бывших друзей. Писатель показывает
не только душевную ущербность Михаила. В идейной твердости Кошевого
обнаруживается принцип новой власти: «Не дюже большая беда будет,
ежели я на сволочей и наговорю немножко. Все одно они сволочи, и им
от этого не убудет, а нам явится польза». Чем искреннее Григорий идет
на примирение в последней их встрече, тем активнее Михаил отталкивает его, уже как бы и не от себя только действуя, но от имени советской
власти, которой такие, как Мелехов, не нужны и опасны.
В этом плане Григория Мелехова можно соотнести с героями самых
разных книг о революции.
Юрий Живаго у Б. Пастернака – человек совсем иного круга, но и
его с героем М. Шолохова сближает подчеркнутая в финале несовместимость его духовного мира с окружающей действительностью.
Трагическая судьба стихийного человека из народа и судьба интеллигента в революции равнозначны. Да и искателей правды А. Платонова тоже
ведь мучила призрачность революционных идеалов справедливости.
Судьба «Тихого Дона», за который автор в 1941 году получил
Сталинскую премию I степени, требует специального рассмотрения.
С трудом и задержками публиковалась 3-я часть романа, где повествование касалось Вешенского восстания. Спасло роман вмешательство
М. Горького и участие Сталина. Уступки автора, казалось бы, не столь
231
значительны. Сталин появился в романе при разработке стратегического плана разгрома южной контрреволюции («совсем как в „Хлебе“
А. Толстого», – замечает В. Лавров); конъюнктурный оттенок приобрели
высказывания казаков о Ленине.
Официальное литературоведение приложило максимум усилий,
чтобы включить «Тихий Дон» в ряд произведений с социалистической концепцией. Во многих работах доказывалось, что М. Шолохов
на примере Григория Мелехова показал гибельность противостояния
одиночки общенародной революционной правде. Л. Якименко даже
писал о принципе доказательства от противного, о значении «отрицательного урока»: если не пойдете с революцией. то окажетесь отщепенцами, как Григорий. Конечно, и в советский период смысл трагедии в «Тихом Доне» раскрывался не только в «прокоммунистическом»
духе (И. Борисова, Ф. Абрамов). Из работ, написанных в последние
годы, выделяются статьи Е. Тамарченко «Идея правды в „Тихом Доне“»
и В. Лаврова «Голгофа Григория Мелехова» («Нева», 1995, № 5).
Обостренное внимание в отечественном и зарубежном литературоведении уделяется вопросу об авторстве «Тихого Дона». Первые
упреки в плагиате, в использовании чужой рукописи прозвучали еще
в 20-е годы. Казалась несовместимой с молодостью автора (23 года)
содержательная глубина его книги. Следующий виток подозрений
приходится на 70-е годы. Толчком послужила работа И. МедведевойТомашевской (Д.) «Стремя „Тихого Дона»», в которой излагалась версия
о принадлежности рукописи, использованной М. Шолоховым, Федору
Крюкову – писателю, хорошо знавшему казачью среду. К исследованию
вопроса подключились скандинавские ученые, с помощью компьютера
проанализировали стилевые конструкции в «Тихом Доне» и доказали их
идентичность с другими произведениями М. Шолохова. Однако и после
публикации результатов шведских ученых дискуссия не прекратилась.
В поддержку версии о Ф. Крюкове выступил А. Солженицын. Была
опубликована работа А. Макарова и С. Макаровой «К истокам „Тихого
Дона“» («Новый мир», 1993, № 5, 6, 11), в которой рассматриваются заимствования из военных мемуаров участников белого движения.
М. Аникин предложил в качестве сенсационной находки еще одного
автора – им оказался А. Серафимович (газета «Слово и дело», 1993, № 6).
Подобные подходы В. Лавров справедливо относит к модному сегодня
жанру криминально-клинического литературоведения.
232
Если «Тихий Дон» включали лишь в вузовскую программу, то
«Поднятая целина» была центральным произведением школьного курса
истории литературы в выпускном классе. Первая часть романа (1932)
«вклинилась» в процесс создания третьей книги «Тихого Дона». Вторая
часть (1959) практически завершала творческий путь писателя, хотя он
прожил после ее публикации еще четверть века. Е. Тамарченко определял различие между этими романами: «В „Тихом Доне“ трагически торжествует общая, а в „Поднятой целине“ классовая и партийная истина».
Пытаясь реабилитировать М. Шолохова, некоторые критики пишут
о том, что его произведения тенденциозно истолковывались, а на самом деле в них запечатлены и преступность гражданской войны (еще
в «Донских рассказах»), и сопротивление крестьян насильственной
коллективизации в «Поднятой целине». М. Шолохов действительно все
это видел, понимал и защищать его задним числом не имеет смысла.
Однако в «Поднятой целине» все отклонения, бунты, оппозиционные
высказывания мужиков лишь подчеркивают идейную силу Давыдова
и других энтузиастов-руководителей, подтверждают неизбежность прихода к новому через преодоление привязанности к единоличному хозяйству. Григория Мелехова при всей индивидуальной неповторимости
нельзя было назвать положительным героем революции. К Давыдову
такое определение относится с полным правом: его ошибки только
подчеркивают целеустремленность, самоотверженность и готовность
«кровь по капле отдать» за идею.
Исходя из того, насколько серьезно изменилось отношение к идее,
за которую действительно положили жизнь Давыдов и Нагульнов, надо
и вести сегодня разговор о романе. В «Поднятой целине» М. Шолохов
показал себя мастером, владеющим народным языком, умеющим передать колоритные, сочные, с юмором мужицкие диалоги; создателем сценически плотных, выразительных эпизодов собраний, споров, не менее
убедительных лирических монологов. Однако для сегодняшнего читателя неубедителен нагульновский энтузиазм, устремленный к мировой
революции. Не звучит оправданием при обездоливании детей кулаков
рассказ Давыдова о его матери, оставшейся с детьми без кормильца. Да и
переживания Майданникова, когда он один на один решал проблему
«очищения» не перед Богом, а перед вступлением в партию, не может
не вызвать нынче иронии.
Во второй части «Поднятой целины», как в свое время во второй редакции фадеевской «Молодой гвардии», усилено «партийное
233
руководство», добавлена критика ошибок Давыдова, еще больше
подчеркнута озлобленность классовых врагов. Этот роман – типичный пример подчинения творческих возможностей писателя идеологической задаче. Шолоховская публицистика военного времени,
отрывки из романа «Они сражались за Родину» (начат в 1942), рассказ
«Судьба человека» (1956) общей картины его творчества принципиально не меняют.
Говоря о шолоховедении, С. Семанов отметил чрезмерное обилие
«патоки» и «холодно-равнодушные» восторги по поводу всего написанного М. Шолоховым. Сильное завышение оценок проявлялось в течение
всех послевоенных десятилетий, Нобелевским лауреатом М. Шолохов
стал в 1965 году, через много лет после создания «Тихого Дона». В этот
момент, утратив какую-либо самостоятельность, он обращался за советом к Л. И. Брежневу: «На всякий случай, мне хотелось бы знать, как
президиум ЦК КПСС отнесется к тому, если эта премия будет присуждена мне, и что мой ЦК мне посоветует».
Выступления на съездах, партийных и писательских, – не лучший
последний аккорд в творческой биографии знаменитого писателя, всецело подчинившего себя служению партии.
Литература
Абашева Д. Поэтика народной культуры в «Донских рассказах» М. Шолохова //
Преподаватель. XXI век. – М., 2016. – № 1 и 2. – С. 416–423.
Бирюков Ф. Шолохов: В помощь преподавателям, студентам и абитуриентам. –
М.,1998.
Бозиев С. Превратности текстов произведений. М. А. Шолохов и Ф. Д. Крюков. –
М., 2016.
Дырдин А. Этюды о Михаиле Шолохове: Творчество писателя – в духовной
культуре России. – Ульяновск.,1999.
Ермолаев Г. Каким должно быть академическое собрание сочинений
М. А. Шолохова // Русская литература. – 2001. – №1. – С. 152–158.
Жуков И. Рука судьбы: Правда и ложь о Михаиле Шолохове и Александре
Фадееве. – М.,1994.
Злое бремя «Тихого Дона» // Книжное обозрение. – 1999. – №18/19. – С. 6–7.
Касаткина Т. «С кровью и потом» // Шолохов М. Поднятая целина: Роман. –
М.,1998. – С. 5–14.
Козлов А. «Тихий Дон»: загадки и небылицы // Ученые записки Донского юри-
дического института. – Ростов–на–Дону, 2001. – Т. 16. – С. 87–200.
Колодный Л. Как я нашел «Тихий Дон»: Хроника поиска. Анализ текста. –
М.,2000.
Колодный Л. Кто написал «Тихий Дон». – М.,1995.
Лавров В. Голгофа Григория Мелехова // Нева. – 1995. – №5. – С. 194–200.
234
Огнев А. Михаил Шолохов и наше время. – Тверь.,1996.
Осипов В. Что за цитатой «ортодоксального Шолохова»? Приговор на прокру-
стовом ложе – в ответ на поиск истины // Вопросы литературы. – 1999. –
№2. – С. 326–330.
Писатель и вождь: Переписка М. А. Шолохова с И. В. Сталиным, 1931–1950 гг.:
Сборник документов из личного архива И. В. Сталина. – М.,1997.
Сиволобов Г. Михаил Шолохов. Страницы биографии. – Ростов–на–Дону,1995.
Федь Н. Парадокс гения: Жизнь и сочинения Шолохова. – М.,1998.
Шолохов в общественном сознании XX в. – Сургут, 2001.
Шолохов М. А. в современном мире. – М., 2015.
235
ГЛАВА 14. ЛЕОНИД ЛЕОНОВ (1899–1994)
Самооценка писателя. Творческий путь. Возвращение к своим книгам: новые
редакции «Вора», «Метели». Прочтение книг Л. Леонова в духе требований
соцреализма. Герои и конфликты произведений 20–30-х годов. Развитие конфликта в «Русском лесе». Значение символов, роль иронии. Последний роман.
Общая проблема, связанная с переосмыслением истории отечественной литературы XX века, в полной мере относится и к характеристике отдельных писателей. Сложно дать объективную оценку тем
из них, кто был возведен в классики при жизни в тот период, когда
к изображению действительности и человека принято было подходить
«от должного». Таков Л. Леонов, которого не обвинишь ни в грубой
конъюнктуре (как А. Фадеева или К. Федина), ни в творческом бесплодии (как М. Шолохова).
Написано о Л. Леонове очень много – и монографии, и статьи, более
сорока кандидатских диссертаций, три докторские. При этом четкого
представления о том, какой вклад он как художник сделал в отечественную литературу, все-таки нет. Очевидно, Л. Леонову удалось сохранить
себя как писателя в значительной степени потому, что он не стал литературным чиновником. Общественная деятельность не пересекалась
у него с творческим процессом, не влияла ни на выбор тем, ни на характер конфликтов.
Выступая перед студентами МГУ в 70-х годах, он подчеркнул те моменты, которые для него не свойственны: «Я никогда не пытался стать
учителем жизни, давать категорические советы, сентенции, как спасти
душу в условиях коммунальной квартиры, заслужить себе памятник
в Черемушках. Мне никогда не удавалось создать общедоступный самоучитель святости. Я не мог никогда об этом думать и не умел это делать».
Писатель считал, что одна из серьезных причин его несовпадения с официальным курсом та, что он «не укладывался в вилку». Тяга
к «достоевщине» путала авторскую позицию, требуемую соцреализмом. He удавалось ему создать и полноценного положительного героя,
почему-то выходили они всегда немного «подмоченными» – то комиссар гражданской войны вором становился («Вор»), то большевик-руководитель смертельно заболевал («Дорога на океан»), то и вообще бывший белогвардеец появлялся («Метель»). Критики по мере сил старались
поворачивать писателя в нужное русло. Настаивали, чтобы поправился
Курилов, Стратонова («Evgenia Ivanovna») трактовали как однозначно
236
отрицательного героя, вторую редакцию «Вора» воспринимали с точки
зрения социального звучания и т. д.
Попытаемся разобраться в том, что же сделано Л. Леоновымписателем, чем интересны его произведения для постижения противоречий времени и национального характера. Творческий путь Л. Леонова
не был безоблачным, но оказался долгим и плодотворным. Он охватывает семь десятилетий (с начала 20-х и до начала 90-х годов), за которые
созданы романы, повести, рассказы, пьесы, написана масса публицистических статей. Наиболее значительные произведения в 20-е годы:
повесть «Конец мелкого человека», романы «Барсуки» (1924), «Вор»
(1927), «Соть» (1929); в 30-е годы: «Скутаревский» (1932—1933), «Дорога
на океан» (1935), повесть «Evgenia Ivanovna» (1937), пьеса «Метель»
(1939); в 40-е – пьеса «Нашествие» (1941), публицистика, повесть
«Взятие Великошумска» (1944); в послевоенный период: роман «Русский
лес» (1953), киносценарий «Бегство мистера Мак-Кинли» (1960), роман
«Пирамида» (отрывки из него «Мироздание по Дымкову», «Спираль»
печатались в 1974, 1979, 1984 годах, полностью книга вышла в 1994 году).
Ряд произведений, таких, как «Вор», «Метель», «Evgenia Ivanovna»,
имеют по две, а то и по три даты рождения, разделенные порой не одним десятилетием. Редакции романа «Вор» – 1927, 1959, 1982; пьесы
«Метель» – 1939, 1962; пьесы «Нашествие» – 1941, 1964. Сам писатель
говорил о трудности возвращения к собственным творениям. Вместе
с тем внутренняя потребность заставляла по-новому прочитывать написанное и «пересоздавать». Л. Леонов возражал тем, кто считал, что
«Вор» переделан по требованию Сталина. «Это была абсолютно моя
авторская воля, – заметил он в одном из разговоров с литературоведом И. Ростовцевой. – Вторая редакция – это в лупу рассмотренные
узлы „Вора“. В первой редакции главный герой Митя Векшин был
романтизирован, что-то в нем было есенинское. Во второй – герой
был изменен в худшую сторону».
Философская основа произведений, ироническая манера повествования затрудняют критикам (и читателям) прямое толкование
написанного. Книги Л. Леонова прочитывали вполне в духе времени. В «Барсуках» видели не только безнадежность крестьянского выступления против новой власти, но и утверждение правоты этой власти. В «Соти» – оправдание Увадьева как нового типа руководителя,
гимн преобразованиям. На таком прочтении произведений Л. Леонова
как замечательных достижений литературы соцреализма и строилось
237
леоноведение. Даже в некоторых последних работах анализ трагических коллизий в романе «Вор» как бы подтверждает истину о том, что
«частнособственнические инстинкты калечат людские души». Ведущие
леоноведы продолжали противопоставлять писателя тем художникам,
чьи традиции он развивал. Так, В. Ковалев в книге «В ответе за будущее»
(1989) утверждает, что стиль Л. Леонова «полемически противопоставлен
тенденции к бесплотному, рафинированному интеллигентскому стилю
символистов, с одной стороны, и подчеркнуто стилизованному языку
ревнителей литературной архаики, вроде Ремизова, с другой».
Автор не ответствен за то, как интерпретируют его произведения.
Но не менее очевидно, что многие произведения Леонова несут на себе
печать времени. Дело не только в частностях, отдельных мотивировках, продиктованных необходимостью обойти цензуру: Федор Таланов
в «Нашествии» возвращается из заключения, где он был не по политическим обвинениям; корни Грацианского в «Русском лесе» тянутся
к царской охранке, чтобы облегчить объяснение самого типа подобного
героя, вроде бы не характерного для советской действительности.
Уже в 20-е годы в поле зрения Л. Леонова оказывались и деревенский
мир, и интеллигенция. Он был сыном поэта, внуком мелкого лавочника, в его доме и вырос на Московской окраине, в Зарядье. Учился
в гимназии, участвовал в гражданской войне, прошел журналистскую
школу в газете. В пору строгого классового отбора, ориентации на пролетарских авторов числился в ряду «попутчиков». Мужики, крестьянская
психология воспринимались Л. Леоновым как адекватные природе.
Интеллигенты привлекали своей способностью подняться над бытом
(или сломаться под его давлением). Пытаясь снять все внешнее, наносное в характерах, Л. Леонов предпочитал изображать своих героев в ситуациях, когда они лишены привычной поддержки, остаются
без «орнаментума», обнаруживая свою истинную сущность.
Несколько примеров. Мишка Копылев из «Необыкновенных рассказов о мужиках» (1927–1928) когда-то творил революционные преобразования в собственной деревне и теперь в страхе перед судом односельчан притворяется мертвым. Суд с телесным наказанием все-таки
состоялся – подкараулили мужики Мишку в бане. Голым предстал он
перед теми, кому нес «передовые идеи», подкрепляя их огнем и кровью.
Жестокая порка выглядела не столько местью за прошлое, сколько уроком на будущее: «Чего же его губить за ребячий разум: муравей и тот
своей кучи не рушит». Возвращение Мишки прочитывается как отказ
238
от героического прошлого, да и от «прото-геройской поры», когда он
«был только бабником и озорником».
Герой романа «Вор», утверждаясь в новой жизни, приспосабливаясь
к ее законам, теряет человечность. Л. Леонов это перерождение из трибуна, «каким представал самому себе Векшин», обнаруживает во взаимоотношениях с теми людьми, которые любили Митю, верили в него, готовы
были идти за ним (сестра Таня, Санька, Маша Доломанова и др.). В том,
что в одиночестве, в тупике оказался Векшин, Л. Леонов не торопится
обвинить ни обстоятельства, ни воровскую среду, окружающую героя.
Претензии критиков вызвало сюжетное решение в «Дороге на океан» – герой-большевик, руководитель должен быть показан в деле,
а автор «наградил» его смертельной болезнью. Но в том-то и заключался замысел – оставить Курилова наедине с его болезнью, «чтобы
посмотреть, чем он окажется». Путь раскрытия характера, избранный
Л. Леоновым в «Воре», «Дороге на океан», «Evgenii Ivanovne», связан
с уверенностью в том, что «самый страшный поединок, который может
вестись, вероятно, это поединок с самим собой».
Конфликты – социальные, мировоззренческие, нравственные –
в произведениях Л. Леонова происходят часто внутри семьи, хотя решаются отнюдь не семейные проблемы. У людей из одного гнезда оказываются разные характеры и подход к жизни, противоположны представления о счастье. Встречаются как чужие братья Рахлеевы в «Барсуках»,
бросает обвинения в душевной глухоте сын отцу в «Скутаревском»,
несовместимы позиции братьев Сыроваровых в «Метели». Эти столкновения выходят далеко за личные рамки. В их основе разное отношение
и автора, и его героев к прошлому и будущему, к природе, пружиной их
развития являются чувства долга и страха, любви и самобоязни.
На примере «Русского леса» хорошо видно, как сюжетные линии
развиваются параллельно, а конфликтные столкновения обеспечивают
постоянное эмоциональное напряжение. Но до самого финала сохраняется ощущение незавершенности, невыясненности. Вихров знает
цену Грацианскому, но не идет на окончательный разрыв. Грацианский
строит свою карьеру на разоблачениях Вихрова «от имени и во благо народа», но тоже не добивает противника. «Следствие» над Грацианским
затягивается на десятки страниц. Само распутывание тайны, выявление
истинных стимулов деятельности героев-антагонистов и составляет
содержание произведения.
239
Начиная с ранних рассказов и до последнего романа Л. Леонов активно использует многозначные емкие символы, выведенные в заглавие,
организующие все повествование, – океан, метель, лес.
Исследователи, анализировавшие поэтику Л. Леонова (В. Хрулев,
В. Химич, Г. Исаев), отмечали в ранних произведениях сказовую форму
повествования, на протяжении всего творчества – широкое использование пародии, иронии. Ирония автора порой прячется за восприятием
персонажа: «Открылось, что царь больше не царь, а заместо царя –
епутаты. Говорили, будто попов больше не надо и бога не надо, так как
на поверку оказалось, что бога нет, а заместо бога просто дыра в никуда».
Стремления персонажей говорить ученым языком не нуждаются в комментариях, но в самом характере умозаключений, аргументов просвечивает авторская ирония: «Так вот и живем, а цивилизации по-прежнему
никакой. Напротив, поясницу, например, еще больше ломит». В поздних
произведениях ирония помогает автору подчеркнуть недостаточность,
упрощенность представлений об окружающей природе. С горькой насмешкой пишет Леонов о тех, кто надеется в предстоящей мировой
катастрофе избежать общей участи, рассчитывает на то, что «местные
начальники… успеют без паники наличными средствами уладить дело».
В ироническом контексте особенно режут ухо превратившиеся в стереотипы бывшие высокие понятия: «столбовая дорога человечества»,
«путь к звездам», «светлое будущее». Трагическая версия апокалипсиса
в последнем романе тоже пронизана ироническим подтекстом.
Материалы Всесоюзной научной конференции по творчеству
Л. Леонова, прошедшей в 1989 году, убеждают, что большая часть исследований о нем устарела. К леоноведению можно отнести слова, сказанные им самим о литературе 30-х годов: «Ко всему, что литература
делала в эти годы, надо прикладывать определенный коэффициент.
Нам было трудно. Надеюсь, что литературоведы будут оглядываться
на прошлое с чувством сострадания и отчаяния».
Литература
Василевская Ю. Художественный мир «Пирамиды» Л. М. Леонова: учебное по-
собие. – Тверь, 2013.
Век Леонида Леонова: Проблемы творчества. Воспоминания. – М., 2001.
Верность человеческому: Нравственно-эстетическая и философская позиция
Леонида Леонова. – М., 1992.
Лейдерман Н. Парадоксы «Русского леса» // Вопросы литературы. – 2000. –
№ 6. – С. 29–58.
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]