Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
в рассказах становятся притчей, приобретают обобщенный смысл.
Общее ощущение тревоги за человека от писателя передается читателю.
Даже из кратких характеристик особенностей произведений современных писательниц видно разнообразие сюжетов и героев, конфликтных ситуаций и путей их разрешения. Естественно, что чаще всего в основе сюжетов – любовь. Любовь как смысл жизни – и трагедия отсутствия любви; любовь духовная, самоотверженная – и любовь плотская;
любовь вне зависимости от брака – и проблема семейных отношений.
Бытовые неурядицы, заботы, проблемы в произведениях Петрушевской,
Улицкой, Палей, Горлановой интересны не сами по себе, но они выявляют жизнестойкость героев, силу или слабость их характеров.
Различны не только таланты авторов, но и те задачи, которые они
решают. Книги Токаревой предназначены для отдыха, произведения
Петрушевской требуют от читателя напряжения, порой вызывают боль
и отчаяние, даже ее «веселые» сказки представляют собой острый анализ
деградации человека.
При рассмотрении произведений современных писательниц иерархический ряд был выстроен не случайно – от беллетристики к серьезной литературе. Беллетристика преобладает количественно. Она
характеризуется облегченными вариантами проблем, «усредненным»
психологическим анализом. В основе сюжетов – неудовлетворенные
потребности персонажей, все проблемы решаются на уровне быта, преобладает событийный, а не душевный аспект.
Чисто развлекательная литература значительно потеснена произведениями психологической прозы. В творчестве Л. Улицкой и Н. Горлановой,
И. Полянской и М. Палей, С. Василенко и О. Славниковой развиваются
традиции русского реализма.
Творчество Л. Петрушевской вобрало в себя опыт литературы реалистической и модернистской, русской и мировой. Оно значимо как
самостоятельное литературное явление.
Литература
Алексиевич С. В поисках вечного человека // Дружба народов. – 1998. – № 5. –
С. 213–274.
Алексиевич С. Моя единственная жизнь // Вопросы литературы. – 1996. – № 1. –
С 205–222.
Бахнов Л. Genio loki // Дружба народов. – 1998. – № 4. – С. 208–217.
Барзах А. О рассказах Л. Петрушевской: заметки аутсайдера // Посткриптум. –
1995. – № 1. – С. 244–269.
321
Василенко С. «Новые амазонки». Об истории первой женской писательской
группы. Постперестроечное время // Меценат и мир. – 2000. – № 11–12. –
С. 120–123.
Васильева М. Так сложилось // Дружба народов. – 1998. – № 4. – С. 208–217.
Вейли Р. Мируде состарились сказки: Социокультурный генезис прозы
В. Токаревой // Литературное обозрение. – 1993. – № 2. – С. 24–29.
Вишневецкая М. «Проза – это когда…» // Вопросы литературы. – 2000. – № 5. –
С. 286–313.
Габриэлян Н. Фантомные пространства, требующие человеческих жертв (О со-
временной русской женской прозе) // Общественные науки и современность. – 1993. – № 3. – С. 173–182.
Галина М. Деструктивное начало в женской прозе // Общественные науки и со-
временность. – 2001. – № 5. – С. 173–181.
Гощило Е. Художественная оптика Петрушевской: Ни одного «луча света в тем-
ном царстве» // Русская литература XX века: Направления и течения. –
Екатеринбург. – 1996. – Вып. 3 – С. 190–210.
Елисеев Н. // Новая русская книга. – 2000. – № 6. – С. 17.
Иванова Н. И. Птицу паулин изрубить на каклеты // Знамя. – 2001. – № 3 –
С. 219–221.
Кутлемина И. Опыт прочтения сказок Л. Петрушевской в контексте ее творче-
ства // Классика и современность. – Архангельск, 1999. – С. 150–165.
Лебедушкина О. Книга царств и возможностей // Дружба народов. – 1998. –
№ 4. – С. 199–207.
Новиков В. Наедине с вечностью // Толстая Т. Любишь – не любишь: Рассказы. –
М., 1997. – С. 5–8;
Новикова Л. Тело против пустоты // Знамя. – 1998. – № 9. – С. 225–226.
Останкова О. Чистая зона Ирины Полянской // Лит. газета. – 1998. – № 13 –
С. 10.
Панн Л. Вместо интервью, или Опыт чтения прозы Людмилы Петрушевской вда-
ли от литературной жизни метрополии // Звезда. – 1994. – № 5. – С. 197–201.
Савкина И. Женская проза – без кавычек // Лит. учеба. – 1998. – № 3. – С. 71–75.
Славникова О. Петрушевская и пустота // Вопросы литературы. – 2000. – № 2. –
С. 47–61.
Славникова О. Пушкин с маленькой буквы // Новый мир. – 2001. – № 3. –
C. 177–183.
Ржевская Е. У войны – лицо войны // Вопросы литературы. – 1996. – № 2. –
С. 182–221.
322
ГЛАВА 3. МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ПОСТМОДЕРНИЗМ
Разные явления современного литературного процесса. Особенности целевого
назначения и читательского адреса массовой и постмодернистской лите-
ратуры. Герои и сюжеты в книгах А. Бушкова, М. Семеновой, В. Токаревой.
Постмодернизм как реакция на соцреализм. Художественные принципы
В. Пелевина. Перспективы развития этих направлений.
В рамках одной главы рассмотрим наиболее очевидные крайности современного литературного процесса – массовую литературу и постмодернизм. То и другое направление характеризуется четкой ориентацией
на «своего» читателя: удовлетворяет потребности обывателя в отвлекающем
«чтиве» или служит утехой для «высоколобых», вовлекает в игру, позволяет
насладиться мастерством пародирования привычных реалий жизни.
Оба направления возникли как противостояние соцреалистической
литературе. В ней считалось низким все, что носило оттенок сугубо
частных интересов, обыватель-мещанин был презираемой фигурой,
любовные отношения должны были соответствовать внешним приличиям официальной морали.
После снятия запретов хлынул поток переводной литературы, а затем
и отечественной, в произведениях которой резко поменялась шкала ценностей. Но сами принципы создания произведений в массовой литературе остались те же. Постмодернисты пародировали не только советскую
мораль, коммунистические лозунги, но и произведения соцреализма. Их
творчество строилось на отрицании, на создании антижанров, антистиля.
Видимое различие авторских установок, тематики, героев, языка в массовых и постмодернистских произведениях не исключает и точек схождения этих литературных направлений. Рассмотрим каждое из них в отдельности на конкретных примерах, чтобы затем сделать ряд общих выводов.
«Массовой» принято называть ту часть литературы, которая рассчитана на удовлетворение потребностей «массового сознания» – широкий круг читателей, нетребовательных к изыскам формы, но заинтересованных в возможности расслабиться, отвлечься от жизненных
проблем. От книги такой читатель ждет увлекательной интриги с благополучным концом.
Еще Белинский разделял книги для «легкого чтения» и «серьезную
литературу». Именно книги для легкого чтения он называл «беллетристикой», хотя буквальное значение слова – изящная словесность. В современной развлекательной литературе изящность практически утрачена. «Эта книжная продукция, – писал критик Ю. Уваров, – создает
323
иллюзию приобщения к живым, ярким и сильным чувствам, пробуждает
грезы и мечты, заставляет полнее ощущать жизнь и в то же время отвлекает, уводит от будней повседневности».
В составе массовой литературы обычно рассматривают фантастику, детективы, любовные и исторические романы. Как отмечает критик Е. Пономарев, «стабильность четырех основных жанров можно
объяснить стабильностью массового сознания. Картина бытия в нем
значительно упрощена, явления и понятия расположены в строгом
иерархическом порядке».
Еще в начале 90-х годов о принципах подхода к массовой литературе
писал С. Чупринин. Статьи Д. Петрова и А. Курчаткина посвящены
развитию в отечественной литературе такого нового для нее жанра как
триллер (англ. thrill – нервная дрожь, волнение). Об эволюции любовного романа в России размышляет Т. Морозова. Проблемы массовой литературы поднимаются в ряде статей «Нового литературного обозрения».
Секрет успеха массовой литературы прежде всего в герое. Им выступает человек, не занимающийся рефлексией, сумевший преодолеть давление жизненных обстоятельств и добиться успеха. Им может оказаться
современный супермен, сформировавшийся из вполне рядового инженера
(например, герой книги А. Бушкова «Стервятник»). В произведении о прошлом в роли главного героя может предстать воин, истинный мужчина,
сильный и благородный (Волкодав в одноименной книге М. Семеновой).
Возможен и герой из интеллигентов, людей творческих профессий, но утративший интеллигентность, ставший рабом инстинктов, признающий только материальные ценности (музыкант из «Лавины» В. Токаревой). Все они
активны в достижении целей, всем сопутствует удача.
На примере названных произведений посмотрим, как авторы, с одной стороны, откликаются на потребности массового сознания, с другой – его формируют.
В книге Бушкова бросается в глаза предельная упрощенность характеров и тех жизненных ситуаций, в которых оказываются персонажи.
Демократические увлечения героя сведены к «вдумчивому изучению
демократической периодики».
Складывается впечатление, что герой почти alter ego автора, они
явно солидарны в оценких и определениях в адрес интеллигенции, литературы. Характерны желчные упоминания о «современном классике
Мустафьеве», в котором легко угадывается Виктор Астафьев, или злые
фразы об «интеллигентской жвачке из Солженицына и тому подобных».
324
Зачем-то вспоминаются в этом сугубо криминальном тексте «поглощенные вечностью императоры». Видимо их тени должны напомнить, что
«люди делятся на стадо и на тех, у кого хватает сил подняться над толпой».
В начале сюжета писателем еще делается попытка мотивировать
комплексы героя материальной зависимостью от жены («несчастный
и жалкий принц-консорт»), но и в этих объяснениях уже проявляется
неумение дать психологическое обоснование противоречивых чувств.
Герой свою жену, очаровательную женщину, «любил до сих пор и люто
ненавидел последние несколько лет».
В общении героя с другими женщинами почти не отмечены эмоции,
каждая оценивается им как ступенька на пути к жизненному успеху.
Вот, к примеру, одно и таких оценочных высказываний в адрес женщины: «Пожалуй, он вытащил выигрышный билетик – если там, в новой
жизни, одеть ее лучше и увешать побрякушками, завистники станут
падать в штабеля и поленницы». Может быть, автор хотел подчеркнуть,
насколько чувства современных людей лишены сентиментальности,
поэтому намерения и действия его героев все больше переключаются
на деловую основу: «Он боролся за свое будущее и потому заставил себя
очерстветь сердцем».
В «Стервятнике» много кровавых, жестоких преступлений, совершенных героем ради наживы. Никакого психологического анализа поступков автор не дает, хотя в аннотации книга названа «психологическим
триллером». «Прозрачные» намеки на Достоевского (имя героя Родион
явно не случайно) не работают. Рассуждения о заманчивости «власти
над людьми» ничуть не углубляют характеристику центрального персонажа. Теория Раскольникова из ранга философско-этической проблемы
переходит в примитивную констатацию.
По обилию убийств некоторые произведения массовой литературы
перекликаются с бесконечными телесериалами, приучающими зрителей к тому, что убийство, насилие – вполне рядовые для современного
мира события. В книгах, подобных «Стервятнику» Бушкова, этическая
оценка героя звучит только в заглавии.
Приблизительность характеристик, механистичность в нагромождении кровавых похождений, расчет на возможность продолжения – все
это воспринимается как жанровые установки массовой литературы.
Совсем иную задачу, чем Бушков, решает М. Семенова. «Волкодав»
представлен в аннотации как «удачное сочетание исторического романа
и героической фантастики». Однако и в этом произведении читатель
325
сталкивается с психологической недостоверностью, явными нарушениями исторических реалий. В то же время по поводу каждого бытового
эпизода звучат рассуждения о том, «как бывает вообще».
Попытка передать колорит древней эпохи приводит автора к такому
нагнетанию жестокости, кровавых сцен, что романтическая история читается как триллер. Правда герой Семеновой отличается необыкновенным
благородством, а действия его связаны с отстаиванием справедливости.
Читатель узнает о судьбе Волкодава после его освобождения с каторги. Главная задача героя – отомстить Людоеду, человеку, виновному
в гибели родных Волкодава, принадлежавших к племени Серых Псов.
В ходе повествования рассказывается о бедствиях героя, связанных
с маргинальностью положения (он – бывший каторжник).
Ориентируясь на молодого читателя, автор стремилась создать образ
романтического героя, преодолевающего все препятствия, богатыря
и истинного рыцаря. Драки, засады, одиночные и массовые убийства
описываются с максимальными подробностями, словно в них и заключаются главные особенности жизни древних славян.
Обращаясь к мифологии, Семенова предлагает ее читателям в вульгарной трактовке. Волкодав, происходящий из племени Серых Псов,
осознает себя буквально наполовину собакой: «У собаки, которой он
себя наполовину считал, стала подниматься на загривке шерсть, а черные губы поползли в стороны, беззвучно обнажая клыки».
Подчеркивая напряженность эмоционального состояния героя,
Семенова добивается образности текста, но употребляет явно не соответствующие стилю данного повествования слова и выражения: «Волкодаву
было стыдно собственного душевного безобразия, но он в том весьма
сомневался». Инстинкт назван «недреманным», чародей «справным».
Внешняя грубость героя призвана оттенить его сноровку, ловкость,
душевную чуткость. Однако нелепо звучат в его устах современные
обороты и жаргонные словечки: «А вот хрен тебе, милая!» – обращается
Волкодав к девушке.
Некоторые характеристики чрезмерно красивы. Например, описание
девушки, «которую легко представить себе ведущей на шелковой ленточке кроткую серну. А может быть и царственного леопарда». Образы, восходящие к шпалерам позднего рыцарства, оказываются в повествовании
о полудиких славянах. Нельзя списать за счет сознательной архаизации
стиля многие неудачные выражения: «Высилось вечное древо, зиждущее
326
миры»; «Кровные мстители не бывают ни плохи, ни хороши. Они мстят
месть». Подобных примеров, к сожалению, много.
Роман, претендующий на исторический колорит, оказывается нагромождением исторических несообразностей. Героическая романтика
выливается в кровавые расправы и разборки. Попытка реконструировать сознание человека, принадлежащего к весьма удаленной эпохе, – оборачивается смесью современных расхожих понятий, жаргона
и сомнительной языковой архаики.
Основная тема В. Токаревой, как уже говорилось, взаимоотношения
мужчин и женщин, бесконечные варианты семейных треугольников,
супружеские измены и их последствия, осложнения любовных отношений взрослых из-за необходимости «отвлекаться» на проблемы их детей.
В повести «Лавина», как в типичном любовном романе, мы сталкиваемся не с подлинными душевными движениями, а скорее с имитацией
психологических мотивировок в поведении героев.
С самого начала читателю сообщается о преданности героя, преуспевающего сорокавосьмилетнего музыканта, своей жене, своей семье. Даже прелести западной жизни, где Игорь Месяцев часто бывает
на гастролях, не в силах противостоять «родному безобразию» Москвы
и тяге к «жене-табуретке». Образ табуретки, видимо, символизирует
пусть примитивную, но устойчивость супружеских отношений.
Заявленная в экспозиции «верность» Месяцева закономерно разрушается неожиданной встречей, а значит и любовной связью. Но еще
до роковой встречи в доме отдыха, в день возвращения с гастролей, он
вспомнил и вновь пережил возникшую в мыслях близость с соседкой
Татьяной. Акцентируется душевная грубость героя, звериное начало:
«Короткая юбка, открывающая ноги полностью: от стоп туфелек до того
места, где две ноги, как две реки, сливаются в устье… Месяцева охватило странное желание: ему захотелось положить руки Татьяне на горло
и войти в ее устье. Ему хотелось насиловать и душить одновременно
и чтобы его оргазм совпал с ее смертной агонией».
В сценах, изображающих уже не воображаемые, а реальные любовные похождения героя, автор вновь подчеркивает внешние детали.
«Залитая ликером шуба – все, что осталось от страсти», – замечает
Месяцев. Привкус крови чувствует он во время поцелуя. «И эта кровь
заставляет его звереть», – комментирует автор.
Обрушившаяся лавиной страсть стала причиной изменения судьбы. Но, видимо, и здесь герой не обрел душевного благородства, если
327
на свою новую подругу жизни он может смотреть, как на «корову, у которой разъезжались ноги».
Музыкант из творческого человека превратился в потребителя, для которого музыка – только средство добывания денег. О результатах его гастрольной поездки за рубеж мы узнаем по качеству и количеству покупок.
В раздумьях о своей судьбе музыканта герой обращает внимание прежде всего на материальную сторону профессии: «Птица летает и ловит
мошек. Рыба плавает и ищет корм. А я играю, как на вокзале, и мне
кладут в шапку».
На примере данной повести видна эволюция персонажей
Токаревой. Они остались интеллигентами лишь по роду занятий,
но утратили душевную чуткость, стали пошлыми и примитивными.
Однако в произведении не чувствуется авторского неприятия этих
качеств. Писательница понимает значение «узнаваемости» своих персонажей для широкой аудитории массового читателя и тиражирует
любовные сюжеты и героев, подобных Месяцеву.
Особенности целевого назначения массовой литературы предполагают отказ от целого ряда требований, естественных при оценке
художественного текста. В книгах для развлечения, как правило, проблемы даются в «облегченном» виде, поступки героев предсказуемы, а финал тяготеет к happy end’y. В то же время, и в произведениях
массовой литературы не может быть снят вопрос о необходимости
стилистической ясности и грамотности авторской речи, легкости,
точности деталей. Нежелательны нагромождения сюжетных линий,
иногда становящиеся самоцелью.
Массовая литература активно атакует современного читателя.
Растущая конкуренция на книжном рынке может заставить издателей
проявлять больше требований к выпускаемой в свет продукции. Однако
произойдет это не раньше, чем сам читатель станет более взыскательным. На сегодняшний день он, похоже, готов прощать или просто не замечать многие литературные огрехи, если чтиво увлекательно.
Постмодернизм – явление не только русской, но и всей мировой
литературы и культуры последней трети XX века. Литература постмодернизма (как и модернистская в конце прошлого столетия) возникла
в результате неудовлетворенности возможностями традиционного реалистического искусства, его чрезмерной ориентированности на социальную действительность.
328
Классикой русского постмодернизма справедливо считаются
«Пушкинский дом» Андрея Битова, «Москва – Петушки» Венедикта
Ерофеева и «Школа для дураков» Саши Соколова. Особенностям постмодернизма как литературного явления посвящена книга М. Липовецкого
и целый ряд статей А. Гениса, Н. Ивановой, С. Корнева и др.
Одни критики высказывают мнение о том, что постмодернизм
«устал» и писатели стали повторяться в своих пародиях на советскую
действительность. Другие размышляют о «преодолении» постмодернизма. Как отмечает в эссе о постмодернизме С. Рейнгольд, споры
и дискуссии 90-х годов «завершились перевесом негативных оценок
и пожеланием, чтобы эта чума нас больше не посещала». Подчеркнутый
интерес и несовпадение позиций говорит о необходимости выявления
общих особенностей постмодернизма, проявляющихся в сюжетах, героях произведений, авторских приемах и принципах. С другой стороны,
важно понять, есть ли перспективы у этого направления.
Уже первые постмодернистские произведения отразили утрату веры
в высший смысл человеческого существования, исчезновение ценностной иерархии – тех нравственных ориентиров, которые были характерны для реалистической литературы. Но, пожалуй, самым заметным был
бунт против любых идеологий.
В прозе постмодернистов внутренний сюжет важнее внешнего.
Пересказать его почти невозможно. Читателя мистифицируют, вовлекают в игру и делают ее соучастником.
Местом действия может быть вагон поезда, палата сумасшедшего
дома, инкубатор. Узнаваемые приметы реальности – лишь антураж,
за которым угадывается выстроенная модель мира. Она поражает абсурдностью и бесперспективностью. Один из вариантов такой модели –
идущий к разрушенному мосту поезд.
Читатель имеет возможность увидеть себя в любом из персонажей
и продолжить игру, предложенную автором. Как утверждает В. Куллэ,
помимо радости узнавания маленьких шифровок, помимо смакования
красот стиля и восхищения виртуозно рассчитанной конструкцией,
чтение этих текстов требует определенного бесстрашия. Абсурд советской действительности (а именно она составляет основу всех «моделей»
В. Шарова и В. Сорокина, В. Пьецуха и В. Пелевина) очевиден и всепроникающ. Но нет смысла бесконечно заниматься высвечиванием
этой истины и подвергать сомнению любое историческое сознание.
329
Игра, становясь самоцелью, может привести в тупик, прием начнет
повторяться, читатель устанет.
Может быть, правы те исследователи (в частности, К. Степанян),
которые утверждают, что специфика русского постмодернизма – в попытках пусть в полном отчаянии, но отыскать истину. «Веры нет и даже
надежды нет, но есть интуитивная жажда пробиться к реальности». Эти
общие особенности постмодернизма становятся понятными лишь при
рассмотрении конкретных текстов. Наиболее яркий (и наиболее читаемый) писатель этого направления – Виктор Пелевин.
Пелевин пришел в отечественную литературу в начале 90-х годов.
За сборник «Синий фонарь» (1991) ему была присуждена Букеровская
премия. О нем заговорили как о фантасте, использующем «социальный
гротеск». Многочисленные и самые разноречивые отклики вызвал роман «Чапаев и Пустота» (1996) и сборник повестей и рассказов «Желтая
стрела» (1998). В издательстве «Терра» вышли сочинения Пелевина
в двух томах. В 1999 году опубликован роман «Generation П».
Видя безусловную связь произведений Пелевина с постмодернистскими принципами, критики делают акцент на философской основе как важной черте его творчества. Очевидно, книги Пелевина не исчерпываются
пафосом отрицания социума, изображением расщепленного сознания.
Это не просто «игра на уровне стеба». Текст Пелевина позволяет узнавать
реалии недавнего прошлого (например, успехи покорения космоса).
Для читателя смысл – не в радости их узнавания, а в побуждении
к расшифровке ложности основ, на которых еще недавно строилась
жизнь. Массовое сознание, сформированное советским режимом, – вот
база, обеспечивающая долговременность и устойчивость лжи: «Пока
есть хоть одна душа, где наше дело живет и побеждает, это дело не погибнет», – заявляет комиссар космического городка в повести «Омон Ра».
В книгах Пелевина сюжетное движение нередко диктуется приемом метаморфозы, разного рода перевоплощений. Например, история
о том, как Наташа из «Жизни насекомых» порывает с муравьиными
обычаями и уходит к ужасу своей честной матери Марины «в мухи».
Не читавших романа могут смутить человеческие имена насекомых,
но мир, открывающийся в книге, действительно, слишком похож на человеческий. В этом деформированном мире не различить границы
между реальностью и вымыслом.
Читатель «Принца Госплана» попадает во вполне реальное учреждение с реальными служащими и их повседневными заботами. Незаметно
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]