Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
этот реальный мир подменяется виртуальным – и вместе с персонажами
читатель втягивается в компьютерную игру. Писателю важно не то, что
происходит в действительности, а какое это отражение находит в сознании.
Как заметил один из исследователей творчества Пелевина, иронические подсветки и детали-подсказки помогут читателю догадываться
об авторском замысле, о ключевых позициях, которые обычно проговариваются Пелевиным вскользь или отодвигаются на периферию.
Во всех книгах Пелевина обыгрываются мотивы, образы, идеи восточной философии. Может неожиданно прозвучать по радио пересказ
тибетской «Книги мертвых»: «Современная наука установила, что сущностью греха является забвение Бога». Безусловно символический смысл
заложен и в последнем сюжетном ходе романа, когда герои на броневике
Чапаева отправляются во Внутреннюю Монголию.
Место действия в произведениях соответствует характеру восприятия действительности персонажами. Это может быть палата психушки,
лесная поляна с оборотнями или другая поляна, где «несуществующие
кони привязаны за несуществующую узду и щиплют несуществующую
траву». Писатель дает почувствовать ирреальность или абсурдность
окружающего мира.
В «Чапаеве» многократно обыгрывается понятие несуществующего
места – «нигде»: «Мы находимся нигде просто потому, что нет такого
места, про которое можно было бы сказать, что мы в нем находимся.
Вот поэтому мы нигде». Если «нигде», то, соответственно, и «никогда».
Однако существуют две реальные эпохи, имеющие отношение к событиям и героям в романе: гражданская война и 90-е годы. Они, как
пишет критик И. Роднянская, «рифмуются, сополагаются и отражаются
одна в другой». Само их соотнесение и совмещение и помогает воспринимать «Чапаева» как произведение о России, «которую мы потеряли
и продолжаем терять».
В самых разных героях Пелевина – от насекомых до мистиков – реализуется авторское восприятие процесса раздвоения личности. Отсюда
многочисленные варианты оборотней (студент-волк, коммунисткипроститутки, люмпен-шпион). Превращение человека в насекомое
дается то как метафорическая зловещая случайность, то как бред, а то
как вполне заурядное событие.
На примере центрального героя «Чапаева» мы видим, как соединяет
Пелевин, казалось бы, совсем далекие явления. Чапаев в сознании массового читателя существует и как герой гражданской войны (не столько
331
реальный, сколько мифологический), и как герой книги и фильма, что
позволяет представить его вполне реально, и как герой бесчисленных
анекдотов, что возвращает к мифу, разрушает реальность исходной личности, придает образу высокую обобщенность, а привязка к конкретному Василию Ивановичу Чапаеву остается лишь в имени. Эти грани
Чапаева, отраженные в массовом сознании, Пелевин снова объединяет
в герое своего романа, но это единство не ведет к цельности, а сохраняет
исходную мозаичность, что делает персонаж и узнаваемым, и игровым.
В романе «Чапаев и Пустота» эволюция общества за годы революционных преобразований не привела к просветлению. «Общий вид»,
открывающийся герою на последних страницах книги, не воодушевляет: «все на одно лицо, одновременно заискивающее и наглое». Все
так же производит впечатление «зомби» человек массы, одуревший
от масскульта. Не зря у Пелевина он начинает чувствовать себя «Просто
Марией». Подобные образы рождаются болью, а не смакованием уродств
и безобразий, избыток которых без труда обнаруживается в отечестве.
Согласно авторской игровой логике адъютант Петька становится поэтом, Анка – почти «Прекрасной Дамой». Читатель вряд ли станет искать
внутреннюю логику таких превращений и какую-то конкретную связь
образов с прототипами. Может быть, важнее всего – сама несопоставимость исходных персонажей и вариантов, предложенных Пелевиным.
Автор помогает преодолеть инерцию восприятия знакомого.
В каждой группе или паре персонажей выделяются те, кто находится
в состоянии страшной маяты, они не могут понять, что с ними происходит. Часто это случается не от избытка алкоголя, а от перерыва в его потреблении. Сознание, привыкшее к одурманиванию, с трудом переносит
временное «очищение». Постоянное состояние опьянения, алкогольного
или наркотического, трактуется не в бытовом плане. Эпизоды революционных событий (расправы, разгромы) в романе неизменно сопровождаются принятием наркотиков. И. Котовский, и его непосредственное
окружение, и матросы-братишки всегда появляются с запасом кокаина.
Думается, что Пелевин далеко не исчерпал возможности образного
моделирования жизни. Его роман «Generation П» вторгается в сферу
политики и целиком посвящен современности.
Ситуация, казалось бы, не блещет новизной: стоящие у руля в государстве управляются компьютерными программами. Но такого рода
допуск может дать интересные художественные повороты, учитывая
игровой контекст книги.
332
Анализ массовых и постмодернистских произведений позволяет
говорить о некоторых внешних и внутренних связях этих направлений.
Ориентация на потребности массового читателя приводит к заведомому снижению требований к уровню исполнения. Пущенные «на поток»
герои и коллизии теряют все признаки индивидуальности. Очевидно
бесстилье, порой отсутствие элементарной речевой культуры не только
в прямой речи героев, но и в авторском тексте. Насколько неисчерпаем
интерес к тематике массовой литературы, настолько сомнителен в будущем успех книг с заниженными критериями художественного уровня.
Писатели постмодернисты, боясь выйти за рамки игровых ситуаций,
начинают повторять себя, игра становится самоцелью. Поиск антистиля
не может продолжаться бесконечно. Как в свое время это произошло
с модернизмом, постмодернизм как направление окажется исчерпанным,
хотя приемы, стилевые находки безусловно останутся в активе писателей.
Литература
В зоне масскульта // Новый мир, 1997, №11. – С. 211–226.
Гудков Л. Массовая литература как проблема. Для кого? // Новое литературное
обозрение. – 1996. – № 22. – С. 78–100.
Зиновьев И. Такой же «мыльный» жанр // Урал. – 2001. – № 4. – С. 237–242.
Кавторин В. Наш человек в зоне любимого чтива // Нева. – 1997. – № 2. – С. 192–196.
Морозова Т. После долгого воздержания // Дружба народов. – 1997. – № 9. – С. 177–184.
Мясников В. Технотриллер – здесь и сейчас // Знамя. – 2001. – № 10. – С. 175–185.
О массовой литературе, ее читателях и авторах // Знамя. – 1998. – № 12. –
С. 157–172.
Басинский П. Транс, мета или Как бишь вас // Октябрь. – 1998. – № 6. – С. 185–187.
Богданова О. Современный литературный процесс. К вопросу о постмодернизме
в русской литературе 70–90-х годов XX века. – СПб., 2001.
Иванова Н. Преодолевшие постмодернизм // Знамя. – 1998. – № 4. – С. 193–204.
Колодяжный И. Лишняя литература, или поминки по постмодернизму //
Литературная Россия. – 2002. – № 17. – С. 14.
Корнев С. Столкновение пустот. Может ли постмодернизм быть русским и клас-
сическим? // Новое литературное обозрение. – 1997. – № 28. – С. 244–259.
Липовецкий М. Русский постмодернизм. – Екатеринбург, 1997.
Липовецкий М. Парология русского постмодернизма // Новое литературное
обозрение. – 1998. – № 30. – С. 285–304.
Рейнгольд С. Русская литература и постмодернизм // Знамя. – 1998. – №9. –
С. 209–220.
Скоропанова И. Русская постмодернистская литература : учебное пособие
для студентов филологических вузов. – М., 2000.
Степанян К. Постмодернизм – боль и забота наша // Вопросы литературы. –
1998. – № 5. – С. 32–54.
Щеглова Е. Реализм? Модернизм? Литература! // Вопросы литературы. – 1997. –
№ 4. – С. 3–31.
333
ГЛАВА 4. ЖАНРЫ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ
Интерес к субъективным свидетельствам. Типы мемуарных книг.
«Промежуточные» жанры (дневники, записки). «Конструированная документальная проза» С. Алексиевич. «Журналистские расследования»
В. Шенталинского, В. Кузнецова, В. Перевозчикова. Жанр «диалога» (С. Волков).
Портретные и путевые очерки (В. Писигин, М. Кураев). Публицистика в «толстых» журналах.
На рубеже 90-х годов наблюдался необыкновенный взлет публицистики. К середине десятилетия интерес читателя к статьям, «круглым»
и «некруглым» столам, разного рода сенсационным разоблачениям, политическим портретам Ленина и Сталина значительно упал. Уставший
от политизированных материалов читатель уже не так ждал истолкования, интерпретации новых фактов. Его значительно больше привлекали
непосредственные свидетельства, «человеческие документы», субъективное восприятие эпохи. Самым популярным жанром стали мемуары.
Мемуарные книги, насыщенные материалом не только личного плана, но общеинтересным, значимым для характеристики эпохи
и внутренней жизни целого поколения, воспринимаются как произведения публицистические. В мемуарных книгах оживают перед читателем судьбы людей, оказавшихся жертвами режима (А. Солженицын
«Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания» («Новый
мир», 1998, № 9, 11;1999 № 2); А. Рыбаков «Роман-воспоминание»
(«Дружба народов», 1997, № 7); Т. Окуневская «Татьянин день» (М.,
1998). Раскрываются неизвестные страницы развития литературного
процесса, увиденного глазами писателей, журналистов, редакторов,
наблюдавших изнутри и испытавших на себе давление власти на творческую интеллигенцию (Г. Бакланов «Входите узкими вратами». М.,
1996; Г. Бакланов «Подводя итоги» // «Знамя», 1997, № 10; И. Дедков
«Обессоленное время: Из дневниковых записей» // «Новый мир», 1998,
№ 6; Л. Лазарев «Записки пожилого человека» // «Знамя», 1997, № 2).
Дневники, записки, письма – эти жанры наряду с мемуарами составляют сегодня целый пласт художественной публицистики. В одних книгах центром повествования стал сам мемуарист – его мировосприятие,
его философия жизни, его личность. Так написаны книги Рыбакова и
Солженицына, эссе М. Харитонова «Способ существования» (М., 1998).
В других случаях создается живой образ поколения, останавливается
внимание на событиях, влиявших на формирование взглядов, позиций
интеллигенции. Личность автора тоже, конечно, в центре, но он «один
334
из», а не главная фигура. Его задача – рассказать не о себе, а о тех людях,
с которыми довелось вместе переживать радости и потери. Так вспоминаются книги А. Наймана «Славный конец бесславных поколений»
(М., 1998), Н. Старшинова «Что было, то было» (М., 1998). Жанровое
своеобразие этих книг (эссе, записки), даже если оно не обозначено
в подзаголовках, характерно для современной публицистики: несвязанность сюжетными рамками, возможность свободного размышления.
Для некоторых авторов осмысление жизненных наблюдений складывается в картину «времени». И тогда героем книги становится именно
время. «Обессоленным» назвал его И. Дедков. «Этюды о времени» – заглавие последней книги Д. Волкогонова («Октябрь», 1998, № 3).
Л. Гинзбург, размышляя о подобных «промежуточных» жанрах,
«ускользающих от канонов и правил», утверждала, что «им присуща экспериментальная смелость и широта, непринужденное и интимное отношение к читателю». И даже такие сугубо «личные» жанры, как дневники
и письма, «если самими авторами они воспринимаются как литературное
произведение, приобретают качества художественной литературы».
Светлана Алексиевич характеризует свои произведения, используя термин Л. Гинзбург, «конструированная документальная проза».
Все ее книги («У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики»,
«Зачарованные смертью», «Чернобыльская молитва») построены на «человеческих документах» – записях исповедей, рассказов, воспоминаний
участников событий. Предмет ее исследования – не события, но отношение к ним тех, кто оказался вольными или невольными участниками, – «история души, а не самого факта».
Свою задачу автор формулирует на первой странице каждой книги,
а затем как бы устраняется, передает слово своим героям. Алексиевич
в одном из интервью поделилась соображениями о роли автора в подобных произведениях, где слово предоставлено только персонажам:
«С одной стороны, – это они говорят, с другой – это я так вижу мир.
Каждый говорит свое. Надо все это расслышать и раствориться во всем
этом. И стать этим всем. И – в то же время – быть собой… Моя концепция как бы спрятана в этом отборе и монтаже».
По убеждению писателя, ее тексты приобретают характер «документа» благодаря отсутствию комментария. «Это история, рассказанная
самими людьми. Я помогаю выговориться времени, людям. Но они все
говорят через меня».
335
Эти предельно искренние, дышащие болью, страданием, кровью
страницы исповедей, чтобы стать фактом искусства, должны были войти
в связь друг с другом, зазвучать рядом и в определенной последовательности. «Есть очень тонкая грань между литературой и публицистикой, –
размышляет Алексиевич. – Нужно найти такой фокус, концентрацию
материала, чтобы написанное отделилось, вышло из потока жизни».
Алексиевич из числа тех писателей, кто обращается к самым болевым проблемам, связанным с судьбой не отдельных людей, но всей
страны, а то и всего человечества: «Чернобыль – не просто катастрофа,
это грань между одним миром и другим. Чернобылем человек замахнулся на все живое».
Публицистическая проза Алексиевич – художественный документ
кровавой эпохи. Но автор не запугивает читателя, а развивает в нем
сознание сопричастности ко всему происходящему и необходимости
осмысления личной ответственности за завтрашний день. Естественно
и желание писательницы дождаться того времени, когда «можно будет
поговорить о другом».
Документальные материалы составляют основу различных «журналистских расследований». Особый интерес представляют работы авторов, которые использовали документы из архивов КГБ. Один из ярких
примеров такого документально-художественного повествования –
книга В. Шенталинского «Рабы свободы». Ее первая часть опубликована в 1996 году. Герои книги – репрессированные писатели (И. Бабель,
О. Мандельштам и др.).
Шенталинский анализирует материалы допросов, признаний, самооговоров узников Лубянки, сопоставляет документы, воссоздает обстановку, в которой все это происходило.
Вторая часть книги публиковалась в 1996 и 1998 годах в «Новом мире»:
«Осколки серебряного века», «Охота в резваповеднике. Избранные страницы и сцены советской литературы». Автор не только расширяет наше
представление о преступлениях революционной власти перед культурой,
но стремится приоткрыть внутренний мир больших поэтов, волей судьбы
попавших в жернова системы (А. Белый, М. Волошин). Читатель убеждается, что в любых условиях можно сохранить внутреннюю свободу
(эстафету своих учителей приняли их юные последователи, тоже ставшие
«заложниками» власти – Даниил Жуковский, Наталья Ануфриева).
В этой части книги воссоздаются эпизоды изгнания из страны в начале 20-х годов цвета русской интеллигенции – философов, ученых.
336
Читатель узнает о судьбе Н. Бердяева, его жизненных принципах, знакомится с личностью Л. Карсавина.
Автору удается сделать документальный материал «живым», включить его в контекст диалогов и бытовых ситуаций. Он помогает зримо представить то, что стоит за страницами архивных свидетельств:
«Лубянка заглатывала миллионы человеческих жизней и ненасытно
требовала все новых жертв. Там исчезали не только люди, но и плоды их
труда». Свой долг Шенталинский видит в открытии погребенного в этих
страшных архивах материала, в расшифровке следственных документов,
в рассказе читателям о тех людях, чьи имена забыты или неизвестны,
и, в свою очередь, в открытии новых фактов о хорошо знакомых писателях (например, о Б. Пастернаке, М. Шолохове).
На документальной основе строит свое исследование и М. Геллер –
«Концентрационный мир и советская литература» (М., 1996). Эта книга
воспринимается на грани научного и публицистического произведения.
Цель автора – показать влияние концентрационных лагерей (всей системы ГУЛАГа) на духовную жизнь, сознание и поведение. Судьбы книг
и их создателей предстают в новом ракурсе. В 1998 году, уже после смерти
автора, вышла книга М. Геллера «Российские заметки 1991–1996».
В жанре «расследования» написаны некоторые из современных публицистических книг, посвященных конкретному автору:
В. Кузнецов «Тайна гибели Есенина: по следам одной версии» (М., 1998);
В. Перевозчиков «Правда смертного часа: Владимир Высоцкий: год
1980» (М., 1998). Главная задача создателей книг – пересмотреть сложившееся представление о причинах смерти поэтов. Авторы книг привлекают для доказательства своих «версий» массу свидетельств, воссоздают
по часам, а то и по минутам последние дни жизни Есенина и Высоцкого.
Но все это никак не связано с их творчеством, с осмыслением того, что
сделало поэтов любимыми для миллионов людей. Версия политического убийства Сергея Есенина остается подкрепленной лишь догадками
и домыслами. Подробности личной жизни Владимира Высоцкого вряд
ли стоило выносить на всеобщее обсуждение.
В публицистической книге автор напрямую выходит к читателю. Тем
выше его ответственность перед ним. Но, видимо, раскрытие «тайн» как
политической истории, так и литературной еще долго будет вдохновлять публицистов. И даже литературоведческие книги строятся иногда
по принципу «журналистского расследования» (как, например, книга
В. Осипова «Тайная жизнь Михаила Шолохова» (М., 1995).
337
В современной публицистике присутствует и жанр «диалога», известный в мировой литературе (записи разговоров с Гете, со Львом Толстым).
Заметными событиями стали в 1996 году публикация книги «Беседы
В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным», в 1998 году – книги С. Волкова
«Диалоги с Иосифом Бродским». Волков выступает «режиссером» диалогов, направляет их ход, играет роль «интеллектуального провокатора».
В результате читателю открываются страницы биографии великого поэта в его собственной интерпретации.
Интересны размышления Бродского о родном городе – Петербурге.
Как бы он ни относился к советской государственной системе, он безусловно признает воздействие Петербурга на свою душу, участие города
в формировании взглядов. Именно с влиянием Петербурга связывает
поэт (и не только для себя) духовное раскрепощение. «В сознании человека, там живущего, начинает возникать – быть может, фантасмагорическое, но чрезвычайно сильное – представление о свободе».
В этих «диалогах» читателю предлагается не дискуссионный материал, не столкновение разных точек зрения. Искусство ведущего разговор
проявляется в умении вызвать собеседника на откровенность.
Традиционные жанры художественной публицистики – путевой
и портретный очерк. В качестве примеров современных произведений,
совместивших в себе жанр путешествия и портретной характеристики, можно назвать «Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург.
Путевые заметки» М. Кураева (СПб., 1996) и «Путешествие из Москвы
в Санкт-Петербург» В. Писигина («Октябрь», 1997, № 10, 12). Обе книги, судя по названиям, ориентированы на знаменитое «Путешествие»
А. Радищева. В книге Писигина, как и у Радищева, совпадают названия
глав и населенных пунктов по пути следования.
Сюжет «Путешествия» Писигина – это цепь встреч и разговоров
со случайными людьми – врачами и библиотекарями, подростками
и стариками. Внутренняя задача автора – раскрыть душевное богатство
людей, их озабоченность уровнем современной жизни, передать их
мысли о культуре, их надежды на будущее.
«Путешествие» Кураева не связано с перемещением в пространстве,
оно совершается во времени. Главный предмет художественного исследования – Петербург и его история. Осмысляется имя города и все его
переименования. Подчеркивается не столько значение деятельности
Петра Первого, сколько негативная характеристика царя-реформатора,
достигавшего поставленных целей «любой ценой».
338
История Петровского Петербурга помогает писателю различить
«суть и обличье». Чисто питерские примеры активно дополняются эпизодами «большой» и «малой» политики. Интересные сами по себе, многие исторические факты воспринимаются «притянутыми» к авторской
концепции. А сама концепция вызывает внутреннее сопротивление
своей категоричностью: «Он вымирает, не признаваясь себе в этом, он
исчерпывает себя, он отмирает, как ненужный орган, но делает вид, что
только его-то время и наступило».
Мелодии завершенности, исчерпанности все усиливаются по мере
приближения повествования ко дню сегодняшнему: «Сейчас это изнеможенный, усталый, бессильный, не способный даже защитить себя ни от
врагов внешних, ни от несметно расплодившихся врагов внутренних.
Сегодня, когда завтрашнего дня для России нет, когда завтрашним днем
объявлен день позавчерашний, и надобности в Петербурге больше нет».
Не случайно в качестве современных персонажей Города фигурируют
нищие. И сам он тоже уподоблен старцу. Образ смерти – один из ключевых в «путевых заметках» Кураева. И завершается повествование картиной кладбища, взглядом на могилы неизвестных мужчин и женщин.
Видимо, апокалиптические настроения связаны с надвигающимся
концом века и тысячелетия. Как и сто лет назад, на рубеже XX века
мотивы смерти начали преобладать в текстах поэтов и прозаиков.
М. Кураев далеко не одинок в таком видении современного Петербурга.
П. Кузнецов в очерке «Петербург: конец века» главу о современном городе так и называет: «Жизнь на кладбище, или что делать после оргии».
В очерке И. Шнуренко, претенциозно названном «Введение в космогонию», речь идет о планете-кладбище: «Планета Петербург живет своим
прошлым. Это огромная заброшенная планета-кладбище, планета-музей». Эти мрачные картины завершаются, правда, призывами публицистов «отряхнуть прах», «перестать быть кладбищем и начать жить».
Но они звучат неубедительно, не чувствуется внутренней, духовной
связи авторов очерков со своим городом и его судьбой.
Поиск новых форм художественной публицистики находит отражение на страницах литературно-художественных журналов. Особенно
интересны «персональные» рубрики, которые достаточно часто являются «опытной площадкой» будущей книги публициста. Эти рубрики
дополняют традиционный раздел публицистики, но их название и характер определяются не темой, но подходом к различным проблемам
ведущего автора. Так, к примеру, в «Дружбе народов» из номера в номер
339
публикуются «Мысли вслух» В. Познера. Публицист делится с читателями
своими соображениями по общим и более частным поводам. Открыто
заимствуя выражение у Солженицына, рассуждает о том, «как обустроить
Россию». Серьезные раздумья перемежаются ироническими замечаниями
в адрес современников с их отношением к своему дому, к мелочам быта.
В журнале «Октябрь» систематически печатаются «Заметки литературного человека» В. Курицына. Критик и публицист, Курицын всегда
парадоксален, его статьи по жанру напоминают фельетоны. Он пишет о постмодернистах и И. Бродском, современном исследователе
литературы советского времени Е. Добренко и «Митином журнале».
Из газетных и журнальных рецензий Курицына составлена его книга
«Журналистика 1993–1997» (СПб., 1998).
Публицистика не может обойтись без дискуссий. На смену традиционным «круглым столам» пришли подобные по материалу разделы:
«конференц-зал»; подборки высказываний писателей и критиков о литературных премиях, о лучших произведениях года. Принципиально
важно, что в этих обсуждениях фиксируются субъективные раздумья
участников литературного процесса, а не приводятся отстоявшиеся
формулы и выводы статей. Привлекает и возникающий часто живой
диалог участников разговора, не совпадающих в своих оценках.
Все меньше публикуется бесцветных комплементарных рецензий.
Статья о писателе иногда становится ярким публицистическим выступлением в защиту настоящей литературы (О. Славникова «Я самый
обаятельный и привлекательный: Беспристрастные заметки о мужской
прозе» // «Новый мир», 1998, № 4; Е. Щеглова «Подростковые игры
поседевших мальчиков» // «Нева», 1997, № 7).
В 1998 году в связи с восьмидесятилетием А. Солженицына состоялся
целый ряд публикаций, посвященных личности писателя, его художественным произведениям и публицистике. Многие критики и писатели
(А. Архангельский, В. Чалмаев, О. Павлов, Г. Владимов) попытались
осмыслить творчество Солженицына как литературное явление в целом,
увидеть общую направленность его произведений всех жанров – воззвание к миру, а не только к «вождям».
Итак, можно говорить о жанровом многообразии современной художественной публицистики: мемуары, заметки, эссе, документальная
проза, журналистские расследования, диалоги, очерки.
В публицистические тексты включаются самые разнообразные
документальные материалы – от исповедей и рассказов частных лиц
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]