Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
В «Волчьей стае» (1975) бывший солдат вспоминает войну, приехав
в город разыскать когда-то спасенного им младенца и удостовериться,
что не зря заплачена за его жизнь столь высокая цена (погибли отец,
мать, он – Левчук – стал инвалидом). Предчувствием их встречи и завершается повесть.
Другой ветеран – доцент Агеев – раскапывает карьер («Карьер»,
1986), где был он когда-то расстрелян, но чудом остался жив. Память
о прошлом не дает ему покоя, заставляет еще и еще раз переосмыслить
былое, устыдиться бездумных опасений в отношении тех, кто, как попадья Барановская, носил ярлык «врага».
И. Дедков в книге о В. Быкове («Повесть о человеке, который выстоял». – М., 1990) подчеркнул, что в поздних произведениях писателя
уже никто не взрывает мостов, никто не пробивается из окружения
и показаны персонажи не в миг героизма, а в будний час, но это опять
же час между жизнью и смертью. Самое страшное, когда «свои» воюют
против «своих». В «Карьере» время войны и время сегодняшнее существуют на равных. Агееву необходимо, чтобы жить дальше, оценить
свой давний поступок. Вместо себя он послал с корзиной взрывчатки
любимую женщину, ожидавшую ребенка. Не утешает, что она сама
вызвалась идти, а он, раненый, не мог этого сделать. И сегодня мучит
мысль о дальнейшей ее судьбе, о своей ответственности за нее. Была
ли она тоже расстреляна? А если нет, то почему? Стереотип представления об отпущенных из гестапо только в случае предательства отражает
и общее отношение к вернувшимся из плена. Эта тема продолжает
исследоваться Быковым и в следующей повести – «В тумане» (1987).
Писатель основной акцент делает на проблеме доверия. Сущеня приговорен партизанами к смерти на том основании, что арестованные
вместе с ним казнены, а он выпущен из гестапо. Партизаны (Буров
и Войтек), приводившие приговор в исполнение, убиты немцами.
Один из них успел услышать исповедь Сущени, поверил (как и читатель) в его невиновность, но он погибает первым. Второй (Войтек)
не может и представить, как это можно остаться честным, побывав
в руках у немцев. Но и он убит. И вот загнанный в тупик Сущеня,
понимая, что никто не поверит ему, сам уходит из жизни. В. Быков
заставляет нас прочувствовать эту давнюю трагедию, чтобы понять,
как атмосфера подозрительности проникала в повседневную жизнь.
Писатели-фронтовики изображали не только экстремальные ситуации, но именно быт, «месиво» войны, как назвала эту жизнь Е. Ржевская.
271
Используя собственный опыт и документы, строя произведение как автобиографическое или не вводя в сюжет автора, писатели запечатлевали
то, что осталось в их памяти – памяти поколения фронтовиков. Читатель
преодолевал временную дистанцию и оказывался в разреженном воздухе
военных дней то на фронтовой дороге, то на передовой, то в госпитале.
Написано так, что он будто и сам чувствует, как «пахло пленным, чужой
нечистой одеждой, не нашим табаком, пахло отчаянием, страхом, чужой
бедой». Е. Ржевская – а это строки из ее повести – рассказывала и о своих впечатлениях военной переводчицы, и о том, чему была свидетелем
в кровавых боях подо Ржевом. Как и в ранних произведениях («От дома
до фронта», 1964), так и в более поздних («Ближние подступы. Записки
военного переводчика», 1980; «Ворошенный жар», 1982 – 1983; «Знаки
препинания», 1985) писательница сочетала документальную основу,
умение выделить конкретные бытовые детали, игру на контрастах зрительных и чувственных впечатлений.
Столь же подробное изображение войны характерно и для нравственно-психологических повестей Г. Бакланова. Вместе с генералом
Щербатовым («Июль 1941 года», 1965) читатели содрогались от сознания отцовской вины перед ребятами, которые радовались «лимонкам»,
ожидая встречи с танками. Повесть «Навеки – девятнадцатилетние»
(1980) – в ряду тех произведений, где трагедия войны ощущалась прежде всего в том, что принесла гибель молодым, взявшим в руки оружие,
чтобы убивать (Б. Васильев «А зори здесь тихие», 1969; В. Астафьев
«Пастух и пастушка», 1971). Напряженная трагедийная атмосфера этих
произведений вызывала у читателя боль сопереживания и ощущение
очистительной силы искусства.
Совсем иная тональность в прозе о войне Б. Окуджавы. Еще на заре
60–х в альманахе «Тарусские страницы» была опубликована его повесть «Будь здоров, школяр!» Семнадцатилетний юноша честно выполнял свой долг, искренне признаваясь, что боится смерти. Его непосредственность, отсутствие пафоса вызвали негодование критиков.
Автобиографический герой Б. Окуджавы обвинялся в том, что он лишен
идеала, он не боец, а существователь. Критики не хотели поверить, что
таким может быть комсомолец, советский воин. Но читателя школяр
явно привлек своей честностью и, может быть, тем, что учил не бояться
в себе человечности, естественности. И вот спустя четверть века вернулся Б. Окуджава к теме войны и своему юному герою. В рассказе «Уроки
музыки» (1987) он воссоздал трогательный образ солдатика «с тонкой
272
шейкой и детским опытом». Сержант Ланцов делал все, чтобы выбить
из него гражданский дух, чтобы заставить забыть, кем он был вчера,
привить ловкость и смелость – превратить его в механизм для ведения
боевых действий. Мы понимаем умом, что все эти качества солдата
нужны ему, чтобы выжить, не погибнуть в первом же бою, но это сознание сочетается с внутренним сопротивлением Ланцову, унижающему,
оплевывающему человека, раздраженному тем, что в мальчике живо
чувство достоинства. Не менее значимы эпизоды, в которых сержант
ставит юного героя на собственное место, заставляет учить вновь прибывших. И герой ловит себя на том, что в командах, в интонациях повторяет своего командира и тоже готов унижать и подавлять новобранцев.
Откровенность автобиографического героя рассчитана на готовность
читателя отнестись к себе столь же критически.
В 60–70-е годы уроки минувшей войны осваивались «по Симонову».
Он писал о неудачах ее начального периода, о масштабах потерь («Живые
и мертвые», 1955–1959), о рядовых и полководцах («Солдатами не рождаются», 1960–1961; «Последнее лето», 1965–1970).
Оценка этих событий не касалась государственной системы.
Закончив трилогию, К. Симонов стремился ее дополнить, подчеркнуть неоднозначность своей позиции. Так появились «Разные дни войны» (1970–1980), и уже после смерти писателя опубликованы «Письма
о войне» (1990).
«Жизнь и судьба» В. Гроссмана создана в 1960 году, а пришла к читателю в конце 80-х, когда во весь голос стали говорить об обретении свободы. Идея свободы, задавленной тоталитарным государством, лежала
в основе концепции этой книги. Именно Гроссман дал ответы на многие
сегодняшние вопросы, в том числе и связанные с Отечественной войной.
До сих пор тянется трудный процесс освобождения читателя от догматических представлений. Мы читаем «Жизнь и судьбу» не только как книгу
о войне. На обсуждениях романа критики и читатели подчеркивали его
дискуссионность, значение напряженных диалогов, в которых персонажи пытались разрешить «проклятые вопросы». Исследователи относят
этот роман к числу интеллектуальных: «Это огромный спор о сущности,
причинах и способах духовного преодоления самой страшной трагедии
XX века – трагедии целых народов, чьей судьбой стал тоталитаризм».
Ценя прежде всего правду, без которой нельзя жить, которую нельзя подменить «осколочками» правды, «обрубками», «подстриженной» правдой, В. Гроссман вел читателей к пониманию свободы. Свободными
273
оказывались в высшие минуты своей жизни Штрум и его мать. Греков
и другие близкие писателю персонажи. Не могли стать свободными
и даже своей кровью искупить вину перед людьми Мостовский, погибающий в гитлеровском концлагере, Крымов, попавший во внутреннюю
тюрьму НКВД, такие люди, как Гетманов. Как пишет Б. Ланин, дилогия
Гроссмана «не гимн свободе, а плач по свободе потерянной и реквием
по утратившим свободу».
Эволюция литературы о войне шла в разных направлениях. Это
касается и глубины исследования, и расширения тематики, и непривычных жанровых модификаций («Пастораль» у В. Астафьева, романанекдот у В. Войновича). Повесть К. Воробьева «Это мы, господи!»
(написана в 1943, опубликована в 1986) ввела тему фашистского плена,
книга В. Семина «Нагрудный знак OST» (1978) поведала о жизни в арбайтлагере. А. Адамович писал о ней: «Неизвестно, что и как смог бы
рассказать В. Семин в 40-е, в 50-е или в 60-е годы, если бы тогда написал
свои романы о войне и лагере. В 70-е он и «обыкновенную» палаческую ярость немцев, и свои чувства лагерника – все подверг анализу,
строгому, жестокому, не щадя никого». И сам В. Семин подтвердил эту
мысль: «Я вернулся с ощущением, что знаю о жизни все. Однако мне
потребовалось тридцать лет жизненного опыта, чтобы я сумел кое-что
рассказать о своих главных жизненных переживаниях».
Лишь на исходе 80-х стал возможен рассказ о войне, встреченной
в советских лагерях. В 1988–1989 году в «Юности» опубликована автобиографическая книга Л. Разгона «Непридуманное». Мы узнали, как
после начала войны сняты были все репродукторы, запрещена переписка и газеты, отменены выходные, к весне 1942 года лагерь перестал
работать. «И тут выяснилось, – пишет автор, – что военный энтузиазм
лагерного начальства был совсем неуместен. Оказалось, что без леса
нельзя воевать…» Автобиографизм военной прозы – один из основных ее признаков. Он проявляется в прямом рассказе о своей судьбе,
в мемуарных записках, как у Л. Разгона, и в сюжетном повествовании
(В. Астафьев «Где-то гремит война», 1966; В. Амлинский «Тучи над городом встали», 1964; Ч. Айтматов «Ранние журавли», 1974).
Создание художественной прозы о войне шло параллельно с написанием документально-публицистических произведений. Авторы этих
книг рассчитывали на прямое воздействие документа. Одна из первых
в их ряду – «Брестская крепость» С. Смирнова (1954), явившаяся результатом многолетних поисков сведений о погибших героях и о тех,
274
кому удалось выйти из осажденной крепости. Документальные книги,
обжигающие трагическими фактами, созданы белорусскими писателями
Я. Брылем, В. Колесником, А. Адамовичем («Я из огненной деревни», 1974), а также А. Адамовичем и Д. Граниным («Блокадная книга»,
1979–1981). В этом жанре работает и С. Алексиевич. Ее книга «У войны
не женское лицо» (1984) построена на рассказах незаметных, «негероических» участниц войны. Документальны воспоминания Е. Ржевской, ее
последнее произведение «Геббельс. Портрет на фоне дневника» (1994).
Раньше обзор литературы о войне включал эпопеи информационно-публицистического и панорамно-семейного характера: «Блокаду»
А. Чаковского (1968–1975), «Истоки» Г. Коновалова (1956–1967),
«Вечный зов» А. Иванова (1970–1976), «Судьбу» П. Проскурина (1973).
Сегодня они утратили былой читательский интерес.
Литература
Афанасьев И. Кто восходит на Голгофу: антивоенная идея в творчестве
В. Быкова. – Минск, 1993.
Берестовская Д. Героическое и трагическое в современной прозе о Великой
Отечественной войне // Филологические науки. – 1989. – № 3. – С. 3–9.
Бочаров А. Василий Гроссман: Жизнь, творчество, судьба. – М., 1990.
Вахитова Т. Народ на войне: Взгляд В. Астафьева из середины 90-х. Роман
«Прокляты и убиты» // Русская литература. – 1995. – № 3. – C 114–129.
Великая Отечественная война: история и историческая память в России и мире.
Том 1. – Тула, 2015.
Война и судьба в творчестве русских писателей. – Уссурийск, 2000.
Волкова Е. Трагическая вина («Убиты под Москвой» Константина Воробьева) //
Вопросы философии. – 2001. – № 11. – С. 29–39.
Дедков И. Василь Быков: Повесть о человеке, который выстоял. – М., 1990.
Дедков И. Объявление войны и назначение казни // Дружба народов. – 1993. –
№ 10. – С. 185–202.
Иванова Н. Дым отечества // Знамя. – 1994. – № 7. – С. 183–193.
Килундин М. «Прокляты и убиты»: роман–предупреждение? // Грани. – 1996. –
№ 180. – С. 309–312.
Колесникова Е. Международная научная конференция «Запечатленная победа» //
Русская литература. – 2016. – № 1. – С. 247–255.
Лазарев Л. Писать правду о войне–как это было: Константин Симонов и цен-
зура // Досье на цензуру. – 1998. – № 3. – С. 133–147.
Немзер А. Одолевая туман. Заметки о романе Г. Владимова «Генерал и его ар-
мия» // Звезда. – 1995. – №5. – С. 184–188.
Отечественная словесность о войне. Проблемы национального сознания. – М.,
2015.
Сенявская Е. Военная проза в аспекте источниковедения // История России
XIX–XX в.: новые источники понимания. – М., 2001. – С. 144–153.
275
Сурганов В. Астафьев снова пишет о войне // Литературное обозрение. – 1993. –
№ 9/10. – С. 3–10.
Сухих И. О смерти, войне, судьбе и родине – русской и советской (1941–1945
«Василий Теркин» А. Твардовского) // 3везда. – 2000. – № 8. – С. 221–230.
Чалмаев В. На войне остаться человеком. Фронтовые страницы русской прозы
1960–1990: В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. –
М., 1998.
Щеглова Е. Правда и ложь военной «романтики» // Урал. – 1990. – № 12. –
С. 162–169.
Эльяшевич А. Задолго до победы: Современная проза о Великой Отечественной
войне: Подъем или упадок? // Звезда. – 1987. – № 8. – С. 190–199. – № 9. –
С. 195–205.
276
ГЛАВА 5. ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРОЗА
Интерес к прошлому после революции 1917 года. Изображение недавних событий как исторических; обращение к образам народных героев (Пугачев,
Разин); отрицание всех, кто «не народ». Внимание к индивидуальному сознанию (О. Форш, Ю. Тынянов). «Петр I» А. Толстого. Историческая проза
М. Алданова, Р. Гуля. Решение задач патриотического воспитания (романы В. Яна). Обращение к историческим сюжетам и героям-революционерам
Ю. Трифонова, В. Аксенова, В. Войновича, Б. Окуджавы. Образ Степана Разина
в романе В. Шукшина. Феномен В. Пикуля. Жанровое многообразие исторической прозы 70–80-х годов. Традиции Щедрина в современных книгах о далекой
и близкой истории нашего государства (Е. Попов, В. Пьецух и др.).
Выделение исторической прозы в специальный раздел оправдано по ряду причин. Обращение к истории характерно для литературы
всего двадцатого столетия, богатого общественными потрясениями.
Настоящее соотносится с прошлым, проецируется на него, что помогает
разобраться в явлениях современной жизни.
Безусловный взлет интереса к истории отмечался в первые послереволюционные годы. Новая жизнь строилась на отрицании, разрушении
старой. Гибель «страшного мира» становилась главной пружиной развития конфликтов. «Само разрушение, – как пишет в работе об исторической прозе 20-х годов И. Волович, – квалифицировалось как акт
исторического творчества <…> неоправданная и не подлежащая оправданию жестокость – как высочайший разряд духовной энергии». Среди
первых художественных отражений вчерашних событий революционной
эпохи, воспринимаемых как история почти без временной дистанции, –
«Падение Дайра» А. Малышкина и «Донские рассказы» М. Шолохова,
рассказы и повести А. Неверова и «Железный поток» А. Серафимовича.
Насилие и ненависть в них рассматривались как прямое порождение
векового угнетения народа. Из истории России извлекалось все, что
было связано с освободительной борьбой. Народ как стихия выступал
в роли коллективного героя. Личность растворялась в массе до полной
потери индивидуальности. Осознание себя отрицало всех, кто «не народ», они зачислялись в разряд угнетателей. Личность, даже стоящая
в центре, – Пугачев, Разин – сильна именно своей способностью представительствовать. Если Разин у Чапыгина («Разин Степан») еще как-то
выделялся, то Болотников в повести Г. Шторма снижен и обытовлен.
Замечательным художником массовых сцен оказался А. Веселый, изобразивший в «России, кровью умытой» бурлящее море народной жизни.
277
Другая тенденция в исторической прозе проявилась во внимании
к индивидуальному сознанию. Наиболее интересны в этом плане художественные поиски О. Форш и Ю. Тынянова. Общее для книг этих авторов, созданных в 20-е годы, в связи главных героев с революционным
движением. В романе «Одеты камнем» (1925) в центре два персонажа.
Михаил Бейдеман отдал жизнь за идею, сознательно пожертвовав собой
ради борьбы. Трагизм его гибели в каземате преодолевался силой убежденности, ощущением нравственной победы над мучителями. Второй
герой ценой предательства избежал участи Бейдемана, дожил до осуществления их общего идеала юности. Но дожил дряхлым стариком,
потерявшим имя, личность и интерес к окружающему. Он непричастен
к новой жизни, – в этом авторский приговор герою.
В первом историческом романе Ю. Тынянова «Кюхля» (1925) в центре
тоже герой, имеющий отношение к революционному движению. Основу
романа составляет не биография Кюхельбекера и не история декабризма,
а борьба человека за свой идеал с существующим миропорядком.
В последующих произведениях О. Форш и Ю. Тынянов пошли
разными путями. В «Современниках» (1925) и особенно в «Радищеве»
(1932) у О. Форш индивидуальная правда, идея нравственного самосовершенствования не совмещаются с идеалом общественного служения. Радищева потеснил Пугачев, – «герой-интеллигент, – как пишет
И. Волович, – не мог быть конкурентоспособным герою – носителю идеи классовой борьбы». Тынянов, заостряя конфликт личности
с обществом, показывал бессилие героя (Грибоедов в «Смерти ВазирМухтара»), отсутствие у него выбора. К такому решению проблемы
личности близок и М. Булгаков.
Наибольшим авторитетом среди создателей исторических романов
долгие годы пользовался Алексей Толстой. «Петр I» считался образцовым произведением в этом жанре. Начало работы над романом совпало
с началом первой пятилетки. Перекличка эпох ощущалась автором
в буйстве сил, взрыве человеческой энергии и воли. Яркий изобразительный талант, умение воссоздать образы далекого прошлого, сделать
по-настоящему живой речь персонажей обеспечили успех особенно
первому тому (1929–1930). Характер Петра дан в развитии, вымысел
органически сочетался с документальным материалом. Вместе с тем на
концепции романа явно отразилась официальная идеология 30-х годов. В образе Петра утверждалась сильная государственная власть,
оправдывалась любая жестокость, совершенная во имя высокой цели.
278
Если в рассказе «День Петра» (1918), в пьесе «На дыбе» (1929) царь был
представлен обреченным одиночкой, то в романе акцентировалась его
«страшная воля». В первых версиях романа она вела в тупик, в последней – создавала непреходящую «славу и богатство отечества».
Подобные метаморфозы произошли и с «Хождением по мукам»
(1918–1941) – произведением о более близкой истории. Первая часть
была создана в эмиграции. После возвращения на родину Толстой ее
переписал. В итоге не только Телегин оказывался в Красной Армии,
но и Рощин. А в 1937 году появилась повесть А. Толстого «Хлеб», где
Сталин выступал в роли замечательного полководца гражданской войны.
Воздействие официальной идеологии на характер изображения исторического процесса и его деятелей хорошо видно при сопоставлении
произведений, написанных в Советской России и за рубежом.
Один из известных исторических романистов первой волны литературной эмиграции – Марк Алданов (Ландау) (1886–1957). Его произведения начали возвращаться на родину через тридцать лет после
смерти автора. «Как романиста, – говорил писатель, – меня в первую
очередь занимали не исторические явления, а живые люди, их поведение
в поворотные исторические мгновения». В своей концепции истории
Алданов (по наблюдениям Я. Лурье) продолжал Льва Толстого, но и выступал его оппонентом, развивая «философию случая». В «Ульмской
ночи» он доказывал совершенную случайность октябрьского переворота 1917 года, происшедшего по воле Ленина, а в своем последнем
романе «Самоубийцы» (1956) утверждал, что Первая мировая война
была не результатом глубоких общественных противоречий, а следствием поступков двух «неврастеников Европы». М. Алданов показал себя
великолепным историческим портретистом. В его романах предстают
перед читателями деятели Французской революции XVIII века и русской – XX. В лозунгах тех и других писатель обнаруживает фальшь, ибо
разглагольствования о благе народа и светлом будущем сопровождаются
бесчисленными казнями.
Жанр историко-художественной биографии разрабатывал и другой
эмигрант первой волны – Роман Гуль (1896–1986). В 20-е годы им написан по собственным воспоминаниям «Ледяной поход», рассказы
о добровольческой армии. В 30-е создан цикл произведений о «кормчих» Октябрьской революции – о красных маршалах, о сподвижниках
Ленина, среди которых особенно выделен Ф. Дзержинский.
279
В 40-е годы обращение писателей к прошлому было ориентировано
на задачу патриотического воспитания. Идея защиты отечества стала
звучать в литературе еще до войны. Так, в конце 30-х годов началась публикация романов В. Яна о татарском нашествии. Они воспринимались
как предупреждение о «новом Чингизхане». Автор получил признание
у читателей за занимательность, открытие нового материала, у литературных руководителей за изображение прошлого «с позиций марксистсколенинского понимания истории». К сожалению, эти позиции признавались единственно возможными, и любая неожиданность в осмыслении
прошлого и настоящего каралась политическими обвинениями.
Отечественная война практически сразу после ее завершения тоже
воспринималась как историческое явление. Даже повесть В. Гроссмана
«За правое дело», написанную в последний год войны, можно отнести
к исторической прозе. Опубликованная в 1952 году, она была объявлена
«идеологической диверсией». После смерти Сталина эти обвинения
сняли, а В. Гроссман написал продолжение – роман «Жизнь и судьба». Придерживаясь толстовского подхода к истории, он считал, что
ни Гитлер, ни Сталин не определяли ее ход, но были лишь орудиями
времени и обстоятельств.
История привлекла и А. Солженицына. «Архипелаг ГУЛАГ»
(1973–1975) он определил как «опыт художественного исследования».
Исторические «узлы», составившие повествование «в отмеренных сроках»
(«Красное колесо»), тоже вариант такого исследования, где представление
о российской истории, ее поворотах и зигзагах очень личностно.
В 70-е годы одним из самых популярных писателей был В. Пикуль.
Его книги не утомляли читателя излишними размышлениями об историческом процессе. Автор прибегал к приключенческому жанру с обязательной интригой и увлекательным смакованием интимных связей.
У читателя создавалась иллюзия знакомства с историей. Привлекало и
то, что государственные деятели были показаны писателем в их личной
жизни. Произведения В. Пикуля явно выигрывали в сопоставлении
с книгами, написанными по канонам соцреализма. Легкость стиля,
иллюзия достоверности, занимательность обеспечили ему популярность на долгие годы.
В 60–70-е годы многие из пишущих о современности обратились
к историческим сюжетам. Среди деятелей прошлого созвучными новой действительности оказались люди активной жизненной позиции,
верящие в возможность изменить жизнь, вмешаться в ход событий.
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]