Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Ю. Трифонов писал о народовольцах, В. Войнович о В. Фигнер,
В. Аксенов о Л. Красине. Герои представали в героическом ореоле,
романтизировалась их увлеченность революционной идеей и готовность переступить ради нее «через кровь». На этом фоне диссонировал
с общей тональностью роман (и сценарий) В. Шукшина «Я пришел
дать вам волю» (1971). В нем не было не только классового, но и революционного подхода к истории, их заменил общечеловеческий.
В своем герое В. Шукшин видел воплощение национального русского
характера. Разин заведомо обречен – дело его построено «на крови».
Но авторское сочувствие с начала до конца отдано этому обреченному
герою, потому что он личность, потому что его, как и автора, отталкивает рабская покорность в людях.
В. Шукшин проложил дорогу личностному восприятию истории
и дал толчок преодолению общепринятого, раз навсегда установившегося подхода. Так, Ю. Трифонов после героико-романтического
«Нетерпения», вполне соответствующего серии «Пламенные революционеры», создал роман «Старик» (1978), где героика гражданской войны предстала совсем в ином свете.
Историческая проза последнего десятилетия отражает общие тенденции в развитии литературы: размытость жанровых границ, многообразие форм выражения авторской позиции, включение элементов
пародии в произведения практически всех жанров. И писатели, живущие на родине, и эмигранты – В. Пьецух и В. Аксенов, Е. Попов
и В. Войнович – прибегают к гротескным образам и приемам.
Недавняя история предстает то в окарикатуренном виде (С. Соколов
«Палисандрия», 1991); то с помощью остроумной выдумки автор предлагает невероятный вариант ее развития (В. Аксенов «Остров Крым»,
1990). Извлекая из прошлого (60–80-е годы) материал газетной хроники, Е. Попов («Прекрасность жизни», 1990) дает возможность вернуться
к событиям действительно значимым и мелким, уравненным на газетной полосе. Интерес здесь составляют не факты, а их толкование
в прошлом, которое соотносится с сегодняшним знанием.
Иной подход к истории в прозе Б. Окуджавы. Широко используя
литературное цитирование, рассчитывая на узнавание читателем знакомых образов, автор стремится извлечь нравственный смысл событий.
В современную историческую прозу вписали свою страницу и профессиональные историки Я. Гордин и Н. Эйдельман.
281
При изучении развития исторической прозы в отечественной литературе в очень малой степени удается использовать статьи и монографии
советского периода. В 30-е годы были написаны монографии об историческом романе (А. Кашинцева, А. Алпатова, М. Серебрянского). Несколько
изданий выдержали книги С. Петрова и Ю. Андреева, созданные в период
застоя. В этих работах главный принцип понимания истории – классовый. Сегодня общая деидеологизация коснулась и исторической прозы.
Разным принципам подхода к отражению исторического процесса посвящена диссертация И. Волович. Особенности современной исторической прозы изучает В. Юдин. В соотношении с опытом Л. Толстого
Я. Лурье рассматривает творчество О. Форш, Ю. Тынянова, М. Алданова,
А. Солженицына и др. О работе В. Шукшина над образом Разина пишет
С. Кормилов. Своеобразие исторических произведений Окуджавы выявляет Т. Дронова. Очевидна необходимость обобщающего исследования
по столь важной проблеме в истории отечественной литературы.
Литература
Дронова Т. «Театр истории» в романе М. Алданова «Ключ» // Филология, –
Саратов. – 1998. – Вып. 3. – С. 20–26.
Жизнь и творчество Александра Солженицына на пути к «Красному колесу»:
материалы Межд. науч. конф. – М., 2013.
Иванова Н. В полоску, в клеточку и мелкий горошек: Перекодировка истории
в современной русской прозе // Знамя. – 1999. – № 2. – С. 176–185.
Козлов Д. Историческая проза в контексте советской эпохи: учебное пособие. –
Иркутск, 2013.
Конюхов К. Предрассветный час. Историческая романистика // Москва. –
1998. – № 11. – С. 162–179.
Лебедева Е. «Воина и мир» Л. Толстого и «Свидание с Бонапартом» Б. Окуджавы:
Традиции и новаторство // Мир Высоцкого: Исследования и материалы. –
1998. – Вып. 1. – С. 485–488.
Лурье Я. После Льва Толстого: Исторические воззрения Толстого и проблемы
XX века. – СПб., 1993.
Мясников В. Историческая беллетристика: Спрос и предложение // Новый
мир. – 2002. – № 4. – С. 147–155.
Немзер А. Несбывшееся: Альтернативы истории в зеркале словесности // Новый
мир. – 1994. – № 4. – С. 226–238.
Новиков В. Невозможность истории? Полемические заметки // Дружба наро-
дов. – 1998. – № 11. – С. 188–194.
Прокопова М. Исторический роман в контексте русской литературы 60–70-х
годов XX века // Художественная литература, критика и публицистика в
системе духовной культуры. – Тюмень, 1997. – Вып. 3. – С. 130–134.
282
Фоминых Т. «Август четырнадцатого» А. Солженицына и русская советская
проза о Первой мировой войне // Литература «третьей волны». – Самара,
1997. – С. 87–94.
Фоминых Т. Историко-культурный контекст изображения Первой мировой
войны в романе Б. Зайцева «Золотой узор» // Литература в системе культуры. – 1997. – Вып. 1. – С. 64–75.
Чернышев А. «С подлинным верно» // Алданов М. Избранное. – М., 1999. –
С. 5–22.
Шаляпина Л. Социально-историческая концепция в романе В. Шукшина
«Я пришел дать вам волю» // Культура и текст. Литературоведение. – СПб. ;
Барнаул, 1998. – Ч. 1. – С. 200–206.
Щедрина Н. Русская историческая проза в литературе последней трети XX века:
Учебное пособие. – Уфа, 1997.
Юдин В. Современный русский исторический роман : учебное пособие. –
Калинин, 1990.
283
ГЛАВА 6. САТИРИЧЕСКАЯ ПРОЗА
Взлет сатирической литературы в начале века. Сатира 1920-х годов. Судьба
сатиры в 1930-е годы. «Ледниковый» период. Попытки возрождения сати-
ры в 1970-е годы. Писатели-сатирики А. Аверченко, М. Зощенко, И. Ильф
и Е. Петров, В. Шукшин, Ф. Искандер.
Если историческая проза советского периода отражает степень давления официальной идеологии, то сатира – показатель силы сопротивления искусства, свидетельство находчивости и изобретательности
писателей во имя сохранения независимости взглядов.
Сатира в отечественной литературе XX века пережила годы бурного расцвета и, по выражению одного из критиков, «ледниковый период». Первый взлет ее – прежде всего журналистики – произошел
в начале века после издания в ноябре 1905 года «Временного положения о русской печати и свободе слова». Отменялась любая предварительная цензура. Разрешалось открывать собственные газеты и
журналы. В 1905–1907 годах в стране выходило более трехсот сатирических и юмористических изданий. «Бич», «Плеть», «Скорпион»,
«Пулемет», «Жупел», «Пощечина» – в названиях отражалось активное
желание обличать, клеймить, жалить. Многие, если не большинство
этих изданий, оказались недолговечными и не оставили никакого следа
в истории литературы. Однако среди журналов-однодневок существовал
блестящий образец сатирического издания – журнал «Сатирикон», собравший под своей крышей многих талантливых авторов: А. Аверченко,
Н. Тэффи, Сашу Черного, А. Бухова и др.
Выдержали проверку временем – долгим забвением, обвинениями в беспринципности и безыдейности – сатирические фельетоны
В. Дорошевича. Пробовали себя в сатирических жанрах М. Горький
и А. Блок, А. Куприн и Ф. Сологуб. «Не слушайте нашего смеха, слушайте ту боль, которая за ним», – говорил А. Блок. «Смейтесь, чтобы
не плакать», – советовал В. Дорошевич. Юмором от отчаяния, «смехом
на кладбище» назвал сатиру этих лет В. Воинов.
Следующий этап в истории литературы, когда сатирические жанры
бурно развивались, – 20-е годы. Несмотря на рапповскую критику,
преследование всего «непролетарского», в это десятилетие созданы замечательные сатирические произведения М. Зощенко и А. Платоновым,
П. Романовым и Е. Зозулей, И. Ильфом и Е. Петровым, М. Булгаковым
и Ю. Олешей. Не все их книги увидели свет при жизни авторов, многие
подверглись уничтожающей критике, но правда их восторжествовала.
284
На Западе в 20-е годы издавались А. Аверченко, Саша Черный,
Н. Тэффи, после неожиданного отзыва Ленина А. Аверченко стали печатать и в Советской России.
В 30-е годы сатира в отечественной литературе идет на спад.
Последним «прорывом» можно считать публикацию «Золотого теленка»
в 1933 году (журнальный вариант – 1931). «Смешно думать о настоящей
сатире, – замечал Зощенко. – Привычные темы, которыми полна моя
записная книжка, увы, сейчас не актуальны, – там ничего нет о силосах
и об отсутствии тары…»
Когда уже после войны, в 1946 году, клеймили М. Зощенко, то и покойным И. Ильфу и Е. Петрову «припечатали» задним числом за «путешествие плутов по стране дураков». И не просто в рецензии помянули
недобрым словом, но из библиотек изымали их книгу, сочтя «грубой
ошибкой» ее публикацию.
Робкие попытки возродить сатирические жанры относятся уже
к концу 60-х – началу 70-х годов. В работе, посвященной «миру сатирического произведения», С. Голубков утверждает, что наиболее характерные сатирические книги, как правило, появляются в «откровенно
застойные, неподвижные периоды отечественной истории». Однако эта
связь относительна, ибо созданные произведения в лучшем случае допускались в печать в «приглаженном», усеченном виде, а истолковывались
без учета авторского замысла. Примером может быть творчество Фазиля
Искандера, из произведений которого изымались целые главы («Пиры
Валтасара» в «Сандро из Чегема»), а политическая притча «Кролики
и удавы» задержалась с выходом более чем на полтора десятилетия.
И вместе с тем в 70-е годы появляются сатирическая пьеса В. Шукшина
«Энергичные люди» и его сатирическая сказка «До третьих петухов».
Сатирическая проза последнего десятилетия не отличается разнообразием. Ведущим ее жанром остается короткий рассказ. Наиболее
успешно в этом жанре выступают те, кто начинал в самые неблагоприятные для сатиры годы, – М. Жванецкий, С. Альтов, из более молодых – В. Пелевин.
Определяя отличительные признаки сатиры как литературного
жанра, А. Вулис характеризовал позицию автора: «Сатирик ненавидит,
а не просто видит; пересматривает, а не просто смотрит». Сатирик делает
ставку на смех, а не на риторику судебных приговоров. Обнаружить
комизм персонажа – это и есть для сатирического романа «наказать»,
285
«покарать». Сатира ломает картину монолитного единогласия, становится выразителем несанкционированных точек зрения.
При том, что к сатирическим образам и приемам прибегают почти
все писатели, сатириков в точном смысле крайне мало. Остановимся
кратко на некоторых из них.
А. Аверченко (1881–1925) выпустил на родине сорок книг. Книги его
печатались русскими издательствами в Берлине, Париже, Софии, Праге.
А. Аверченко принадлежал нигде официально не утвержденный титул
короля смеха. С его именем связана история журналов «Сатирикон»
(1908–1913) и «Новый Сатирикон» (1913–1918), в которых он был и редактором, и автором. Природный литературный дар А. Аверченко сочетался с талантом человеческого общения.
Знание жизни, внешнюю беспечность и внутреннюю серьезность писателя подчеркивают в воспоминаниях о нем современники. А. Аверченко
пытались сопоставить с Марком Твеном, с Чеховым. «Но он не Твен
и не Чехов, – писала Тэффи. – Он русский чистокровный юморист, без надрывов и смеха сквозь слезы. Место его в русской литературе свое, собственное». А. Куприн тоже подчеркивал отсутствие у А. Аверченко подражания
кому бы то ни было, соединение таланта видения с неисчерпаемой выдумкой. Сатирик использовал различные формы пародии, обнаруживая
противоречие между тем, что человек о себе думает, и истинной его сущностью, между внешней респектабельностью и подлостью натуры.
Тематика «Сатирикона» и произведений А. Аверченко чрезвычайно
широка. Однако цензурная свобода, дарованная Положением 1905 года,
длилась недолго. В статье 1913 года «Мы за 5 лет» А. Аверченко перечисляет темы, которых запрещено касаться: «1. Военных (даже бытовые
рисунки); 2. Голодающих крестьян; 3. Монахов (даже самых скверных);
4. Министров (даже самых бездарных)».
В рассказах, созданных после Октябрьской революции, за насмешкой звучала боль обманутого человека. Обида не только за себя лично,
но и за всех, кто верил и связывал с революцией свои надежды на будущее. «Да есть ли у нас сейчас революция?.. Разве та гниль, глупость,
дрянь, копоть и мрак, что происходит сейчас, – разве это революция?..
Революция – сверкающая прекрасная молния, революция – божественно красивое лицо, озаренное гневом Рока». Сказки о Красной Шапочке,
королях, дураках, прочих фольклорных героях, в маске которых выступают Ленин, Троцкий, Луначарский, высвечивают истинную суть
переворота в Советской России. В предисловии к сборнику «Дюжина
286
ножей в спину революции» писатель задает читателю вопрос и сам
на него отвечает, развертывая сравнение революции с «появлением
на свет ребенка»: «Но когда он четвертый год… лепечет те же невнятные,
невразумительные слова, вроде „совнархоз“, „уеземельком“, „совбур“
и „рев-военком“ – так это уже не умилительный, ласкающий глаз младенец, а, простите меня, довольно порядочный детина, впавший в тихий
идиотизм». Сопоставление с цирком, луна-парком не кажутся натяжкой, а в образе русского дурака просвечивают черты национального
характера: «Горяч русский дурак – ох как горяч… Что толку с того, что
потом, когда очухается он от веселого азарта, долго и тупо будет плакать
свинцовыми слезами и над разбитой церковью, и над сокрушенными
вдребезги финансами, и над мертвой уже наукой…»
Перечитывая А. Аверченко, мы не только возвращаемся в прошлое.
Подмеченное им семь десятилетий назад оказывается и для нас современным, а потому вызывает не только смех, но и грусть и продолжает
звучать предостережением.
Публикация книг А. Аверченко на родине прервалась в связи с его
отъездом в эмиграцию в 1920 году. После неожиданного отзыва Ленина
на «Дюжину ножей…» и рекомендации «поощрять талант» А. Аверченко
его снова стали издавать, но это продолжалось недолго. Вступительная
статья к «Развороченному муравейнику» в 1927 году (через два года
после смерти писателя) начиналась словами: «Труп врага всегда хорошо пахнет». Началось многолетнее забвение. Только в период оттепели появился небольшой сборник Аверченко. Широкому читателю
«Советской России» он был неизвестен на протяжении более полувека,
вплоть до 1985 года. При том, что на Западе давно изучается творчество
Аверченко, ему посвящены диссертации и монографии, в России читатель пока обходится в основном предисловиями к сборникам.
М. Зощенко (1884–1958) – один из тех писателей, кто пришел
в литературу, имея богатый жизненный опыт, который определялся не
столько специальным образованием (незаконченное юридическое),
сколько практикой: от работника погранохраны до инструктора по кролиководству и куроводству, от агента уголовного розыска до бухгалтера,
от плотника до актера. «Если бы не заработанный порок сердца, то стал
бы не писателем, а летчиком», – шутил М. Зощенко. В начале 20-х годов
им опубликовано двадцать пять сборников. По анкете «Красной газеты»
М. Зощенко был назван самым знаменитым человеком Ленинграда
конца 20-х годов. В 1929 году выпущено первое собрание его сочинений.
287
Но нападки критики начались очень рано. «Герой Зощенко – обыватель» – эта формула кочевала из статьи в статью. «Тему путают с автором… Стыдят в чем-то, чувствуешь себя бандитом и жуликом», – недоумевал писатель. В «Литературной Энциклопедии» 1930 года была
отмечена «анекдотическая легковесность комизма, отсутствие социальной перспективы».
Кроме критиков-интерпретаторов, к произведениям М. Зощенко
приложили руку и редакторы. Б. Сарнов, размышляя о судьбе его текстов, обращал внимание на то, как «едва ли не каждый редактор норовил
выправить ту или иную зощенковскую фразу, чтобы она звучала более
литературно, более „прилично“, более грамотно». Писателю не раз приходилось заниматься противоестественным делом – растолковывать
смысл своих произведений. А приходилось это делать, потому что автора
отождествляли с героем, не понимали, зачем ему понадобилось спрятаться за господина Синебрюхова, зачем он использовал рассказчика,
не умеющего рассказывать, думающего междометиями («фу ты, думаю,
так твою так»). М. Зощенко тем не менее утверждал, что «нельзя писать
так, будто в стране ничего не случилось».
Сатирик показывал российского обывателя изнутри. Он заговорил его
голосом, посмотрел вокруг его глазами. Здесь-то и обнаружилась пустота
души и безмерные претензии и амбиции, полное бескультурье и невероятное самомнение «гегемона», снисходящего до культуры – книг, театра.
Очевидна задача художника: не издеваться над обывателем, глядя на него
сверху вниз, а дать ему возможность посмотреть на себя со стороны.
Исследуя поэтику М. Зощенко, М. Чудакова отмечала безразличие
рассказчика к языку, выбор им слов, поражающе не соответствующих
предмету («а она, жаба, отвечает тихими устами…»). М. Зощенко интересует не меткое слово, выхваченное из глубины народной речи, а испорченное слово, употребленное не по назначению, не к месту. Интерес
к воплощенному в слове «новому сознанию» сближает художественные поиски М. Зощенко и А. Платонова при всей разнице их талантов.
Анализ М. Чудаковой помогает понять, как обнаруживается в рассказах
Зощенко несоответствие между позицией автора и ущербным словом
повествователя. По утверждению исследовательницы, М. Зощенко
в произведениях 20-х – первой половины 30-х годов ни разу не заговорил
«своим голосом». В 30-е годы он обратился к прямому авторскому слову,
но оно опять не соответствовало истинной позиции писателя. Сатирик
объяснял, что примитивная мысль, выражаясь в примитивной форме,
288
обнажает ее элементарность: «Но только у нас именно то хорошо, что
есть полная уверенность, что с течением времени этого у нас не будет.
И с чего бы ему быть, раз на то никаких причин не останется». Иллюзия
использования диалекта создается не диалектизмами, но идиотизацией
речи. Зощенковский «сказ» Ю. Тынянов определил как попытку ввести
в литературу читателя. Сегодняшний читатель не только продолжает
смеяться, читая Зощенко, но имеет возможность оценить, насколько
далеко он ушел от героев этих произведений.
Нападки критиков в послевоенные годы вылились в настоящее
шельмование писателя. В 1946 году вышло постановление о журналах
«Звезда» и «Ленинград», прозвучал доклад А. Жданова с обвинением
М. Зощенко в «злостном хулиганстве» при изображении советской действительности и показе советских людей глупыми и примитивными.
Последовали исключение из Союза писателей, требования публичного
покаяния. Опубликованные уже в период перестройки материалы из архива писателя – его письма к А. Фадееву и Сталину, воспоминания тех,
кто знал писателя в последние годы его жизни («Дружба народов», 1988,
№ 3), помогают воссоздать трагическую судьбу писателя-сатирика в тоталитарном государстве. Сегодня М. Зощенко читают и изучают, изданы
собрания его сочинений в трех и пяти томах, проводятся конференции,
посвященные его творчеству.
И. Ильф (1897–1937) и Е. Петров (1902–1942) выросли на одесской
почве, прошли через газетную поденщину. Встретясь в «Гудке», дальше
двигались вместе. Каждому было отмерено всего по сорок лет жизни.
Те, кто заставлял (и заставляет) смеяться самых солидных и респектабельных читателей, непробиваемо серьезных и не обладающих чувством
юмора, внешне были суровыми и часто грустными. По мере «расцвета»
советского государства у них иллюзий оставалось все меньше. «Умрем
под музыку Дунаевского и стихи Лебедева-Кумача», – заметил И. Ильф
в записной книжке. Их фельетоны, юмористические повести и романы поражали остроумием, умением «раздеть» и обывателя, и интеллигента, и высокопоставленного чиновника. Фельетонистов в 20-е годы
было много. В жанре авантюрной повести пробовали силы П. Романов,
Я. Окунев. И. Ильф и Е. Петров создали два блестящих романа, получивших высокую оценку и в Европе, и в Америке. На суперобложке
американского издания значилось: «Книга, которая слишком смешна,
чтобы быть опубликованной в России».
289
Великий комбинатор Остап Бендер великолепно справился с ролью
главного героя. О нем больше всего спорили критики, разоблачая стремление Остапа к обогащению, отсутствие у него идеалов. В «Литературной
газете» говорилось: «Если бы Ильф и Петров положили в основу своего
романа понимание Бендера как классового врага… они глубже бы взрыхлили почву нашей действительности». Но обаяние Остапа трудно было
преодолеть даже суровым критикам. Может быть, именно потому, что
он был талантлив и находчив, аристократичен и нежаден.
«Золотой теленок» предварялся диалогом авторов с неким строгим
господином:
«– Да, смеяться нельзя! И улыбаться нельзя! Когда я вижу эту новую
жизнь, эти сдвиги, мне не хочется улыбаться, мне хочется молиться!
– Но ведь мы не просто смеемся, – возражали мы. – Наша цель –
сатира именно на тех людей, которые не понимают реконструктивного
периода».
Готовность «молиться» и признание «успехов реконструктивного
периода» призваны были обосновать лояльность авторов. Но слишком
двусмысленно звучали уверения и прозрачны были намеки.
Жизнь провинции, увиденная глазами Бендера в романе, писатели
дополнили историями из жизни Колоколамска, многочисленными примерами в фельетонах. Высмеивались даже не подлежащие насмешкам
вещи вроде пролетарского происхождения, главного, а порой и единственного козыря нового героя. В «Пролетарии чистых кровей» это
происхождение продается за рюмку водки и суп-пейзан. Когда спохватившийся герой пытается вернуть свою драгоценность, выясняется, что
ее рыночная цена выросла и обмен возможен лишь на партийный билет.
И. Ильф и Е. Петров, как М. Булгаков в «Собачьем сердце», Е. Зозуля
в «Мастерской человеков», бьют тревогу по поводу того, как бескультурье торжествует и оправдывается нехваткой времени, как наглость выдается за достоинство. Булгаковского Шарикова пришлось срочно «расчеловечить» и возвратить в собачий образ. Зло и беспощадно посмеялся
Е. Зозуля над экспериментами по выполнению заказов на искусственное
создание людей. И. Ильф язвил по поводу «раскрепощения», данного
революцией: «До революции он был генеральской задницей. Революция
раскрепостила его, и он начал самостоятельное существование».
В этих горьких насмешках – не зубоскальство сторонних наблюдателей, а искренняя боль людей, не умеющих называть черное белым, разруху изобилием, душевную пустоту ростом культуры. Писатели не могли
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]