Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
ГЛАВА 2. ЖАНР АНТИУТОПИИ В ЛИТЕРАТУРЕ 20-Х ГОДОВ
И РАЗВИТИЕ ЕГО ТРАДИЦИЙ
Утопии и антиутопии. Е. Замятин как родоначальник жанра антиутопии
в России XX века. Роман «Мы» – «сигнал об опасности». Главные произведения А. Платонова. Сомнения в идеале. Объект сатиры. Сопоставление героев
Платонова с персонажами Сервантеса, Б. Пильняка. Изображение «бегства
от действительности» современными авторами.
Жанр утопии имеет в мировой литературе долгую традицию.
Классиками утопического моделирования будущего считаются Т. Мор,
Т. Кампанелла, в России – В. Одоевский, Н. Чернышевский.
Богата и традиция сатирического переосмысления утопий. В произведениях разных жанров воплощали писатели свои сомнения по поводу проектов идеального государственного устройства (Д. Свифт,
Ф. Достоевский).
Исследователи литературы видят общность утопий и антиутопий
в том, что главным действующим лицом в них становится государство.
В русских вариантах антиутопии отмечается повышенный интерес к человеческой личности.
Изучение этого «антижанра» началось у нас сравнительно недавно. Большой вклад внесен выпуском шести реферативных сборников
«Социокультурные утопии XX века» АН СССР ИНИОН (1979–1988).
Проблемам антиутопии посвящены работы А. Зверева, Ю. Латыниной,
В. Чаликовой, Б. Ланина, М. Боришанской. Это и научные статьи, и диссертации, и учебное пособие в рамках программы «Обновление гуманитарного образования в России».
При том, что авторы многих работ основное внимание уделяли
изображенному в произведениях обществу, а не своеобразию жанра,
некоторые черты антиутопической литературы ими определены. Как
правило, подчеркивают ученые, антиутопия показывает мир у рубежа,
за которым следует «последний час природы». Но авторы не запугивают
читателей, не создают впечатления фаталистически неизбежной катастрофы. Общество в антиутопии держится за счет единодушия граждан,
единства их коллективистских представлений, добровольного участия
в ритуалах. В жизни граждан все регламентировано и все объяснено.
Конфликт возникает, когда герой отказывается от общественной
роли, пытаясь преодолеть контроль за своей личной жизнью. Не столько сопротивляется системе, сколько желает быть «сам по себе», вне
системы. Ситуация выбора имеет откровенно социальную подоплеку.
251
В антиутопиях жизнь общества показывается изнутри. Утопия опровергается не логическими рассуждениями, а доведением до абсурда
самих утопических идей.
В 1931 году Н. Бердяев писал: «Утопии гораздо более осуществимы, чем это до сих пор думали». Реализованными в XX веке оказались
не только смелые технические предвидения, но и социальные идеи,
например уничтожение целых классов. На исходе столетия имеет смысл
прислушаться и присмотреться к предостережениям, воплощенным
в антиутопиях, – сатира в них направлена и на утопические прожекты,
и на идею утопизма, и на определенный социум.
Один из энтузиастов революции в период ее ожидания, инженерпрофессионал высокого класса и талантливый художник Е. Замятин
считается родоначальником жанра антиутопии в русской литературе
XX века. Его творчество жанрово разнообразно (романы, повести, рассказы, сказки, пьесы). Исследователи отмечают его приверженность
к «сказу», лиризм, безжалостную правдивость сатирика. Одно из самых значительных произведений Замятина – антиутопический роман
«Мы» – можно рассматривать в контексте его собственного творчества,
в соотношении с русскими и западными произведениями данного
жанра. С романом «Мы» перекликаются в отдельных мотивах повесть
«Уездное» (1912), его сказки про Фиту и особенно книга, созданная
на материале английской жизни, «Островитяне» (1918). В русской ли
глухой провинции, в цивилизованном ли Лондоне – писатель всюду
вглядывался в человека, стремился понять уровень его духовной свободы, его отношение к счастью.
Уже в «Островитянах» читатель знакомится с сатирически преувеличенной регламентацией жизни, не просто холодной расчетливостью,
но бездушной рассчитанностью каждого шага. Достаточно прозрачны
намеки на «хрустальные дворцы» из снов Веры Павловны («Что делать?»
Чернышевского), вместо которых фигурируют «бараки вроде холерных»,
«корыта с ячневой кашей». Вспоминается и радостный труд в сопровождении песен. У Е. Замятина повзводно маршируют счастливые жители
острова, которым дарована «свобода песнопений от часа до двух».
Сам писатель считал свой роман «сигналом об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин
и власти государства, – все равно какого». Эти две опасности (особенно
вторую) и показал Е. Замятин в действии.
252
Роман «Мы» полемически направлен против пролеткультовской
поэтизации машин, увлечения идеей равенства. Писатель акцентировал
внимание на одинаковости – в жилищах, в одежде, в мыслях, – обезличивании внутреннем и внешнем. Пугала не только запрограммированность поступков и даже желаний, но отсутствие возможности иного,
своего отношения, взгляда.
Знакомство читателя с героем происходит, когда он, как ему кажется, стал убежденным патриотом Единого Государства. Повествование
начинается с первой записи, которую Д-503 – не совсем рядовой представитель общества, а Строитель Интеграла, космического корабля, –
решил осуществить, но не для потомков, а для предков. Им еще предстоит проделать путь в будущее, уже достигнутое согражданами Д-503.
За автором записок мы видим автора романа – его эксперимент по проверке истинности идей, в которых герой не сомневается. Инженерная
мысль Д-503 проявляется в стиле записок, инженерный подход писателя – в характере эксперимента. Нет извечного столкновения долга
и чувства. Проверяется способность героя на чувство и истинность
содержания понятия долга.
Смысл достижений нового государства, вынесенного в будущее
на тысячу лет, в полном подавлении личных чувств – они стали лишними. «Радостно маршируют – четыре в ряд по симметричным улицам,
по пятьдесят раз, в такт метроному, пережевывают каждый кусок нефтяной пищи, свято верят, что в будущем им удастся под корень извести зависть: ведь даже носы станут одинаковыми…» Состояние свободы представляется характерным для зверей, обезьян, стада. Состояние счастья
поддерживается полным слиянием с коллективным «мы», убежденностью во власти над собой Единого Государства, единой государственной
науки, которые «ошибаться не могут».
Искренне рассказывает герой о своем сопротивлении «вдруг нахлынувшим эмоциям», о раздражении против I, нарушающей его душевный
покой. На помощь призывается математика – «единственный прочный
и незыблемый остров во всей моей свихнувшейся жизни». Особенно
тяжелым представляется герою ощущение своей «отдельности» – «живу
отдельно от всех… и за этой стеной – мой мир…» Чувствовать себя для
Д-503 становится равносильным физической боли – как «чувствует себя
засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб». А потому «личное
сознание – это только болезнь». В ходе авторского эксперимента личное
чувство героя пропускается через личное сознание. Полный дискомфорт
253
заставляет Д-503 призвать на помощь математику, логику, дабы как-то
спастись от самого себя. Но… «Логика шипит на горячих подшипниках
и расплывается в воздухе неуловимым белым паром». Женское начало – таинственная I, нежная О – наталкивается постоянно на активное
противодействие «технических формулировок», «болезненную компрессию», связанную с ощущением «жалости». Но «абсурдна» компрессия,
«абсурдны, противоестественны, болезненны все любви», «жалости»
и все прочее, вызывающее такую компрессию».
Продолжение авторского эксперимента над интеллектом и душой
героя подводит самого Д-503 к осознанию края, за которым «нет уже
спасения». Обращаем внимание на конец фразы, в которой звучит признание, что он «не хочет спасения».
Несколько кругов испытаний проходит герой – через сомнение,
отчаяние, самоосуждение, растерянность, почти готовность к бунту.
Но все завершается избавлением от душевной боли – Великой операцией. И вновь торжествует мысль об уже достигнутом счастье, осуществленном рае, совершенной последней революции. Вместо бури
чувств – отсутствие желаний, возможность спокойной констатации
изменений когда-то дорогого лица женщины, которую видит он через
стекло колпака во время пытки.
Эксперимент завершен явным поражением героя. Его последние
слова: «Разум должен победить» – свидетельствуют о возвращении Д-503
в начальное состояние, в котором он предстал перед читателем до своей
«болезни». Еще не было поколеблено «прекрасное иго разума». Лишь
после удаления души («фантазии») смогли вернуться холодный разум
и убеждение в достигнутом счастье. Замятин как бы еще раз «проигрывает», проверяет в новых обстоятельствах мысли Великого Инквизитора
(не сто лет назад, как у Достоевского, а на тысячу лет вперед): «У нас
все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг
друга, как в свободе твоей, повсеместно. О, мы убедили их, что они
тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей».
Лозунги Великих революций – французской и русской – «свобода,
равенство и братство». Е. Замятин был в числе писателей, исследующих
путь осуществления этих лозунгов, их воплощение в политике и отражение в мировосприятии людей, поверивших в их святость. Он показал,
как фабрикуется рабская психология. Своим романом он задавал читателю самый «последний», самый «страшный» вопрос: «А что дальше?»
254
Еще один рыцарь революционных идей, переживший горечь разочарования в них, – А. Платонов. Не увидели света при жизни писателя
главные его книги – «Чевенгур» (1929), «Котлован» (1930), «Ювенильное
море» (1934), в которых не проектировалась модель будущего общества,
но осмысливалось уже достигнутое. Выдвигая гротескно заостренную,
но вполне реальную жизнь за искомый идеал, писатель заставляет усомниться в самом идеале.
В произведениях А. Платонова, как и у Е. Замятина, объектом сатиры становятся принципы, лозунги, лежащие в основе преобразований.
Замятин издевался над принципами свободы, включающими право
каждого «заказать» любого партнера на отведенные «сексуальные часы»,
право каждого на слежку за каждым. Эстетический образ этого принципа герой Е. Замятина увидел в несвободе движений танца.
А. Платонов с тех же позиций подошел к изображению «свободного
труда свободных людей». В «Котловане» – это труд без мысли, без радости, труд смертников. В «Чевенгуре» труд как путь к обогащению просто
отменен, и там трудится только солнце.
У Е. Замятина идея равенства воплотилась в одинаковость всех.
Платоновские герои прежде всего уравнены в бедности. Герой
Е. Замятина пытался зафиксировать в записках, сформулировать свою
удовлетворенность принципами Единого Государства. Платоновские
герои тоже хотят понять себя, свою жизнь, найти в ней высший смысл.
Писатель показывает не только близких ему героев-правдоискателей
(Вощев, Вермо, Саша Дванов), но и с явной насмешкой пишет о принципах ускоренного определения нового советского смысла жизни.
Своеобразие подхода А. Платонова к утопическим коммунистическим идеям выявляют исследователи при сопоставлении его героев
с Дон Кихотом Сервантеса (Арсентьева Н. Становление антиутопического жанра в русской литературе. М., 1993). А. Платонов использует образ всадника с мечом как метафору революционной борьбы. Копенкин
и его лошадь по имени Пролетарская Сила напоминает рыцаря Ламанчи
с Росинантом. Оба героя отправляются, ведомые идеей, в «глухую глубину своей родины». Оба одержимы задачей борьбы с врагами. Только Дон
Кихот, размахивая мечом, никого не убивает, а Копенкин «со страстью»
рубит на куски живых людей.
Особенности чевенгурского коммунизма похожи на «коммуну оборванцев» у Б. Пильняка. В сопоставительной характеристике произведений этих авторов В. Скобелев (в кн.: Б. Пильняк: опыт сегодняшнего
255
прочтения. М., 1996) показывает близость утопических прожектов: предложение выловить всю взрослую рыбу в Оке и Волге – у Пильняка;
вырубить Биттермановское лесничество, чтобы увеличить количество
пахотной земли для коммуны, – у Платонова. Пожар и огонь революции должен слышаться в новых фамилиях героев Пильняка (Пожаров
и Огнев). Платоновские герои предпочитают брать имена великих.
Так, колодезник Петр Грудин стал Францем Мерингом. Мало кто знал
из окружения это имя, и «по-уличному» он стал просто Мерином. Как
коммуна из романа Б. Пильняка на грани превращения в «щебень
истории», так и символический платоновский паровоз тащит за собой
«на подъем всемирный груз нищеты, отчаяния и смиренной косности».
Платонов, рисуя защитников идеи, показывает превращение революционной идеологии в новую религию. Она допускает богохульство,
предпочитает не иметь святынь. Герой А. Платонова Чепурный готов
«поправить» Маркса, Ленина или Троцкого, хотя их сочинений никогда не читал. Автор же с явной насмешкой замечает: «Маркс глядел
со стены, как чуждый Саваоф, и его страшные книги не могли довести
человека до успокаивающего воображения коммунизма».
Очевидно ориентируясь на Достоевского, А. Платонов создавал
своих «активистов» – их упоение властью, их мастерство в «области
формулировок». Активность их жизненной позиции сочеталась с полным пренебрежением к живым людям. Главное заключалось в лозунге,
в подчинении человека идее. «Я хочу прочих организовать. Я уже заметил, где организация, там всегда думает не более одного человека,
а остальные живут порожняком и вслед одному первому». Так писатель
доводит идею до абсурда, до карикатуры. От материальных благ, от семьи
платоновские герои тоже отказываются ради «чистоты идеи». И потому
они становятся сиротами, едят уже не хлеб, а траву. Они готовы на подвижническое терпение ради будущего земного рая: «И во всей России
теперь моют полы под праздник социализма».
Платонов-художник отразил сам процесс доведения утопической
идеи до абсурда. Бессмысленными оказались подвиги самоотвержения.
Бесчеловечно общество нищих. Бесперспективны надежды на коллективное счастье. Возглас «Когда же что-нибудь настанет!» звучит в момент
отчаяния. Для героев оказывается невозможным преодолеть непонятно
откуда взявшиеся скорбь, тоску. Невозможно совместить истину всемирного существования и смерть детей. Читатель же не может не видеть
256
горькой авторской иронии в словах персонажа о том, как «из радио и прочего культурного материала» они «слышат лишь линию, а щупать нечего».
А. Платонов постоянно использует прием гротеска, соединяет бы-
товое с бытийным.
В авторской речи и речи персонажей он демонстрирует упрощение,
примитивность словесного выражения самых сложных явлений. Это
создавало иллюзию наивной искренности героя и помогало отделить
его позицию от авторской, явно ироничной.
Долгие годы жанр антиутопии был исключен из сферы чтения
российского читателя. Произведения этого жанра, в частности «Мы»
Е. Замятина, считались «оружием антисоветской пропаганды», враждебными социализму и коммунизму. Социализм в Советском Союзе считался построенным, коммунизм объявлялся заветной целью. Произведения,
ставящие под сомнение социалистические и коммунистические идеи,
как бы не существовали в нашей стране. Вместе с тем художественный
опыт Е. Замятина был использован и продолжен и у нас, и за рубежом
(М. Булгаков, М. Козырев, О. Хаксли, Дж. Оруэлл).
Принципы тоталитарного государства осмысливались и пародировались в романе В. Набокова «Приглашение на казнь». Элементы антиутопии были характерны для произведений фантастов А. и Б. Стругацких,
И. Ефремова. Вариант антиутопического сюжета использовал Ю. Даниэль
в повести «Говорит Москва, или День открытых убийств».
На рубеже 80-х годов в атмосфере разрушения прежних общественных идеалов писатели стали охотно обращаться к социально-фантастическим сюжетам антиутопии. Критики выделяют как наиболее
удачные примеры таких произведений «Новых робинзонов» (1989)
Л. Петрушевской и «Лаз» (1991) В. Маканина.
Иллюзорно бегство от действительности робинзонов XX века.
От лица восемнадцатилетней девушки ведется рассказ о том, как она с
отцом и матерью, бросив город, бежит сначала в глухую деревню, а затем просто в лес. Бегство это ради выживания. Пугает старших в семье
завтрашний день, пугает толпа. Не страшит физический труд, пища
из травы и одуванчиков. Видимость туризма («как бы туристы», «как
бы гуляя») не обманывает юную повествовательницу. Называет она
новое обиталище семьи «логовом», говорит, что щи из крапивы, салат
из одуванчиков они «жрали». Нет в рассказе никакой модели нового
мира. Старый мир не принимается, вызывает страх и толкает к бегству. Именно бегство и является центральной темой произведения.
257
Снимается осадок беспросветности лишь готовностью героев откликнуться на чужую беду – будь то ребенок или животное.
Герой В. Маканина тоже в ужасе от толпы. Он вызывает сочувствие
автора и симпатии читателей своим желанием вырваться из мира
обыденности, из «царства теней». Писатель так убедительно пишет
о найденном и чуть-чуть расширенном его героем Ключаревым лазе
в «другой» мир, «другое» пространство, что фантастическая ситуация
воспринимается как вполне возможная. Подчеркнутый многократно
«яркий свет» и всяческие признаки благополучия «другой» жизни соблазняют и манят героя остаться. Но он, движимый долгом (больше, чем
душевной привязанностью), возвращается, чтобы продолжить рытье уже
не лаза, а пещеры для семьи. Но обнаружена и обрушена его пещера,
украдены инструменты. Сужается и становится не просто тесным, а непроходимым лаз. Даже если бы захотел, передумал – уже не сможет герой
еще раз перейти в «другой» мир. Своего молчаливого героя писатель,
погрузив в сон, заставляет кричать. В этом крике вырывается наружу
его отчаяние, его внутреннее напряжение и противостояние толпе: «Он
кричит, что подступающая темнота отменяет человеческую личность.
Что на улицах пугливы даже насильники и воры. Кричит о Денисе.
Кричит о карманном запасе хлеба. О голоде…»
От обитателей «низа» Ключарев, находясь в темноте «верха»,
ждет чего-то материального – может быть, свечей, фонарных батареек, может быть, сосисок. Вытягивая наверх спущенную в лаз веревку-леску, герой обнаруживает сотни, тысячи палок для слепых.
Несправедливость, как кажется Ключареву, «недоверие к разуму» –
последняя мысль символического сна героя. Произведение не развенчивает очередную попытку ухода от действительности, но помогает
понять настроение современного интеллигента.
Изучая новейшие модификации антиутопий, Р. Арбитман рассматривает романы «вялотекущей катастрофы» «Невозвращенец»
А. Кабакова, «Не успеть» В. Рыбакова, сопоставляет с ними пьесу
М. Веллера «Нежелательный вариант». П. Вайль и А. Генис размышляют
о построении моделей мира в произведениях А. Зиновьева («Зияющие
высоты», «Катастройка»).
Очевидно, дальнейшее изучение жанра антиутопии в русской литературе XX века должно включить анализ научной фантастики.
258
Литература
Арбитман Р. Мы одни плюс разбитое зеркало // Дружба народов. – 1994. –
№ 9. – С. 174–183.
Арсентьева Н. Становление антиутопического жанра в русской литературе. –
М., 1993.
Брусиловская Л. Утопия и антиутопия в творчестве В. Войновича // Русская
утопия в контексте мировой культуры. – СПб., 2015.
Воробьева А. Русская литературная антиутопия в контексте мировой литературы:
учебное пособие. – Самара, 2012.
Гальцева Р., Роднянская И. Помеха – человек: Опыт века в зеркале антиутопий //
Новый мир. – 1988. – № 2. – С. 217–230.
Зверев А. Когда пробьет последний час природы: Антиутопии XX века // Вопросы
литературы. – 1989. – № 1. – С. 26–69.
Козьмина Е. Поэтика романа-антиутопии: на материале русской литературы
XX века. – Екатеринбург, 2012.
Козьмина Е. Роман-антиутопия и авантюрно-философская фантастика
XX века // Национальные коды европейской литературы в контексте исторической эпохи. – Нижний Новгород, 2017.
Ланин Б. Наследие Евгения Замятина и современная русская антиутопия // Acta
Slavica Japonica. – 2011. – Т. 29. – С. 49–63.
Ланин Б., Боришанская М. Русские антиутопии XX века. – М., 1994.
Латынина Ю. В ожидании Золотого века: От сказки к антиутопии // Октябрь. –
1989. – № 6. – С. 177–187.
Маркова Т. Антиутопия в русской прозе рубежа 20-21 веков //Трансформация
жанров в литературе и фольклоре. – Челябинск, 2010.
Социокультурные утопии XX века. Реф. сб., вып. 6. – М., 1988.
Творческое наследие Евгения Замятина. Взгляд из сегодня. Научные доклады,
статьи, очерки…, кн. IX. – Тамбов, 2000.
259
ГЛАВА 3. ДЕРЕВЕНСКАЯ ПРОЗА
Деревенская проза как литературное явление. Проблемы деревни в произведениях В. Овечкина, В. Тендрякова, Ф. Абрамова, В. Белова, Е. Носова, В. Распутина,
В. Астафьева, В. Шукшина. Противостояние лакировке действительности.
Несостоятельность руководства. Образы стариков, утрата корней молодыми.
Мотив возвращения. Символика смерти. Внимание к быту. Оценка в критике.
Споры о закрытии темы. Связь деревенской прозы и городской.
Деревенская проза ведет свое начало с 50-х годов. У ее истоков – очерки В. Овечкина («Районные будни», «Трудная весна»). Как направление
в литературе деревенская проза сложилась в период оттепели и просуществовала около трех десятилетий. Она прибегала к разным жанрам:
очеркам (В. Овечкин, Е. Дорош), рассказам (А. Яшин, В. Тендряков,
Г. Троепольский, В. Шукшин), повестям и романам (Ф. Абрамов,
Б. Можаев, В. Астафьев, В. Белов, В. Распутин). Конечно, авторов, пишущих о деревне, было значительно больше. Проверку временем выдержали те произведения, где преобладали общечеловеческие проблемы.
Дистанция времени позволяет дать обобщающую характеристику
деревенской прозы, выделив наиболее характерные проблемы, мотивы, особенности авторского подхода. Круг проблем был достаточно широк. Но первой задачей В. Овечкина, а вслед за ним Е. Дороша
в «Деревенских дневниках» (1958), Ф. Абрамова в очерке «Вокруг да около» (1963), А. Яшина в «Рычагах» (1956) и в «Вологодской свадьбе» (1962),
В. Тендрякова в «Ухабах» (1956) и «Тугом узле» (1955), было показать неблагополучие жизни деревни и в материальной сфере (нищета), и в нравственной (разобщенность), и в идеологической (озабоченные цифровыми
отчетами руководители закрывали глаза на реальное положение вещей).
Очеркисты-деревенщики 50–60-х годов не позволяли себе сомневаться в необходимости колхозов, не «поднимали руку» на то, как
осуществлялось партийное руководство ими, но показывали, сколько
вреда наносят бездумные директивы, «галочная» система. В беседах,
разговорах секретарей и председателей, в недоуменных вопросах авторов их случайным и неслучайным собеседникам на страницах очерков
обнажались кричащие противоречия жизни. Обнаруживалось, что стоит
за дутыми цифрами, парадными отчетами, к чему приводит приказное
руководство со стороны.
Особую тревогу вызывал культурный уровень жителей деревни. Писатели акцентировали внимание общества на формировании
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]