Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
На молодого А. Платонова большое влияние оказала «Философия
общего дела» Н. Федорова. Он нашел в ней созвучные себе мысли о преодолении смерти, источник веры в то, что лучшей жизни можно достичь работой. Революция представлялась способом «развязывания
узлов», переходом в царство «сознания», реальным достижением истины. В суждениях о завоевании бессмертия, о проектах преобразования
мира А. Платонов опирался и на работы А. Богданова, А. Луначарского
и совсем не похожего на них В. Розанова. Однако их идеи он воспринимал скорее как практик, профессионально воздействующий на природу,
считающий мелиорацию наукой об улучшении планеты, а электрификацию «ключом к социализму».
А. Платонов горел своими идеями, прокламировал их в статьях.
Только после встречи с «официальными революционерами» понял, что
стоит за их идеологией, увидел амбиции и усомнился в осуществлении их
надежд. И уже не в прямом публицистическом высказывании, а в художественных произведениях старался писатель осмыслить общественные
процессы в России, характеры людей, которые или приспосабливаются
и терпят жизнь, или ищут в ней смысл, или стремятся переделать ее.
А. Платонов одновременно работал над произведениями о прошлом и о современности. Первый его сборник включал и «Епифанские
шлюзы», и «Город Градов». В «Епифанских шлюзах» он обращался
к Петровской эпохе, по размаху и характеру вмешательства в природу
напоминавшей ему деяния советской власти, тоже осуществлявшей свои
прожекты с помощью «кнута и угроз». Англичанин Перри участвовал
в воплощении дерзкого замысла Петра по превращению реки Воронеж
в судоходную: куда как соблазнителен был «сплошной водный тракт
меж Балтикой и Черным и Каспийским морем»; но слишком поздно
понял герой несостоятельность царского замысла и не нашел сил для сопротивления лютой расправе. За просчеты и ошибки, хотел сказать
писатель, отвечают не авторы грандиозных планов, а исполнители.
Не случайно в «Епифанских шлюзах» официальные критики увидели
намек на несостоятельность большевистских преобразований.
В «Городе Градове» герои А. Платонова не покоряли природу, а осваивали канцелярию. Государственный человек Шмаков создал труд
«Принципы обезличивания человека с целью перерождения его в абсолютного гражданина». Истинный гражданин, по Шмакову, должен потерять индивидуальность, а природа – «худший враг порядка и гармонии»,
потому что не поддается никаким циркулярам. «Город Градов» печатался
211
с купюрами и искажениями. Его причисляли к антибюрократическим
произведениям, упрощая глубинный смысл книги, которая выявляла
не злоупотребления чиновников, а посягала на идею государства, в котором «бумажка» сильнее человека, а «порядок» важнее сути.
В произведениях конца 20-х годов («Чевенгур», «Котлован»), увидевших свет на родине писателя лишь в конце 80-х, А. Платонов вывел
на сцену героев из народных глубин, одержимых утопическими идеями:
«Дванов и Копенкин завели неотложную беседу о необходимости построить социализм будущим летом. Дванов говорил, что такая спешка
доказана самим Лениным…
– Так за кем же дело, товарищи?… Давайте начнем тогда сейчас
же – можно к новому году поспеть сделать социализм.
– Даю социализм! Еще рожь не поспеет, а социализм будет готов!
– Граждане, – с устрашением и дрожью сказал всем Копенкин… –
Социализм придет моментально и все покроет. Еще ничего не успеет
родиться, как хорошо настанет!»
Сюжет «Чевенгура» построен на рассказе о том, как в поисках счастливых людей странствующий герой Саша Дванов попадает в заповедное
место, где мечта вроде бы уже осуществилась, «случилась», как говорят
герои А. Платонова. Не в отдельно взятой стране, а в «отдельно взятом
городе» коммунизм стал реальностью. Для этого понадобилось лишь
уничтожить всех буржуев и отменить труд как источник эксплуатации
и обогащения. А. Платонов не смеялся над наивностью и прямолинейностью лозунгов и призывов. В своей практической деятельности, выполняя задания наркомзема как мелиоратор, электрик, он сталкивался
с подобными действиями.
На поверку оказалось, что «коммунизм выдуман для идеи, а не для человека». Пролетариат и «прочие» доели все произведенное буржуазией. У мужика все отобрали, и ему от земли «один горизонт остался».
Равенство в бедности плохо соотносится с мечтой о счастье. «Народ
весь умирает – кому же революция останется?» – звучал недоуменный
вопрос. Произведение создавалось, казалось бы, как утопия, а перерастало в роман-предупреждение. Если Е. Замятин моделировал свой город
будущего умозрительно, то платоновская модель по частицам собрана
из наблюдений над реализацией конкретных планов и прожектов.
Продолжалось художественное исследование путей революционных преобразований и в «Котловане». Рытье ямы под фундамент будущего коллективного дома-дворца выжимало все жизненные соки
212
из участников этого «действа». До создания фундамента дело не дошло,
а котлован стал могилой для девочки Насти, символизировавшей будущее. Все любили Настю, но каждый «непрерывно думал о сплошной
коллективизации» и не нашел минуты, чтобы навестить ребенка. Так
общие идеи вновь приходили в противоречие с отношением к частному
человеку, и страдание ребенка не принималось как цена гармонии.
Не жизнь, но смерть венчала нечеловеческие коллективные усилия. «Котлован» прочитывался не просто как жуткое сновидение
об утопическом идеале, но и как реальная хроника его разрушения.
Изнурительная работа, изображенная в произведении, ничуть не напоминала труд свободных людей, то «царство сознания», которое ожидалось с приходом новой жизни.
В «Котловане» показ труда пролетариата давался параллельно с революцией в деревне, с уничтожением классового врага – «деревенских
пней капитализма». И здесь идею писатель проверял итогом. А когда
в итоге лишь смерть, гробы, уничтожение, – основательные сомнения
вызывала и сама идея.
Своеобразным комментарием к художественным произведениям
о городе и деревне воспринимался очерк «Че-Че-О», написанный совместно с Б. Пильняком в 1928 году. Отчет авторов о командировке
в Центрально-Черноземную область построен как неофициальное обсуждение современных социальных проблем. Публицисты дали право
голоса рядовым людям, чтобы те высказались о засилье бюрократов,
«бумажных сусликов», озабоченных лишь собственными благами.
«Бедняцкая хроника» «Впрок» была напечатана в «Красной нови»
в марте 1931 года и вызвала взрыв политических обвинений. Сталин лично приклеил ей ярлык «кулацкой». Автору инкриминировали клевету
на колхозы. Приговор критиков звучал уже в заглавиях статей: «В чем
сомневается Андрей Платонов?», «Пасквиль на колхозную деревню»,
«Под маской», «Об одной кулацкой хронике». А. Платонов отвергал
оскорбительные обвинения: «Я классовым врагом стать не могу, – заявлял он, – и довести меня до этого состояния нельзя, потому что рабочий
класс – это моя родина».
Мы привыкли в советской литературе к героям с активной общественной позицией, озабоченным больше, чем своей судьбой, проблемами
коллектива. Герой повести «Впрок», названный «душевным бедняком»,
выведен в иной пространственный масштаб, что принципиально меняет
тональность, он «измучен заботой за всеобщую действительность».
213
«Средой обитания» платоновского героя оказывались одновременно
конкретные обстоятельства деревни и мировое пространство. В роли
бесстрастного свидетеля людских безобразий выступало звездное небо:
«Глубокая звездная природа существовала вокруг нас, не замечая местного людского происшествия». Герой повести соотнесен с автором, хотя
и не совпадает с ним, лишь «замещая» порой повествователя. Писателю
важны такие «глаза для наблюдения», когда как самое главное – пусть
ошибиться, но не солгать.
Сначала с легкой иронией, но совершенно серьезно автор признавался: «К обстоятельству социальной революции относился настолько
бережно и целомудренно, что всю жизнь не умел найти слов для изъяснения коммунизма в собственном уме». Уже более едко, с явной насмешкой замечено далее, что практической «пользы для социализма»
от таких сомневающихся, скорее всего, мало. Мало потому, что сущность такой позиции, «приблизительно говоря, из сахара, разведенного в моче». Тут же предлагается вариант позиции «настоящего пролетариата» вновь из области химических определений: нужна «серная
кислота, чтобы сжечь всю капиталистическую стерву». В очередной раз
издевался А. Платонов над поползновениями уничтожить, убить всех
врагов и на голом месте строить новое общество.
В случаях, когда писатель «озвучивал» мысли мужиков, приспосабливающихся к требованиям советской власти, за видимой наивностью реплик просматривалась хитреца и лукавство Иванушек-дурачков.
Мужик, обвиненный в уничтожении личного скота, оправдывался:
«Зато я за полную индустирализацию стоял, а лошадь есть животноеоппортун!». Издеваясь над агитацией атеиста, женщины использовали
расхожее выражение: «Нас Карл Маркс предвидел, что мы – идиотизм».
И автор, и его герой с насмешкой воспринимают идею уравнивания
в бедности: один из персонажей «почел себя недостаточно бедным,
чтобы быть достойным советского государства, и обратился в нищего».
Не раз вводил А. Платонов эпизоды, характеризующие борьбу государства с Церковью. Показательны ситуации, в которых наиболее
предприимчивые (или отчаявшиеся) мужики, с одной стороны, играли
на предрассудках, с другой – и в этой сфере умудрялись приспособить
идею для получения практической выгоды. Аналогия революционной
идеологии с религией навязывалась «сверху», но как бы обнаруживалась «снизу». Один из таких эпизодов – встреча со стариком, который
214
выступал «в виде бога-отца для проповеди святой коллективной жизни
и для подыскания себе почетного счастья в коллективе».
Как и М. Булгаков, А. Платонов делал ряд попыток отстоять свои
произведения, свое право на творчество. Одна из таких попыток вылилась в «признание вины» – письмо-отречение 1931 года: «Автор этих
произведений, в результате воздействия на него социалистической действительности, собственных усилий навстречу этой действительности
и пролетарской критики, пришел к убеждению, что его прозаическая
работа, несмотря на положительные субъективные намерения, приносит сплошной контрреволюционный вред сознанию пролетарского
общества. Противоречия между намерениями и деятельностью автора
явились в результате того, что субъективно автор ложно считал себя носителем пролетарского мировоззрения, – тогда как это мировоззрение
ему предстояло еще завоевать».
Современные исследователи интерпретируют это «отречение» как
мнимое, прочитывают иное содержание «за текстом», говоря о «тактике псевдоотречений, тонкоязычных и даже саркастических в своем
существе».
А. Платонов несколько раз обращался за содействием к М. Горькому,
отправлял ему свои произведения. Мэтр признавал автора талантливым,
но расценивал его вещи как неугодные цензуре. Характер творческих
взаимоотношений А. Платонова и М. Горького заинтересовал литературоведов, и тема эта изучается.
Сложности с печатанием книг не заставили художника замолчать.
«Ювенильное море» (1934) можно воспринять и как продолжение
«Чевенгура» и «Котлована», и как пародию на производственные романы
начала 30-х годов. В повести рассказывается о социалистическом строительстве в Средней Азии. Объект наблюдений здесь не очередная стройка или гидростанция, а мясосовхоз с нежным названием «Родительские
дворики». Скудость, бедность, отсутствие всякой материальной базы
писатель подчеркивает массой деталей: на весь район отпущено полящика гвоздей, проволока делается из металлических ложек, суповые
котлы раскатаны в листы и т. д. Но нет предела энтузиазму, нет удержу
в изобретениях, вплоть до получения электрической энергии из дневного света… А. Платонов, усиливая патетику, демонстрируя готовность
героев отдать себя без остатка делу, обнаруживал явное несоответствие
реальных условий и прожектерства персонажей, среди которых и люди
с философией Умрищева («не суйся!»), и действительно одержимые
215
мечтой. Инженера и музыканта Николая Вермо А. Платонов подводил
к пониманию «столпов революции», «их большевистского расчета на
героического человека масс, приведенного в героизм историческим
бедствием… который творит сооружение социализма в скудной стране,
беря первичное вещество для него из своего тела». Буквальное истолкование политических лозунгов позволяло автору обнаружить их абсурдность. Высмеивая гигантоманию, А. Платонов показывал, насколько
сомнительно «установление технического большевизма в «Родительских
двориках» и на всем открытом пространстве земли».
С середины 30-х годов проблематика произведений А. Платонова
изменилась. В поле зрения писателя уже не события государственного масштаба, а отдельный человек, его душевный мир, взаимоотношения с близкими людьми, и на первом плане – любовь, дающая
смысл человеческому существованию («Фро», 1936; «Такыр», 1934;
«Река Потудань», 1937). По-прежнему важным в характеристике платоновского героя было его отношение к труду: не механическому, не
рабскому, а к той работе, в которой проявлялись его мастерство, ум,
умение управлять машиной, как у машиниста Мальцева («В прекрасном
и яростном мире», 1941). Автор любовался «отважной уверенностью
великого мастера» – очень не похож был его труд на деятельность чиновников или бездумной толпы, роющей котлован.
Из неопубликованных произведений, созданных в середине 30-х годов, любопытен незавершенный роман «Счастливая Москва». В центре его – молодая девушка Москва Ивановна Честнова. В «Записных
книжках» А. Платонова 1932 года сохранились строки, относящиеся
к замыслу романа и его героям: «Есть такая версия: новый мир реально
существует, поскольку есть поколение искренне думающих и действующих в плане ортодоксии, в плане оживленного плаката».
Не увидели света при жизни автора и большая часть пьес А. Платонова.
Вместе с тем, если в прозе невероятное было лишь некоторым заострением реального, то, скажем, в пьесе «14 красных избушек» (1932) писатель
позволил себе объединить вполне узнаваемых современных персонажей
и героев вымышленных, фантастических. Таков, например, столетний
Хоз, называющий себя другом Карла Маркса. Споры в пьесе велись
о политике и экономике, о любви и литературе. Один из героев сформулировал в четырех словах экономический закон века: «Да здравствует
товарищ Сталин». Другой предлагал символ Эсесерии: избушка-тюрьма,
216
по которой надо пропустить электрический ток, – «тогда мы сокращаем
штат вооруженной охраны и выигрываем экономию фонда трудодней».
А. Платонов участвовал в коллективных книгах. Для сборника о героях-железнодорожниках «Люди великой чести» написал очерк о начальнике станции Красный лиман Э. Цейтлине («Бессмертие»). Очерк
одобрили, благо в него была включена и понравилась критикам сцена
разговора с наркомом Л. Кагановичем. Казалось, это долгожданный
поворот Платонова в официальное русло. Однако следующий очерк
для той же книги («Среди животных и растений» – о стрелочнике
Федорове) подвергся осуждению. Одна из реплик при обсуждении
книги в Союзе писателей в 1936 году звучала так: «Спрашивается,
есть ли в этой жизни, а ведь это Советский Союз, есть ли в этой жизни
какая-нибудь радость. Нет, в ней радости нет».
Во второй половине 30-х годов А. Платонов подготовил книгу литературно-критических статей «Размышления читателя», куда включил
работы о классиках и современных авторах, западных писателях и отечественных. Однако книга эта в последний момент была задержана. Исчезла в архивах ЦК ВЛКСМ и другая – о Николае Островском.
Не попали в печать роман «Путешествие из Ленинграда в Москву» и ряд
других произведений писателя, в частности книга о Н. Е. Жуковском
для серии «Жизнь замечательных людей».
К 1937 году относится второе крупное столкновение А. Платонова
с официальной критикой. После разгромной статьи А. Гурвича
в «Красной нови», обвинявшей писателя в ущербной философии
(главный объект критики – сборник «Река Потудань»), в подмене
социалистических ценностей христианскими, в негодных для советской литературы темах и конфликтах, А. Платонов выступил со статьей «Возражение без самозащиты». Но единоборство было неравным.
Всесильный критик и редактор В. Ермилов отправил донос А. Жданову.
В 1940 году был закрыт журнал «Литературный критик» – последний
приют А. Платонова, и он занялся киносценариями.
В годы Отечественной войны Платонов был военным корреспондентом газеты «Красная звезда», писал о народной трагедии, о гибели домашнего очага, о детском ощущении катастрофичности бытия (рассказы
«Божье дерево», «Афродита»). Кроме публикаций в газетах и журналах,
он в это время издал четыре сборника рассказов: «Одухотворенные
люди» (1942), «Рассказы о Родине» (1943), «Броня» (1943), «В сторону
заката солнца» (1945), подвергшихся критике за трагическое видение
217
войны и стремление автора сосредоточиваться на духовно-нравственных потерях. В материалы к биографии А. Платонова, опубликованные
Н. Корниенко, включены документальные свидетельства цензурных
искажений многих его текстов.
Сразу после войны А. Платонов опубликовал рассказ «Семья
Ивановых» («Возвращение»), где акцентировал драматические моменты
в теме возвращения солдата с фронта. Этот рассказ никак не вписывался
в «литературу праздника». А. Платонова обвинили в клевете на советскую семью, о чем писал тот же Ермилов.
На последнем этапе своей творческой жизни А. Платонов обратился
к фольклору: сам сочинял сказки и собирал народные («Башкирские народные сказки», 1947; «Финист – ясный сокол», 1947; «Волшебное кольцо», 1950). При том, что в 1980–1990-е годы проводились конференции,
посвященные А. Платонову, защищались диссертации, как художник
он изучен еще недостаточно. Отмечена, но не раскрыта по-настоящему
связь его прозы с культурой примитива, искусством авангарда, в частности с творчеством Филонова.
Классифицируя платоновские сюжеты, исследователи называют
«сюжет судьбы», «сюжет странствия», «сюжет-строительство общепролетарского дома». Какие бы события ни лежали в их основе – абсолютно достоверные или гротескные, – в каждом случае обнаруживается обобщающий символический смысл. Исследователи отмечают
ряд мотивов, характеризующих настроения и атмосферу в произведениях А. Платонова. Особенно часто повторяется мотив умирания
и смерти, скуки, сиротства. Так, сиротами оказываются не только
дети, но и взрослые – «сироты земного шара». О Копенкине сказано:
«пожилая круглая сирота». В борьбе с буржуями и кулаками видится
возможность «осиротеть от врагов». Лейтмотивы эти сопровождаются сквозными образами дома-сада, солнца, башни, корабля, снасмерти. Солнце может оказаться искусственным, погасшим. Солнце
в Чевенгуре – единственный труженик. Сквозные образы и мотивы
укрупняют изображенную ситуацию, переводя ее из бытового плана
в онтологический. Гротеск при этом воспринимается не как прием,
но как принцип изображения.
А. Платонов не склонен был считать себя сатириком, но размышления
писателя о сатире дают ключ к пониманию его поэтики: «Забавность, смехотворность, потеха сама по себе не могут являться смыслом сатирического
218
произведения… нужно просвечивание идеала или намерения сатирика
сквозь кажущуюся суету анекдотических пустяков».
Говоря о разнообразии героев в книгах А. Платонова, литературоведы
называют несколько основных: «природный» человек, «сокровенный»
человек, спаситель и преобразователь. К «природным» относятся персонажи, которые живут «как трава», они сильны естественным чувством.
«Сокровенный» человек – как бы следующая ступень в эволюции. Он
задумывался над разгадкой своего и общего существования (Пухов,
Вощев), не может механически работать, ему надо «мысль разрешить»,
но мысль не холодную, не рациональную, а сердечную. Задумчивые,
«усомнившиеся» люди были особенно близки автору потребностью
«обнаженным сердцем» почувствовать истину.
Спасителей и преобразователей мы видим в рассказах и повестях
20-х и 30-х годов. В их роли выступают и Чагатаев в повести «Джан»,
и «песчаная учительница» Мария Никифоровна. Им не удается спасти
народ пустыни, но сами они становятся мудрее, постигая его трагедию,
столкнувшись с неумолимостью законов жизни и невозможностью «повернуть» их по-своему.
Инженеры – герои многих произведений А. Платонова. Они вынашивают грандиозные планы то по созданию «общепролетарского
дома», то по возрождению погребенного под землей чудесного моря.
Прушевский («Котлован»), Вермо («Ювенильное море») показаны
писателем увлеченными идеей, но в финале автор подводит их к пониманию своих неудач, ощущению глубокого стыда, даже к мыслям
о самоубийстве.
Совсем иные чувства владеют другой группой героев, которые тоже
считают себя преобразователями жизни, ее руководителями. Это «активисты» – Копенкин, Сафронов, Пашинцев, Чепурный. Все они «живут
ради энтузиазма», объясняя, что всем, «у кого в штанах лежит билет
партии», надо «беспрерывно заботиться об энтузиазме труда в теле».
Не столько мысль, сколько тело отдают они служению идее, себя
и массу бросая в «рассол социализма». Ни свои, ни книжные знания
не отягощают этих людей. С гордостью Чепурный заявляет, что сроду
Маркса не читал, лишь на митингах слышал, да и «не нужно читать».
Произведения Платонова независимо от тематики тревожили душу
и вызывали сомнения в разумности устройства жизни. Он писал о машинистах и жителях пустыни, о юных девушках, стариках и детях.
219
Дети в его книгах – всегда символы будущего. Часто писатель их
изображал «маленькими старичками», произносящими не по возрасту
серьезные речи.
Исследователи, определяя наиболее близких А. Платонову писателей
XX века, называют Сент-Экзюпери. Их роднит лирическое отношение
к общей «земле людей», понимание жизни как долга и умение посмотреть на нее глазами ребенка.
Проза А. Платонова органически связана с традициями прошлого.
В то же время глубокое постижение народной души, характеры странствующих и взыскующих правды героев делают его провозвестником
новаторских путей в литературе XX века.
Литература
Алейников О. Андрей Платонов и его роман «Чевенгур». – Воронеж, 2013.
Андрей Платонов: Воспоминания современников. Материалы к биографии. –
М., 1994.
Андрей Платонов: Мир творчества. – М., 1994.
Андрей Платонович Платонов. Жизнь и творчество. Библиографический ука-
затель. – М., 2001.
Варламов А. Андрей Платонов. – М., 2013.
Возвращаясь к Платонову: вопросы рецепции. – СПб., 2013.
Геллер М. Андрей Платонов в поисках счастья. – М., 1999.
Голованов В. К развалинам Чевенгура // Знамя. – 2001. – № 7. – С. 169-184.
Дмитровская М. Язык и миросозерцание А. Платонова : автореферат докт. дис-
сертации. – М., 1999.
Из архивных материалов. Платонов А. «Жить ласково здесь невозможно» //
Октябрь. – 1999. – № 2. – C. 119–153.
Корниенко Н. История текста и биография А. П. Платонова (1926–1946). – М.,
1993.
Корниенко Н. Сочинения и жизнь Мастера // Платонов А. Избранное. – М.,
1999. – С. 567–588.
Ласунский О. Житель родного города: Воронежские годы Андрея Платонова,
1899–1926. – Воронеж, 1999.
Поддубцев Р. Андрей Платонов и его критики. – М., 2016.
Поэтика Андрея Платонова: сборник статей. – Белград, 2013.
Свительский В. Андрей Платонов вчера и сегодня : статьи о писателе. – Воронеж,
1998.
Смирнова В. Связь души и тела в стилистике А. Платонова // Русская речь. –
2016. – № 1. – С. 25–29.
Сокровенный человек: (А. Платонов): Рек. Библиографический указатель. –
М., 1993.
«Страна философов» Андрея Платонова. Проблемы творчества. Вып. 4.
Юбилейный. – М., 2000.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]