Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
закрыть глаза и видеть то, что «положено», как это делали литературоведы, рассуждающие о причинах отказа от сатирического изображения
жизни: «В связи с исчезновением последнего антагонистического класса
(кулака) среди простых людей упрочилось чувство хозяина жизни…
пышным цветом расцвела лирическая комедия» (Л. Ершов, 1977 год).
Значительный перерыв в развитии сатиры кончился в 60–70-х годах
как бы естественным продолжением художественных поисков писателей
20-х – начала 30-х годов.
Талант В. Шукшина (1929–1974) проявился и в сочетании с актерской, режиссерской и писательской деятельностью, и в обращении
к самым разным литературным жанрам (рассказы, пьесы, роман, сказки,
статьи). Мягкий юмор ранних его рассказов сменяется едкой иронией.
Над чем смеялся В. Шукшин? Прежде всего над покорностью, душевной
леностью, тупой претенциозностью. Ему противен распоясавшийся
обыватель. В. Шукшин явно идет от фольклорной традиции, от скоморошества, разыгрывания. С фольклором связан и образ дурака, который
вовсе не дурак, и даже не прикидывается таковым, а рядом появляется
тоже фольклорный по происхождению тип гада. Г. Белая в своей работе
о В. Шукшине возражает критику Л. Аннинскому, увидевшему в позиции писателя стремление к примирению противоречий. Если и дальше
пользоваться фольклорным значением образов, то гад для писателя остается гадом и никаких симпатий и даже сожаления не вызывает. Сатира
В. Шукшина не проповедует терпимость, а звучит как тревожный крик,
призывающий к нравственной активности.
Ф. Искандер (1929–2016) к созданию сатирических произведений
обратился в те же годы, что и В. Шукшин. В его творчестве лирика тоже
сосуществует с сатирой и источником юмора является фольклор, только
не русский, а абхазский.
Ф. Искандера заметили и оценили после публикации в 1966 году
«Созвездия Козлотура». Глазами молодого, как будто наивного журналиста увидена и описана кампания по разведению и пропаганде животных, полученных от скрещения обыкновенной козы с диким туром.
Подчеркнутая неопытность журналиста усиливает иронию при подробном изложении всех этапов внедрения необычного эксперимента –
от почина и первых откликов читателей до массовых переименований
в честь новой породы, парадных отчетов и международного резонанса.
Свое обращение к сатире Ф. Искандер воспринимал как результат
оскорбления любви «к людям ли, к родине, может быть, к человечеству
291
в целом». Он никогда не стремился к роли юмориста-развлекателя.
В рассказе «Начало» он дал образную характеристику юмора: «Надо
дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться,
что и там никого нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставленный этим обратным путешествием, и будет настоящим юмором».
Именно мир животных в значительной степени помог писателю
воплотить в художественной форме свою позицию. Политическая
сказка-притча «Кролики и удавы» раскрывает многоступенчатую иерархическую подчиненность в обществе, где личная независимость
подавляется на всех уровнях. Удавы, пожирающие кроликов, и кролики, казалось бы для того и созданные, чтобы ими питались, – это
лишь одна из сюжетных линий сказки. Не менее значимо изображение самого кроличьего мира, в котором из общей массы выделяются Задумавшийся кролик. Допущенные к Столу, Стремящиеся стать
Допущенными. Современному читателю, пожалуй, не так уж важно
выяснение конкретных прототипов. Не требуется особых усилий, чтобы
в Великом Питоне, который одновременно и Отец родной, узнать бывшего диктатора страны или в изображении Первого Поэта, создателя
«Вариаций на тему Бури», угадать намеки на М. Горького. Сам характер
изображения персонажей и обстоятельств (казни за малейшее неподчинение, готовность отказаться от свободы за те или иные блага) обращен не столько в прошлое, сколько в настоящее (сказка создавалась
в 70-е годы) и, очевидно, в будущее, поскольку и на сегодняшний день
злободневность многих ситуаций очевидна.
Юмористические эпизоды и интонации в книгах Искандера
(«Колчерукий», 1967; «Сандро из Чегема», 1973, 1988 и др.), с одной
стороны, позволяют читателю расслабиться, в смехе преодолеть чувство
угнетенности, подавленности. Даже сцена на кладбище в «Колчеруком»
сопряжена с розыгрышем. С другой стороны, писатель подталкивает
читателя к ощущению того, что изображенное может напрямую относиться к нему. С грустной иронией говорил Искандер в интервью
1994 года («Столица», № 5) о вредной привычке сограждан снимать
с себя ответственность за то, как сегодня складывается жизнь в стране:
«Наша история приучила нас думать, что при ином строе или ином
правительстве жизнь будет легче».
292
Литература
Андраша М. Ave, Аверченко // Аверченко А. Хлопотливая нация. – М., 1991. –
С. 5–18.
Апухтина В. О сатире В. Шукшина // Творчество В. М. Шукшина: Метод.
Поэтика. Стиль. – Барнаул, 1997. – С 28–37.
Белая Г. Парадоксы и открытия Василия Шукшина // Белая Г. Художественный
мир современной прозы. – М., 1984. – С. 93–117.
Вулис А. Алхимия поиска // Конец здравого смысла: Русская авантюрная сати-
ра. – Ташкент, 1993.
Галанов Б. Смех И. Ильфа и Е. Петрова // Ильф И. Петров Е. Собр. соч. в 5 т. –
М., 1994. – Т. 1. – С. 5–21.
Гапоненков А. Поэтика сатирического в «Дъявопиаде» М. А. Булгакова //
Филологические этюды. – Саратов, 1998. – Вып. 1. – С. 98–101.
Голубков С. Мир сатирического произведения : учебное пособие по спецкур-
су. – Самара, 1991.
Жолковский А. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия. – М., 1999.
Иванов А. Как стеклышко: Венедикт Ерофеев вблизи и издали // Знамя. – 1998. –
№ 10. – С. 170–177.
Иванова Н. Смех против страха, или Фазиль Искандер. – М., 1990.
Искандер Ф. «Нашей литературе недостает сильного этического стержня…»:
Беседа Евгения Фрипмана с Фазилем Искандером //Литературное обозрение. – 1999. – № 2. – С. 1(Х)–103.
Кройчик Л. Повесть В. Аксенова «Затоваренная бочкотара»: Реальность абсурда
или абсурд реальности // Литература «Третьей волны». – Самара, 1997. –
С. 215–227.
Нехорошев М. Веллер и Довлатов: Битва героев и призраков // Нева. – 1996. –
№ 8. – С. 183–191.
Никоненко С. Время и личность Аркадия Аверченко // Собрание сочинений:
В 6 т. – М., 1999. – Т. 1. – С. 3–16.
Одесский М. Миры И. А. Ильфа и Е. П. Петрова: очерки вербализованной по-
вседневности. – М., 2015.
Олейник В. О некоторых особенностях стиля прозы М. Веллера // Язык и стиль
художественного произведения. – Курган, 1998. – С. 40–42.
Саморукова И. Метафизика анекдота в творчестве В. Войновича // Литература
«Третьей волны». – Самара, 1997. – С. 132–138.
Сарнов Б. Развивая традиции Прокруста: Михаил Зощенко и его редакторы //
Вопросы литературы. – 1994. – № 2. – С. 45–91.
Сатира и юмор первой половины XX века. – М., 2012.
Сухих И. Период ремонта гильотины//Нева. – 1989. – № 3. – С. 178–182.
Так говорили Ильф и Петров. – Ростов-на-Дону, 2016.
Творчество Михаила Зощенко: новые материалы и исследования.
Библиография. – СПб., 2015.
Томашевский Ю. Судьба Михаила Зощенко // Зощенко М. Собр. соч. в 5 т. – М.,
1994. – Т. 1. – С. 9–18.
Цыганкова Е. Лица и маски //Смена. – 1993. – № 9. – С. 20–27.
Шевель Е. Философская сказка Фазиля Искандера «Кролики и удавы». Поэтика
жанра. – Пятигорск, 2015.
293
ГЛАВА 7. АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРОЗА
Автобиографизм как принцип и автобиографические произведения как литературный жанр. М. Горький «Детство», «В людях». Реконструкция детского
образа мира. А. Белый «Котик Летаев». Книги, раскрывающие процесс рождения
писателя: М. Пришвин «Кащеева цепь»; И. Бунин «Жизнь Арсеньева»; В. Набоков
«Другие берега». Воссоздание образа России. Автобиографические произведения
советских прозаиков В. Катаева, Л. Пантелеева, А. Гайдара, К. Паустовского.
Главная книга В. Астафьева «Последний поклон». Новое решение проблемы «отцов
и детей» в книгах Д. Самойлова, В. Амлинского, Ю. Нагибина.
Русская автобиографическая проза XX века связана с традициями
отечественной литературы прошлого, в первую очередь с художественным опытом Л. Толстого и С. Аксакова. Как бы ни был близок автор
к своему герою, но, по наблюдениям Н. Рубакина, «описывая самого
себя, свою жизнь, поступки, мысли, переживания, он на деле описывает уже чужого человека». Л. Гинзбург тоже акцентировала внимание
на нетождественности автора и героя даже в самых автобиографических
романах, поскольку «герой воспринимается как принадлежащий другой,
художественно отраженной действительности».
К изображению детства писатели подходят с разными творческими
задачами. В одних произведениях главным оказывается сам феномен
детства, детского мировосприятия; в других детство рассматривалось
как самое счастливое время; в третьих – как стартовый жизненный этап.
В первые десятилетия XX века можно выделить две тенденции в изображении детства. Одна нашла отражение в автобиографических повестях М. Горького, другая – в повести А. Белого «Котик Летаев».
В повестях М. Горького «Детство» (1913) и «В людях» (1915) прослеживается формирование личности, становление характера в детские и отроческие годы. На материале собственной жизни писатель создал образ
героя своего времени и вместе с тем народный характер. Обусловливается
это тем, что судьба Алеши Пешкова и его мировоззрение оказались неразрывно связаны с жизнью людей труда. О трилогии М. Горького написано
достаточно много. Выяснено ее место в ряду великих автобиографий
прошлого. Алешу Пешкова исследователи сопоставляли с толстовским
Николенькой Иртеньевым, строили свою концепцию на противопоставлении «светлого детства» дворянских мальчиков и безрадостных,
недетских воспоминаний тех, кому, как и М. Горькому, пришлось рано
столкнуться со «свинцовыми мерзостями жизни».
294
Горький провел своего героя через заблуждения и противоречия,
надежды и иллюзии к осознанию связи с людьми, он пользовался преимущественно «материалом автобиографическим, но ставил себя в позицию свидетеля событий, избегая выдвигаться как сила действующая,
дабы не мешать самому себе, рассказчику о жизни».
Писатель, переоценивая собственный путь, проверял силу духа и выдержку героя. Уже в детстве Алеша не раз был «близок к отчаянию»,
но сопротивлялся ему; сталкиваясь с жестокостью, он ощущал в себе
внутреннее сопротивление: «не терплю грязи… не хочу терпеть злое».
И этот мотив протеста, готовность к озорству стали определяющими
в духовном развитии героя. «Я плохо приспособлен к терпению», – признавался он себе. Зачастую испытывал «вспышки ненависти к упрямо
терпеливым людям». Вмести с тем М. Горький показал, насколько трудно молодому человеку самоопределиться, как «тянет его во все стороны».
Для горьковского героя книги – источник знаний о жизни, но книжное знание ограничено: Алексею Пешкову книги сначала помогли «спастись», «сделали неуязвимым для многого», однако скоро стал ясен разрыв
между книгой и жизнью. В духовном развитии героя крайне существенно
приобщение его к труду. Навсегда остался в памяти Алеши Пешкова день,
когда он «впервые почувствовал героическую поэзию труда». Конечно, он
испытывал не только радость труда, но и каторгу принудительной работы,
тем знаменательней его способность увидеть в труде поэзию.
Герой М. Горького хотел разобраться в себе, задавался вопросом: «Как
жить иначе, куда идти?» Писатель правдиво показал процесс его взросления, но оставил своего героя, не дождавшись его зрелости. Ему важен
был не итог, а тенденция развития характера. Вскоре после автобиографических повестей М. Горький написал цикл рассказов «По Руси», где
центральный персонаж тот же. Он повзрослел, ему уже около двадцати.
В процессе активного наблюдения он постигает жизнь, себя, людей.
«Котик Летаев» А. Белого написан в 1915–1916 годах, отдельное издание появилось в 1922 году. А. Белый, опираясь на антропософские идеи
Р. Штайнера, попытался представить не только младенческий возраст
героя, но и «дотелесную» жизнь: «Самосознание, как младенец во мне,
широко открыло глаза и сломало все – до первой вспышки сознания;
сломан лед: слов, понятий и смыслов; многообразие рассудочных истин
проросло и охватило ритмами; архитектоника ритмов осмыслилась и
отряхнула былые мне смыслы, как мертвые листья; смысл есть жизнь:
моя жизнь». По Р. Штайнеру, человек в детстве более всего ощущает
295
свою связь с космосом. Память о детстве раскрывается в подсознании.
А. Белый реконструировал детский образ мира, лабиринт, в котором находился маленький Котик Летаев, сопровождая его взглядом взрослого
Бориса Николаевича Бугаева (так звали А. Белого).
К реконструкции детских ощущений и представлений обратился
в 30-е годы М. Зощенко. В повести «Возвращенная молодость» он прошел со своим героем обратный путь – от тридцати лет до младенчества.
Опыт А. Белого развит и в «Других берегах» В. Набокова. Особый интерес представляют книги, где в герое (в раннем ли детстве или чуть
позже) подчеркивалось творческое начало, – прослеживается путь
рождения писателя. К ним относятся произведения М. Пришвина,
И. Бунина и В. Набокова.
М. Пришвин возвращался к «Кащеевой цепи» много раз, работал
над книгой почти до самой смерти. Первая ее часть была завершена
в 1923 году, вторая – в 1954-м. В записях 1953 года писатель подтвердил свою внутреннюю связь с юным Алпатовым, свой изначальный
патриотизм: «И понял я, что „Кащеева цепь“ есть песня мальчика
о своей родине». М. Пришвин в «Кащеевой цепи» раскрывал сам процесс создания автобиографического произведения. Роман писался
как воспоминание, но переживания детства и юности переданы так,
будто все прожито набело, без «поправок»: «Вот если бы знать в свои
ранние годы, когда встретишься с первой волной своей судьбы, что
та же волна еще придет, тогда совсем бы иначе с ней расставался».
Проживший жизнь человек мог оценить неопытность молодости и соотнести свою – автора «Кащеевой цепи» – точку зрения с воспоминаниями «маленького поэта Курымушки» и взглядом «обыкновенного
натурального человека». «Теперь я чувствую, что мало мог тогда разобраться в себе», – резюмирует писатель. Но именно в ранней юности,
почти в детстве, осознано им первое влечение к художеству. И все
последующие мучения над вопросом «кем быть?» ведут к постижению сущности искусства. Робость души, ее блуждания, состояние
неясности и неопределенности продолжаются до тех пор, пока писатель «вдруг не найдет и не узнает свою прекрасную родину в самом
обыкновенном лице или вещи». Строя произведение на личных воспоминаниях, М. Пришвин обосновывал право писать о себе и одновременно чувствовал себя и первым своим читателем, оценивающим
то, что написано. Цепочка вокруг своего «я» казалась ничуть не слабее
великой «Кащеевой цепи» в мире внешнем. Именно в писании пытался
296
Пришвин увидеть оправдание своей жизни: «Мне очень хочется, чтобы
моя биография показала бы: я жил, как писал, и писал, как жил… таю
про себя мысль о том, что в художественном произведении есть какоето настоящее творческое поведение. И уже самое мое тайное – это
что я кое-что в этом понимаю». М. Пришвин определял творческое
поведение как «усилие в поисках своего места в общем человеческом
деле и как долг в этом общем деле оставаться самим собой».
И. Бунин и В. Набоков Дом-Россию потеряли навсегда, покинув
родину после Октябрьской революции. Как бы ни проклинали они
большевистскую власть и новое государство, Россия оставалась в сердце
до конца дней, а в автобиографических произведениях осуществилось
своеобразное возвращение в родные места.
«Жизнь Арсеньева» (1927–1933) не о том, как стал писателем Иван
Алексеевич Бунин, а о рождении творческой личности в Алексее
Арсеньеве на благодатной среднерусской почве. Чувственное восприятие жизни в основе всех его впечатлений («…Эту меловую синеву, сквозящую в ветвях и листве, я и умирая вспомню»). Детские впечатления
осознаются писателем как самые важные, а потому сохраненные с далекой поры и воспроизведенные так зримо живущими в том «глухом
и милом краю <…> где так мирно и одиноко цвело мое никому в мире
не нужное младенчество, детство…» Именно детство помогает установить связь прошлого с настоящим: «Какие далекие дни! Я теперь уже
с усилием чувствую их своими собственными при всей той близости
их мне, с которой я все думаю о них за этими записями и все зачем-то
пытаюсь воскресить чей-то далекий юный образ».
Интуитивно И. Бунин и его герой отталкивались от социальных
проблем: «Я написал и напечатал два рассказа, но в них все фальшиво
и неприятно: один о голодающих мужиках, которых я не видел и, в сущности, не жалею, другой на пошлую тему о помещичьем разорении
и тоже с выдумкой, между тем как мне хотелось написать про громадный
серебристый тополь». Героя отталкивает не просто социальный аспект,
а фальшь; не имеющий жизненного опыта молодой писатель готов лишь
к восприятию поэтичности мира.
Общая для эмигрантов тоска по России в «Жизни Арсеньева» переключалась автором в тональность не столько грустную, тягостную,
сколько жизнеутверждающую. Как позднее и у В. Набокова, в «Жизни
Арсеньева» передано ощущение кровной связи с родиной. Она еще сильнее подчеркнута в отъединенности героя и от собратьев по профессии,
297
и вообще от людей: «Я испытал чувство своей страшной отделенности
от всего окружающего, удивление, непонимание, – что это такое все
то, что передо мной, и зачем, почему я среди всего этого?» От любых
впечатлений – поэтических, любовных, родственных – автобиографический герой неизменно возвращался к постижению своего призвания:
«Спрашивал себя: все-таки что же такое моя жизнь в этом непонятном,
вечном и огромном мире… и видел, что жизнь (моя и всякая) есть смена
дней и ночей, дня и отдыха, встреч и бесед, удовольствий и неприятностей, иногда называемых событиями… а еще – нечто такое, в чем как
будто и заключается некая суть ее, некий смысл и цель, что-то главное, чего уж никак нельзя уловить и выразить». Хотя рассказана только
юность Арсеньева, но, как замечает О. Бердникова, «перед читателем
романа предстает действительно вся жизнь его героя». Полувековая дистанция между героем и автором-повествователем проявляется в сочетании юной непосредственности и свежести восприятия мира со зрелыми
раздумьями о жизни человека, о радости и трагизме его существования.
«Другие берега» Набокова (1954) возвращали потерянный рай детства.
В. Набоков возвращал себе Россию и себя в Россию. Книга кончалась
отплытием в Америку, но «другой», далекий берег был навсегда приближен, запечатлен. Сбывалось обещание автобиографического героя
«Дара» – вернуться в Россию строчками своих книг. Чтобы «пробиться
в свою вечность», писатель обратился к изучению младенчества: «Я вижу
пробуждение самосознания, как череду вспышек с уменьшающимися
промежутками. Глядя туда со страшно далекой, почти необитаемой гряды
времени, я вижу себя в тот день восторженно празднующим зарождение
чувственной жизни». Именно чувственное восприятие и позволило писателю воссоздать Россию, родные места, не только умом, но кровью осознать эту связь: «Я с праздничной ясностью восстанавливаю родной, как
собственное кровообращение, путь из нашей Выры в село Рождествено».
Если Россия в детские и юношеские годы героя И. Бунина – источник его писательского дара, то в книге В. Набокова вечная связь
с ней осуществлена памятью художника. Третья редакция произведения
создана в 1966 году под названием «Speak Memory» – «Память, говори».
В автобиографических произведениях советской литературы писатели чаще всего изображали героев, приобщающихся к политическим событиям, к участию в жизни нового государства. Так, проходил трудную
жизненную школу в детстве вовлеченный в борьбу белых и красных герой
«Школы» (1930) А. Гайдара; сначала свидетелем, а затем и участником
298
революционных событий становился герой повести В. Катаева «Белеет
парус одинокий» (1936); спасенным от беспризорщины оказывался герой «Леньки Пантелеева». Судьба книг, написанных в 20–30-е годы, часто имела продолжение. Так, В. Катаев после «Паруса» написал «Хуторок
в степи» (1956), «Катакомбы» (1961, 1983). Повзрослевшие герои утратили непосредственность, стали сознательными участниками событий
и носителями революционной идеологии. А Пантелеев через много
лет сопоставил написанное в повести о Леньке со своей подлинной
биографией: «Мои приключения и злоключения были куда сложнее,
интереснее выдуманных злоключений „Леньки Пантелеева“ – тем,
что тут была внутренняя борьба и мне удалось выйти из нее победителем», но… «правда в те времена не котировалась. Жизненный материал
я типизировал, а точнее, схематизировал». По оценке самого писателя,
в изображении детства его героя «кое-что сокращено, умалено, кое-что
преувеличено, кое-что затушевано, а кое о чем не сказано вовсе».
Естественно, что в критике поддерживались в первую очередь книги, подобные книгам В. Катаева, – за ясность мысли, за возможность
использовать произведение в процессе воспитания верности революционным идеям. В том же ряду воспринималась и книга В. Смирнова
«Открытие мира» (1947–1979). В монографии Н. Павловой «Образ детства – образ времени» (М., 1990), посвященной книгам о детстве, повести В. Катаева и В. Смирнова оценены как одни из самых удачных:
«Юный герой с самого начала идет рука об руку со временем, с предстоящей, совершающейся или уже совершившейся революцией (как
Шурка Соколов в „Открытии мира“ В. Смирнова) или постепенно приходит к активным действиям вместе с осознанием величия и грозности
происходящего (как Петя и Гаврик)». Но и в советскую эпоху создавались книги, где детский мир, детские впечатления, игры, сохранили
свою ценность безотносительно к общественным событиям (например,
«Кондуит и Швамбрания» Л. Кассиля, 1928–1931, 1955).
В послевоенный период была написана автобиографическая
«Повесть о жизни» К. Паустовского (1955–1963). После романтических
повестей 30-х годов К. Паустовский обратился к рассказу о себе, своей
юности. «Для всех книг, в особенности для книг автобиографических, –
писал он, – есть одно святое правило – их следует писать только до тех
пор, пока автор может говорить правду.
По существу творчество каждого писателя есть вместе с тем его
автобиография, в той или иной мере преображенная воображением.
299
Отличие «Повести» Паустовского от соцреалистических произведений подчеркнул английский исследователь Питер Генри: «В условиях
„холодной войны“ мы не ожидали увидеть рассказы о человеческой
любви, об уважении к женщине не как к товарищу в борьбе за победу
социализма, а как к „гению чистой красоты“». К. Паустовскому удалось
раскрыть внутренний мир героя, показать его значимость независимо
от того, какую пользу он приносит обществу.
На воспоминаниях о детстве построены некоторые книги
О. Берггольц и В. Астафьева. Объединяет их предельная искренность
авторов, исповедальность. В повестях Астафьева 1960–1970-х годов
главным героем являлся мальчик, подросток. Это относится и к Ильке
из «Перевала», и к Толе Мазову из «Кражи», к Витьке из «Последнего
поклона», к Мальчику из «Оды русскому огороду». Общее у названных
героев – их раннее сиротство, столкновение с материальными трудностями в детстве, повышенная ранимость и исключительная отзывчивость на все доброе и прекрасное.
Главное в самоанализе героя «Последнего поклона» (1960–1989) –
понимание того, что дали ему и чем были для него родные и близкие
люди, живущие, казалось бы, в сфере сугубо практических повседневных
забот и интересов. В построении повести важна не биографическая последовательность, а принцип выделения первых открытий мира, первых
проверок силы, смелости, первых оценок старших людей. «Лежал, думал, пытался постигнуть человеческую жизнь, но у меня ничего не получалось. Впоследствии я убедился, что жизнь постигнуть даже взрослым
людям не всегда удается»; «…но ничего этого я пока еще не ведаю, пока
я свободен и радостен, как благополучно перезимовавший воробей».
В «Оде русскому огороду» при изображении Мальчика чувствовалась
авторская ирония («не мог знать, как ни тужился»). И не пафос утверждения («никогда не забуду», «потом пойму»), а горькую усмешку замечал читатель в отношении взрослого к неведению детства: «Наивный
мальчик! Если б все в мире делалось по воле детей, не ведающих зла».
В поступках Мальчика теперь больше внимания обращается на то, что
хотелось бы забыть, да не удается, что пятном лежит на совести и никак
не украшает биографию. «Память моя, ты всегда была моей палочкойвыручалочкой. Так сотвори еще раз чудо – сними с души тревогу, тупой
гнет усталости… И воскреси, – слышишь! – воскреси во мне Мальчика,
дай успокоиться и очиститься возле него». Путь героя – через муки,
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]