Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
страдания, понимание своего долга перед старшим поколением к осознанию ответственности за себя и свое поколение.
Одна из тем автобиографической прозы последнего десятилетия
связана с раскрытием непростых отношений между отцами и детьми.
Раньше проблема «отцов и детей» рассматривалась лишь в плане идейного воспитания, эстафеты, которую передавали взрослые
своим сыновьям и дочерям. Новый подход к проблеме организует
повествование трех книг «об отцах»: «Сны об отце» Д. Самойлова
(опубликованы отрывки в «Дружбе народов», 1993, № 10); «Оправдан
будет каждый час» В. Амлинского («Юность», 1986, № 10); «Встань
и иди» Ю. Нагибина («Юность», 1987, № 10). Главный герой в этих
книгах не ребенок, а отец, уже ушедший из жизни, но только теперь
по-настоящему понятый взрослым сыном.
В книге Д. Самойлова ясная, «детская» душа отца позволяет воссоздать детство: «Он и сам какой-то стороной своего существа всегда
принадлежал детству. Он не то чтобы любил детей, он, скорей, любил
детство, легко входил в него, как входят в детскую комнату, и там не переставал быть тем, чем был». «Сны» помогли увидеть, как происходило
не столько взросление, сколько «уход» сына: «Я уходил, во мне многое
оседало, отпадало, перемещалось… Он же оставался. Сны об уходе –
может быть, о моем уходе от него». Вспоминая, автор-повествователь
испытывал и жалость, и горечь, и тоску, и ощущение безвозвратности.
В книге В. Амлинского акцент сделан на памяти, на связи прошлого
с настоящим, ответственности настоящего перед прошлым. И этого
автора угнетала мысль о своем непонимании, неумении оценить отца
вовремя, при жизни, а не после того как их разделил «последний вечный водораздел».
Особенно остро тема вины сына перед отцом звучит в повести
Ю. Нагибина. Страницы, посвященные детству, пронизаны теплотой
и светом. Но в самых безмятежных эпизодах писатель пытается увидеть, как жил в людях страх, как всюду проникала ложь. Может быть,
и не было оснований для столь строгого суда над собой в последней
части повести. Отец и сын меняются местами. Сын помог вернувшемуся
после ссылки больному и беспомощному отцу. Тем самым взял на себя
ответственность за него, как бы стал его отцом: «Он был моим сыном,
и потому нет мне прощения. Сын предает отца – это закономерно, дети
всегда, рано или поздно, так или иначе, предают родителей. Но когда отец предает сына – нет ему прощения. Я предал своего старого,
301
больного, одинокого, умирающего сына». Суровый приговор вынесен
себе за отсутствие отзывчивости, тепла. Отцу требовалась не материальная помощь, а присутствие родного человека. «Он звал меня последним
зовом, а я не поднял обвисших парусов. И тогда, так и не дождавшись,
он ушел в то последнее далеко, откуда уже нет возврата».
Целый ряд автобиографических произведений не попал в данный обзор. Среди них и книги, написанные на родине (повести А. Воронского,
С. Маршака, М. Исаковского, О. Берггольц), и созданные в эмиграции
(И. Шмелев, М. Осоргин и др.).
Литература
Андрей Белый: автобиографизм и биографические практики. – М. ; СПб., 2015.
Бердникова О. Концепция творческой личности в прозе И. Бунина. – Автореф.
дисс. – Воронеж, 1992.
Бронская Л. Концепция личности в автобиографической прозе русского зарубе-
жья первой половины XX века (И. С. Шмелев, Б. К. Зайцев, М. А. Осоргин). –
Ставрополь, 2001.
Генри П. «Повесть о жизни» К. Паустовского в восприятии английских ученых //
Литературное обозрение. – 1992. – № 11/12. – С. 45–49.
Жизнь Александра Грина, рассказанная им самим и его современниками:
Автобиографическая проза. Воспоминания. – М., 2012.
Зарипова З. Место автобиографической прозы в мемуарной литературе //
Словесность. – Уфа. – 2001. – Вып.1. – С. 39–44.
Келдыш В. Автобиографический цикл 1910-х годов и его критики // М. Горький
и его эпоха: Исследования и материалы, вып.2. – М., 1989. – С. 160–180.
Пантелеев Л. Повесть «Ленька Пантелеев» и моя подлинная биография //
Нева. – 1994. – № 4. – С. 289-296.
Пискунов В. Сквозь огонь диссонанса // А. Белый. Собр. соч. в 2 т. – М., 1990. –
Т. 1. – С. 5–42.
Пискунов В. Чистый ритм мнемозины: О мемуарах и мемуаристах русского за-
рубежья // Литературное обозрение. – 1990. – № 10. – С. 21-31.
Приходъко В. «Колыбель качается над бездной», или Тайна Владимира
Набокова // Литература в школе. – 1991. – № 3. – С. 53–59.
302
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ.
ПРОЗА 1990-Х ГОДОВ. ЖАНРОВОЕ И СТИЛЕВОЕ МНОГООБРАЗИЕ
ГЛАВА 1. ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РЕАЛИСТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Внимание критики к современному литературному процессу. Специфика
нового реализма. Установка на подлинность. Многообразие жанровых модификаций. Обращение к фантастике (А. Ким). Современная литературная
сказка (Л. Петрушевская). Поиски героя времени (В. Маканин, А. Азольский,
О. Ермаков).
В создании литературы 90-х годов участвовали авторы разных поколений, различные по своему мировоззрению и таланту. По-разному они
решали задачу моделирования действительности (нашей современной
и, что значительно чаще, советской реальности). Моделировалось и сознание человека, выросшего в этой реальности и сросшегося с ней. Это
были задачи не социального плана. Писатели искали (и ищут) наиболее
адекватную замыслу жанровую и стилевую форму – ракурс и манеру
повествования, пути включения в текст вымысла и др.
Проза последнего десятилетия, как справедливо пишет А. Немзер,
скорее обусловлена современностью, чем прямо на современность направлена. Книги «лишь слегка касаются до разгоряченной плоти девяностых, но точно объясняют, откуда что пошло». Эти объяснения растворяются в ткани художественных произведений, а не высказываются
прямо, как в публицистике.
Попытаемся определить, как художественные поиски современных
писателей отражаются на жанровой модификации произведений; почему современный читатель предпочитает мемуары и в чем своеобразие автобиографической прозы; как фантастика включается в реалистический
текст, и какие жанры целиком строятся на вымышленном материале;
чем характеризуется современный «герои времени».
Ясно, что современную литературу нельзя отнести к какому-то одному
направлению или увидеть в ней воплощение одного художественного
метода. Критики предлагают различные термины, так или иначе ориентированные на реализм: традиционный реализм, неореализм, новый реализм. О реалистических принципах мы можем говорить, если в авторскую
задачу входит постижение закономерностей жизни и человеческих характеров. Современная реалистическая проза предполагает использование
303
любых приемов – смещение пространственных и временных пластов,
перевоплощение героев и др., но при всей активности поисков писателейреалистов в области формы эксперимент для них не является самоцелью.
Очевидно, к современным произведениям не применимо классическое определение «типические характеры в типических обстоятельствах». И обстоятельства и характеры могут быть любые. Важно
проникновение в их внутренний смысл, уловление сути отношений,
направленности сознания и его связи с подсознанием. Исходя из этих
положений, реалистами при всем различии их эстетических принципов можно назвать В. Маканина и Л. Петрушевскую, Г. Владимова
и Ф. Искандера, Т. Толстую и А. Кима.
Среди наиболее популярных у современного читателя жанров оказались мемуары и автобиографическая проза. Одна из причин связана
с усталостью читателя, как от всякого рода экспериментов, так и от обилия политизированной информации. В то же время он живо реагирует
на подлинные свидетельства – «человеческие документы». Читая произведение, он хочет не разгадывать извивы сюжета, а непосредственно
входить в чужие жизни и судьбы, находить в переживаниях других людей
созвучие своим чувствам.
Установкой на подлинность выделяются произведения, в которых
авторы делают предметом художественного исследования собственную
жизнь. Может оказаться и так, что самым значительным в этой жизни является болезнь и связанные с ней переживания (С. Гандлевский
«Трепанация черепа», А. Мелихов «Роман с простатитом»). Дело, конечно, не в интересе писателя к патологическим отклонениям и погружении в собственные несчастья и неприятности. Страдания тела
противостоят жизни духа. Чем более унижен герой болезнью, ставящей
его в затруднительное положение, тем настойчивее он пробивается
к тому, что составляет истинный смысл жизни.
Направленность художественных поисков писателей отражается уже
в обозначениях жанра произведений. Так в прозе 90-х представлены
самые разные варианты авторских определений романов: «мещанский»
(Б. Кенжеев «Иван Безуглов»), «рождественский» (Юз Алешковский
«Перстень в футляре»), «роман без сюжета» (С. Залыгин «Свобода выбора»), «роман дальнего следования» (А. Терц «Кошкин дом»), «роман-житие» (С. Василенко «Дурочка»), «роман-версия» (Г. Сапгир «Сингапур»).
Слово «роман» порой прямо включается в название. Автор как бы вводит читателя в свою лабораторию. В романе Мелихова важен, конечно,
304
не простатит как медицинское понятие, а духовная жизнь человека,
выбитого из колеи. В «Романе воспитания» Н. Горлановой и В. Букура
читатель становится сопричастным к сложному миру взаимоотношений,
в котором не только дети, а может быть, не столько дети воспитываются,
сколько серьезную жизненную школу проходят взрослые.
Иногда жанровый подзаголовок подчеркивает особенности материала и ориентирует читателя на доверие к нему (В. Всеволодов «Минлаг.
Документальная повесть») или подсказывает соответствующее тексту
настроение (Л. Петрушевская «Приключения утюга и сапога. Сказочная
повесть»; А. Варламов «Дом в деревне. Повесть сердца»). Порой автор
в жанровом подзаголовке как бы отказывается от определенности и подчеркивает свою несвязанность ни сюжетом, ни какими-либо другими
«установками» (И. Поволоцкая «Разновразие. Собранье пестрых глав»).
В литературе 90-х мы наблюдаем развитие традиций писателей «серебряного века», прозаиков 20-х годов. Трагическое мироощущение
писателей конца XX века соотносится с творчеством символистов, их
восприятием катастрофичности бытия в глобальных масштабах и применительно к жизни конкретного человека. Удивительно современным
оказался Андрей Платонов с его умением использовать и подчеркнуто
наивную позицию и особые, «сдвинутые» с привычного места детали
для высвечивания абсурдности новой жизни. Не раз при оценке современных писателей (например, Татьяны Толстой) возникали ассоциации
с произведениями В. Набокова, его способностью оживлять подробности, мелочи, втягивать читателя в литературную «игру».
В прозе 90-х годов характерно широкое обращение к фантастике.
Реальность и вымысел в произведениях не просто соседствуют, а переплетаются, сращиваются. Фантастические перевоплощения постоянно
использует в своих произведениях А. Ким. В повести «Стена. Повесть
невидимок» («Новый мир», 1998, № 10) герои выясняют отношения,
спорят, ссорятся, обманывают друг друга. Но это происходит после их смерти. Такой прием использовал в разоблачительных целях
Достоевский в рассказе «Бобок». У А. Кима парадоксально открываются вполне живые чувства ушедших из земного мира людей. Важна
не невероятность происходящего, а открывшаяся читателю и самим
участникам диалога большая любовь, которая отходила на задний план
в реальном существовании персонажей.
В современной прозе возродился жанр литературной сказки
(Л. Петрушевская, В. Войнович). В сказках читатель погружается в мир
305
вымысла, не рассчитанный на доверие, но предлагающий игру и вызывающий на размышление. Так, Петрушевская, используя иронию,
разного рода метаморфозы и перевертыши, показывает направленность
желаний и интеллектуальный уровень «человека массы». Например,
претензии на значительность поступков высмеиваются и способом их
выражения, и самим выбором объекта. В сказке «Паровоз и лопата»
любящая лопата мысленно советует паровозу «наплевать на все и идти
к своей цели». В высказываниях персонажей проявляется обывательское
стремление к обобщениям и усреднению: «ведь широко известно, что
в балет и на сцену принимают знакомых». Привычка к манипулированию
лозунгами, общими фразами, чужими мыслями проявляется в языке
королей и комаров, волшебников и пауков, чайников и улиток: «Дети –
это единственное, ради чего стоит жить»; «Молодым везде у нас дорога».
Привычные фразы не проскальзывают незамеченными, они включены
в необычный контекст, обсуждаются в компании свиньи и барана.
Для автора работа над «сказочным» материалом – особая творческая
лаборатория, которая позволяет воссоздавать человеческие отношения,
имитируя их независимость от авторского и читательского сопереживания. В мире литературной сказки в отличие от реальности сложности
временны и нестрашны: «Все кончилось прекрасно, как вы поняли»;
«Однако все остались живы, что и требовалось».
Фантастика не только дает автору многие возможности при изображении внутреннего мира человека, она по-своему проверяет характер отношений писателя с миром. Трагические интонации рассказов
Петрушевской исчезают в ее сказках, автор обретает удивительную легкость и раскованность, хотя читатель в смешных и нелепых ситуациях
узнает вполне реальные картины из жизни современных людей.
В отзывах о рассказах Татьяны Толстой постоянна мысль о волшебном мире сказки; для автора критерием оценки взрослого человека
служит его верность детству. Толстую называют волшебницей за умение
сделать ощутимо живым и ярким мир окружающих вещей. Но волшебница она не добрая, потому что не обещает читателям хороших концов,
утешительных развязок.
В современной критике стало едва ли не общим местом утверждение, что в современной литературе нет героя, центральные персонажи
произведений – люди неудачной судьбы, проигравшие жизнь, не нашедшие себя. Объясняется это отчасти реакцией на героев-победителей
советской литературы. Думается, однако, что при решении вопроса
306
о герое вряд ли можно рассматривать литературу в целом. Заслуживают
внимания и сами персонажи-неудачники.
Среди писателей, вызвавших особый интерес и критиков и читателей
90-х годов – Владимир Маканин. В его романе «Андеграунд или герой нашего времени» (1998) – продолжается и чем-то завершается галерея героев
ранних книг писателя – человек убегающий, отставший, человек свиты,
антилидер. В начале 90-х появились Ключарев и Алимушкин. Один – всегда активный, человек действия. Другой – пассивный, но внимательный
наблюдатель. Петрович из «Андеграунда» – один из тех, для кого домом
стала общага, по воле автора герой утратил имя, стал просто Петровичем
и тем самым «своим», «представителем». Однако, лишив персонажа имени, писатель дал ему возможность сохранить лицо, индивидуальность,
способность сопротивляться тому, что не принимает душа.
Символично не только место обитания главного героя романа,
его бездомность, но и работа сторожем, невозможность творчества.
Петрович не обвиняет кого-то в своем неустройстве, не копит в себе
зло, – он стремится все понять.
Читатель встречается на страницах книги и с людьми вполне благополучными при советской власти, но значительно «пооблинявшими»
после ее падения. Есть среди персонажей Маканина лихо приспособившиеся к новым условиям: им нужны лишь материальные блага и совсем
не важно, за счет чего и кого они достаются. Постоянно преследуют
главного героя мысли о судьбе его брата-художника, в прошлом талантливого человека, ставшего душевнобольным. И опять-таки автору
«Андеграунда» важен не реальный жизненный случай (возможность
и такого страшного поворота). Маканин осмысливает воздействие системы, необратимые последствия «лечения» таланта.
На взгляд стороннего наблюдателя жизненный статус Петровича
определил основной круг его общения: серая масса постояльцев общежития, бездуховных, пьющих, не требовательных в интимных отношениях, озабоченных лишь тем, как прожить. Однако, став жильцом
общаги, Петрович смотрит не со стороны, и восприятие читателя существенно меняется. Маканин дал в своем романе замечательный срез
общества. Отказавшись от социально-политических характеристик, он
значительно углубил анализ человеческих взаимоотношений.
Роман многопланов. Маканин пишет, казалось бы, о недавнем,
но прошлом, а читается книга как очень современная, помогающая
осмыслить, что с нами происходит.
307
Среди писателей, активно вошедших в современную литературу, – А. Азольский, автор «Войны на море», «Розысков абсолюта»,
«Женитьбы по-балтийски», «Клетки». Н. Елисеев в обстоятельной
статье («Новый мир», 1997, № 8) определяет и особенности героев
писателя, и притчевую мораль произведений (не подличай, не лги,
не «стучи», не бойся). Любимый герой писателя – человек жизнестойкий, удачливый, деловой, он не бунтует, но и не чувствует себя
лишним, всегда выходит с честью из столкновений с КГБ. А столкновения эти в том времени, о котором пишет А. Азольский, обязательны.
Видимо, можно согласиться и с возникшим у Н. Елисеева сопоставлением: Иван Баринов и Остап Бендер.
Писатель, вглядываясь в своих героев, ищет то состояние их души,
когда долг и свобода не входят в противоречие. Знание жизни и отсутствие иллюзий сочетается у Азольского с внутренней верой в победу
добра. Одних читателей увлечет авантюризм героя «Клетки», другие его
не воспримут, но общий пафос неприятия жизни в клетке безусловен.
«Транссибирская пастораль» и «Единорог» Олега Ермакова – части большой книги «Свирель вселенной». Писатель объединил роман
воспитания и роман-путешествие. Сюжет строится как приобщение
молодого героя к природе и постижение им жизни «других» людей.
Его путь – от идеи к идее, от человека к человеку. При чтении первой
части книги казалось, что Ермаков приведет Даниила Меньшикова
в Афганистан – место действия главных его произведений («Афганские
рассказы», «Знак зверя») и болевую точку современности. Однако
писатель поступил иначе: призванный в армию герой становится дезертиром. Он готов подчиняться, но душа не приемлет унижения. Его
гонит не страх, а чувство неприятия, отвращения, нормальные чувства
нормального человека, оказавшегося «по ту сторону закона и общества». Эпизоды побега в романе «Единорог» (вторая часть трилогии)
воспринимаются как эпизоды взросления, узнавания себя и людей.
Когда Даниил узнает историю приютившей его бабы Марины, его
личные проблемы теряют исключительность и перестают быть равными жизни как таковой.
Машинисты и шоферы, случайные встречные и даже бродячая собака важны на пути самопознания Даниила. Заканчивается эта часть крушением очередной надежды, состоянием неопределенности, но и обязательностью продолжения поисков.
308
Для современной прозы, как и во время хрущевской оттепели, характерно повествование от первого лица, исповедальность. Внешние
события отступают перед поиском самого себя, своей востребованности
в жизни. Критик А. Марченко пишет: «в новом реализме высок коэффициент жанрового поиска и стилистическая напряженность». Однако современные писатели не стремятся создавать «примеры для подражания»,
дифирамбы нынешним «героям времени» не входят в их задачи. Одна
из самых насущных задач современных реалистов – передать читателям
то, что узнали и поняли, свой жизненный опыт, каким бы он ни был
горьким и тяжелым. В этом смысле, утверждает К. Степанян, можно
говорить по-прежнему об «учительском характере нашей литературы».
Пути развития современного литературного процесса обсуждались
на страницах специальных изданий («Вопросы литературы», 1998, № 2),
в литературно-художественных журналах («Новый мир», «Октябрь»,
«Знамя» и др.) Вышла книга А. Немзера «Литературное сегодня. О русской прозе 90-х» (М. : НЛО, 1998), составленная из газетных рецензий
автора и представляющая читателю живую картину текущей литературы.
Современную прозу, отражающую художественные поиски писателей и
их реакцию на требования рынка, критика пытается классифицировать.
В ходе дискуссий выясняется направленность содержательного,
и формального поиска прозаиков. «Стилистические открытия, – размышляет Д. Бак, – были эквивалентны открытиям фактическим, «постмодернисты» и «реалисты» решали одну и ту же фундаментальную задачу, способствовали всеобщему возвращению в настоящее, преодолению советского мифа о «гармоническом развитии общества» и культа
соцреалистической «теории отражения» жизни в литературе».
Сегодня читатель ждет от литературы глубины, откровения, человечности, достоверности. Эти ожидания воплощаются в лучших произведениях современной прозы.
Литература
Анкудинов К. Внутри после: Особенности современного литературного про-
цесса // Октябрь. – 1998. – № 4. – С. 174–180.
Басинский П. Писатель нашего времени // Нева. – 2002. – № 2. – С 188–202.
Генис А. Обживая хаос: Русская литература в конце XX века // Континент. –
1997. – № 4. – С. 277–295.
Елисеев Н. Пятьдесят четыре: Букериада глазами постороннего // Новый мир. –
1999. – № 1. – С. 178–193.
309
Ермолин Е. Вчера, сегодня и всегда (О литературе 90-х) // Континент. – 1997. –
№ 2. – С. 345–367.
Литература последнего десятилетия. Тенденции и перспективы // Вопросы
литературы. – 1998. – № 2. – С. 3–82.
Роднянская И. Гамбургский ежик в тумане: Кое-что о плохой хорошей литера-
туре // Новый мир. – 2001. – № 3. – С. 159–176.
Русская литература XX века: Итоги и перспективы. – М., 2000.
Славникова О. Rendez-vous в конце миллениума // Новый мир. – 2002. – № 2. –
С. 148–159.
Современная литература: Ноев ковчег // Знамя. – 1999. – № 1. – С. 191–215.
Сушилина И. Современный литературный процесс в России: Учебное посо-
бие. – М., 2001.
Щеглова Е. Человек страдающий: Категория человечности в современной прозе //
Вопросы литературы. – 2001. – № 6. – С. 42–66.
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]