Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
Из рук моих – нерукотворный град
Прими, мой странный, мой прекрасный брат.
(«Стихи о Москве». 1916)
Дар предвидения и особый слух ценила М. Цветаева в поэтах.
О мир, пойми! Певцом – во сне – открыты
Закон звезды и формула цветка.
(«Стихи растут, как звезды и как розы…», 1918)
Если душа родилась крылатой –
Что ей хоромы и что ей хаты!
Что Чингизхан ей – и что – орда!
(«Если душа родилась крылатой…», 1918)
Но мир, в котором живет поэт, не принимает его безмерности. Гора –
символ высоты чувств и близости к небу – «застроена дачами».
Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший – сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
В мире мер?!
(«Что же мне делать, слепцу и пасынку…», 1923)
Поэт бескомпромиссен. Он пишет не чернилами, а кровью.
Из вскрытых жил хлещет сама жизнь, а жизнь – в стихах поэта:
Вскрыла жилы: неостановимо,
Невосстановимо хлещет жизнь.
Подставляйте миски и тарелки!
Всякая тарелка будет – мелкой,
Миска – плоской,
Через край – и мимо –
В землю черную, питать тростник
Невозвратимо, неостановимо,
Невосстановимо хлещет стих.
(«Вскрыла жилы: неостановимо…». 1934)
Многие исследователи отмечают приверженность М. Цветаевой
к диссонансному стиху, романтическому максимализму, сочетанию романтики и реальности, быта и бытия.
Среди стихов М. Цветаевой, посвященных проблемам творчества, – цикл о верном многолетнем друге – письменном столе. Это
181
не метафорическое очеловечивание предмета, а восприятие вещи как
соучастника творческого процесса.
Я знаю твои морщины,
Как знаешь и ты – мои.
Которых – не ты ли – автор?
Съедавший за дестью десть,
Учивший, что нету завтра,
Что только сегодня – есть.
(«Стол», 1933–1935)
М. Цветаева поэзию воспринимала как великое святое ремесло. Ее стихи трагедийны по содержанию, исповедальны по форме.
Исследователи особое внимание уделяют ритму в стихах М. Цветаевой.
Судорожный и стремительный их ритм отражает ритм времени. «Мое
дело, – писала Цветаева, – срывать все личины, иногда при этом задевая
кожу, а иногда и мясо».
В прозу М. Цветаева, как писал И. Бродский, перевела динамику поэтической речи. Повествование держится не столько сюжетом, сколько
энергией монолога лирической героини. И в поэзии, и в прозе М. Цветаева
всегда начинает с самой высокой ноты («в верхнем регистре»), но так
силен и трагичен тембр ее голоса, что он обеспечивает ощущение подъема. И. Бродский отметил автобиографизм прозы М. Цветаевой, значимость деталей, лингвистическую перенасыщенность, фольклорную
основу многих произведений. Действительность служит как бы отправной
точкой для мысли художника, а не «точкой опоры». Бесконечность воспринимается как «безначальность». В этом беспредельном пространстве
М. Цветаева – «мятежница лбом и чревом» – «одна из всех – за всех –
против всех», задыхаясь от недостатка воздуха, готова
Жить с землею и страдать с землей
Общим тяжким горем братьев и людей.
Творческое наследие М. Цветаевой – это десятки книг: семнадцать
поэм, восемь драм, эссеистика, критика, автобиографическая и историко-литературная проза. Выпущено полное собрание сочинений
М. Цветаевой в семи томах (М.: Эллис Лак, 1994–1995). Оно снабжено
комментариями, но не может считаться подлинно научным. Для подготовки такого издания необходим архив М. Цветаевой, а по воле ее
дочери А. Эфрон он был закрыт для исследователей до 2000 года.
182
За последние годы, особенно в преддверии столетия со дня рождения (1992), вышло много монографических исследований о жизни
и творчестве М. Цветаевой (А. Саакянц, А. Белкиной, В. Швейцер,
Л. Козловой, Разумовской и др.), опубликованы неизвестные ранее
архивные и эпистолярные материалы.
Литература
Белкина М. Скрещение судеб: Попытка Цветаевой двух последних лет ее жизни.
3 изд. – М., 1999.
Бродский о Цветаевой. – М., 1996.
Викулина Л., Мещерякова И. Творчество Марины Цветаевой: Проблемы по-
этики. – М., 1998.
Воспоминания о Марине Цветаевой. – М., 1992.
Геворкян Т. Поэт с историей или поэт без истории? Читая «сводные тетради»
Марины Цветаевой // Вопросы литературы. – 2000. – № 1. – С. 74–94.
Душа родилась крылатой: (К столетию Марины Цветаевой) : Рек.
Библиографический указатель. – М., 1992.
Кертман Л. Воздух трагедии: Главы ненаписанного романа: о семье Марины
Цветаевой и Сергея Эфрона. – Иерусалим, 2014.
Козлова Л. Безумье всех тысячелетий…: К истокам Марины Цветаевой. – М.,
1994.
Константин Бальмонт и Марина Цветаева и художественные искания XX века :
межвузовский сборник научных трудов. – Иваново, 1999. – Вып. 4.
Коркина Е. Летопись жизни и творчества М. И. Цветаевой. (В 3 частях). – М.,
2012.
Марина Цветаева в контексте культуры XX века // Реферативный журнал. –
Серия 7. – 1995. – № 2. – С. 49–72.
Небесная арка: Марина Цветаева и Райнер Мария Рильке. 2 изд. – СПб., 1999.
Осипова Н. Творчество М. И. Цветаевой в контексте культурной мифологии
Серебряного века. – Киров, 2000.
Рыжкова Т., Свирина Н. Встреча с Цветаевой. – СПб., 2000.
Саакянц А. Марина Цветаева: Жизнь и творчество. – М., 1999.
Салтанова С. Марина Цветаева. Возвращение. Судьба творческого наследия
Цветаевой на фоне советской эпохи (1941–1961 годы). – М., 2015.
Статьи, исследования, письма, посвященные столетию М. Цветаевой //Звезда. –
1992. – № 10.
Фаликов И. Марина Цветаева. Твоя неласковая ласточка. – М., 2017.
Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. – М., 1992;
Эфрон А. Марина Цветаева: Воспоминания дочери. Письма. – Калининград,
1999.
183
ПРОЗАИКИ
ГЛАВА 8. ИВАН БУНИН (1870–1953)
Проблемы изучения творческого наследия. Художественное исследование
национального характера. Произведения о деревне. Многозначность смерти героев. «Господин из Сан-Франциско». Категория памяти. «Сны Чанга».
Россия в творчестве Бунина. «Окаянные дни». Любовь как счастье и испытание. «Темные аллеи».
Начало творчества И.А. Бунина совпало с началом «серебряного века»
в русской литературе. Особенность Бунина-писателя в том, что он не был
связан ни с какими течениями, направлениями, группировками и всегда оставался реалистом. Бунинский реализм опирался на превосходное
знание человеческой натуры, необыкновенно развитое чувственное восприятие жизни, умение соотносить мгновенное с вечным. И. А. Бунин
резко негативно оценивал декадентство. Его взгляды на жизнь сочетали
глубокий трагизм и светлую веру в добро и красоту Божьего мира.
Лишь в середине 50-х годов в советском государстве было издано
первое (очень неполное) собрание сочинений И. А. Бунина в пяти томах.
В середине 60-х годов вышло собрание в девяти томах. И. А. Бунину
посвящено несколько монографий, коллективных сборников, 84-й том
«Литературного наследства» (1973), десятки диссертаций. В последние
годы введены в научный оборот новые архивные материалы. На конференциях, посвященных И.А. Бунину, все чаще обсуждаются проблемы,
ранее не останавливавшие внимания. Бунина соотносят с А. Чеховым,
Л. Толстым, М. Горьким. Не всегда удачно. Так, справедливые возражения вызвала книга В. Линкова «Мир и человек в творчестве Л. Толстого и
И. Бунина» (М., 1990), где Бунина автор противопоставляет Л. Толстому
и – шире – русскому классическому реализму. Еще более серьезные претензии высказаны С. Шешуновой («Вопросы литературы», 1993, № 4)
в адрес книги В. Лаврова «Холодная осень. Иван Бунин в эмиграции»
(М., 1989), предельно упрощенного беллетристического повествования
о Бунине, искажающего его взаимоотношения с писателями-эмигрантами. А вот книга Ю. Мальцева «Иван Бунин. 1870–1953», написанная
за рубежом и изданная в Москве в 1994 году, весьма интересна.
Попытаемся выявить особенности Бунина-художника в постановке
проблем, ставших для него главными: любовь и смерть, человек в мире
природы, своеобразие русского национального характера.
184
Многие исследователи творчества Бунина отмечали как характерную
особенность его поэтики сплетение светлых и темных сторон жизни,
внутренних и внешних причин в объяснении ситуаций и явлений, связь
социально-исторических событий с бытовой повседневностью.
Противоречия действительности сочетались с противоречивостью
бунинских оценок поведения людей, с неоднозначностью его отношения к народу.
Значительное место в творчестве Бунина занимала деревня. В произведениях на эту тему писатель акцентировал моменты духовного
пробуждения своих героев. Некоторые его персонажи словоохотливы,
другие молчаливы, замкнуты. Чаще всего их попытки понять себя безуспешны, возникшие у них вопросы и сомнения не получают ответа.
Да и сами вопросы порой лишь мерещатся. Высказывает свое недоумение старик в рассказе «Кукушка» (1898): «Правда, и без меня много
народу останется, да ведь и то сказать: мне-то за что и пропадать. Тоже
недаром небось мне определено было родиться на белый свет». Внешне
ничем не замечательный Сверчок («Сверчок», 1911) обосновывает необходимость цели в жизни по-своему: «Я вот спокон веку такой, неизвестно, в чем душа держится, а все тянулся, жил и еще бы столько же
прожил, кабы было зачем». Бунин не просто констатирует неразвитость,
ограниченность мужиков, но и активное их нежелание жить осмысленно. Вспомним героя рассказа «Веселый двор» (1911), его «глухое
раздражение», которое «все-таки сидело в нем, томило и заставляло
думать что-то такое, что не поддавалось работе ума, досадно вертелось
в голове, как стертая гайка <…> он завидовал порой собакам, птицам,
курам: они небось никогда ничего не думают».
Однако чаще Бунин наблюдает в людях из народа пусть неудавшиеся, но настойчивые попытки осознать себя, преодолеть чувство одиночества. Думается, что смысл рассказа о нелепых «подвигах» Захара
Воробьева нельзя свести только к бессмысленной растрате душевных
сил. Не случайно ему «всем существом своим хотелось сделать чтонибудь из ряда вон выходящее <…> он и сам чувствовал себя принадлежащим к какой-то иной породе, чем прочие люди». Существенен
и заключительный штрих в финале рассказа – готовность героя взять
на себя вину за собственную смерть.
Ни один из изображенных Буниным героев, какие бы типичные,
корневые черты в нем ни присутствовали, не представляется писателю главным, претендующим на центральное положение. Если Захар
185
Воробьев все рвался к чему-то необыкновенному, то персонаж рассказа
«Забота» (1913) с искренней «благодарностью Богу» говорил о том, что
за долгую жизнь («семой десяток живу») интересного ничего не было
в ней. И – опять же – не автор, а сам персонаж свидетельствует об этом.
Стремясь разобраться в собственной жизни, бунинские мужики
поднимаются и к пониманию социального неравенства. Не молчаливую покорность, а признание неправильности и неправедности общественных порядков обнаруживает писатель у своих героев. Толчком
к бунтарским мыслям, очевидно, послужило их участие в войне. Так,
в рассказе «Последняя осень» (1916) звучит голос вчерашнего солдата:
«На нас, мужиков, как там глядят? Тычь его куда похуже, а нас, господ,
не тронь, – мы высокого звания. А те пускай преют, этих дураков еще
великие тысячи наделают. <…> Вы, барин, – дерзко и громко спросил
он, – вы нам уж откровенно скажите, какая ваша задача: чтобы нас всех
перебить, а скотину порезать да в окопах стравить».
До сих пор речь шла о рассказах Бунина 1890–1910 годов. С неменьшей силой наблюдения писателя над народными характерами продемонстрированы в его повестях.
Обычно в работах о Бунине братьев Красовых из повести «Деревня»
(1911) трактуют как выразителей разных типов национального характера – один кулак, другой правдоискатель. Достигший богатства Тихон
«жизнь свою и теперь нередко называл каторгой, петлей, золотой клеткой». Грустные выводы не исключали уважения к самому себе: «Значит
была башка на плечах, если из нищего, едва умевшего читать мальчишки
вышел не Тишка, а Тихон Ильич…». Автор подводит Тихона к осознанию того, насколько он одинок, как мало он знает даже о своей жене,
как мало он задумывался о собственной жизни. В ином ключе, но столь
же самокритично думает о себе и Кузьма: «Русская, брат, музыка: жить
по-свинячьи скверно, а все-таки живу и буду жить по-свинячьи». Его
жизнь, бесспорно, более духовна, однако при подведении итогов он признает свое поражение: «…Запутывался <…> опуская руки, подавленный
потребностью высказать свою собственную душу, выложить все, что
калечило его собственную жизнь». Время от времени Кузьма обращался
к себе с вопросами: «Для кого и для чего живет на свете этот худой и уже
седой от голода и строгих дум мещанин <…>А что дальше делать». Он
не готов поставить точку: «…Жить еще хотелось – жить, ждать весны».
Чем ближе к финалу, тем грустнее мысли героя. Сопоставляя свою судьбу
186
с жизнью брата, Кузьма уравнивает себя с ним: «Наша с тобой песенка
спета. И никакие свечи нас не спасут».
В процессе художественного исследования характеров Бунин проверяет готовность (или неготовность) героев свои мысли хотя бы частично
осуществлять на деле. Пожалуй, наиболее отчетливо это проявляется
в ситуациях, когда зависимый человек вдруг оказывается непочтительным, грубым, позволяет себе дерзить хозяевам, тем, от кого зависит его
кусок хлеба. Вспомним старика-работника Тихона («от трынды слышу», – отвечает он на грубый окрик). С иронией автор пишет о Сером,
который изменения жизни ожидает от Думы. Куда более развитого
Кузьму заставляет самого провести параллель между собой и Серым:
«Ах, ведь и он, подобно Серому, нищ, слабоволен, всю жизнь ждал
каких-то счастливых дней для работы».
Анализ самосознания народа Бунин проводит как в повестях, так и
в рассказах. Писатель отмечает не просто озлобленность, а осознанную
ненависть к господам, готовую вылиться в жестокую расправу и даже
в зверское убийство («Ночной разговор», 1911; «Сказка», 1913).
В структуре произведений существенна роль персонажей, пытающихся понять народные интересы, разобраться в сути крестьянского
характера. В восприятии крестьянской жизни эти герои-интеллигенты
проявляют по меньшей мере наивность, рассуждая о заманчиво красивой судьбе мужика («Антоновские яблоки», 1900; «Мелитон», 1901).
В воспоминаниях рассказчика эти представления не корректируются,
но подчеркнуто относятся к прошлому, незрелому взгляду юности: «…
Мне порой казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда бывало едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо
косить, молотить, спать на улице в ометах». «Было мне тогда двадцать
лет, все умиляло меня: лес, небо, караулка. <…> На ногах Мелитона
лыковые лапти, думал я, на теле замашная рубаха. Как это чудесно –
жить такой чистой, простой, бедной жизнью».
Явное противостояние персонажей разных социальных групп в произведениях Бунина осознается в первую очередь крестьянами, тогда как
герои-интеллигенты, как и у Толстого, готовы проявить искреннюю
заинтересованность в судьбе народа. Вспомним, как в рассказе «Сны»
(1903) мужики не пожелали примириться даже с молчаливым присутствием постороннего слушателя – «не господское это дело мужицкие побаски слушать». Более подробно развита подобная ситуация в «Ночном
разговоре» (1911), где писатель дает понять, чего стоят «увлечения»
187
мужицкой жизнью недоучившегося гимназиста. Автор лишь слегка
комментирует («как он думал», «весь свой век думал бы») суждения
героя, сомневаясь в их истинности.
Основная часть рассказа – диалог крестьян, в котором и звучат
воспоминания о расправах с помещиками, убийствах, так напугавших
и обескураживших гимназиста. «Всех этих людей гимназист, как он
думал, хорошо узнал за лето, ко всем по-разному привязался, – даже
и к Ивану, издевавшемуся над ним, – у всех тому или другому учился
<…> И, уехавши после каникул в город и на другое лето уже не вернувшись к увлечению мужицкой жизнью, он весь свой век думал бы, что
отлично изучил русский народ, – если бы случайно не завязался между
работниками в эту ночь длинный откровенный разговор».
Раскрывая концепцию народного характера в произведениях Бунина,
обращаем внимание на то, что обнаруживается авторское отношение
в описаниях обстановки, кратких пейзажных зарисовках, выразительных
эмоциональных деталях. К примеру, рассказ о Тихоне Красове постоянно
сопровождается замечаниями о грязи и во всей Дурновке, и на дороге: «…
все толще навертывается липкий чернозем на бегущее колесо <…> целый
фонтан <…> комьев грязи»; «…широко и глубоко шагая по хлюпающему
навозу»; «…грязь кругом по колено»; «…дни, похожие на сумерки, грязь
в усадьбе, усеянная мелкой желтой листвой акаций, необозримые пашни и озими вокруг Дурновки и без конца идущие над ними тучи опять
томили ненавистью к этой проклятой стране».
В том же плане воспринимается и символически хмурящееся небо,
дождь, предгрозовая атмосфера в повествовании о Кузьме Красове:
«…Дождь глухо гудел по навесу над площадкой, лил с него ручьями»;
«…осенние тучки, от которых лежит на всем синеватый тон, и гудит
ветер с поля, раздувает хвосты кур <…> проливной дождь с градом»;
«За садом, где-то низко, гремел тугой гром, бледно-голубые сполохи
озаряли аллею».
Вместе с тем рассказ о жизни жителей деревни со всей ее неустроенностью ведется писателем в подчеркнуто спокойном тоне, не обнаруживающем и тени сопереживания, даже если речь идет о крайней
степени обнищания, трагедии одиночества. Чем бесстрастнее звучит
повествование о противостоянии героев жизненным невзгодам, молчаливом «несении своего креста», тем ярче высвечивается их душевная
стойкость. «Спал Иван с сумрачным, презрительным лицом, Иван,
в черной землянке которого на краю голой деревни, в темноте и грязи,
188
под низким потолком, под дерновой крышей, уже третий год лежит, умирает и все никак не умрет его страшная, черная старуха-мать, а зубастая
худая жена кормит темно-желтой, длинной, тощей грудью голопузого,
сопливого, ясноглазого ребенка».
В отдельных случаях читатель угадывает авторское отношение в иронической интонации, в обнаружении явной бессмысленности поведения персонажа: «Там, в Ланском, в караулке без крыши, среди глухого
кустарника, цветов и бурьяна, умирала замотавшаяся до последнего,
смиренная мать Егора. А он стоял зачем-то среди выгона в Гурьеве».
Интересен при выявлении многообразных типов народного характера принцип неразвернутого сопоставления персонажей по их поведению и быту, по крепости здоровья, по реакции на жизненные невзгоды.
Сравниваются люди, близкие по родственным отношениям, но далекие
по душевному настрою. Сравнения эти не преследуют задачи обнаружить
сходство и различие, но глубже раскрывают человеческую индивидуальность, создают ощущение невозможности свести характеры к общему знаменателю, объяснить их лишь влиянием среды, обстоятельств. «У Тихона
город был заветной мечтой, он презирал и ненавидел деревню всей душой.
Кузьма только силится ненавидеть»; «Он [герой рассказа «Веселый двор»]
весь болен, она [его мать] не была больна ни разу. Он пустоболт, порой
труслив, порой, с кем можно, смел, нахален, она молчалива, ровна, покорна. Он бродяга, любит народ, беседы, выпивки, – сем, пересем, лишь
бы день прошел. А ее жизнь проходит в вечном одиночестве».
Смертью героя заканчиваются (или начинаются) многие произведения Бунина. При этом смерть – не расплата за счастье. В одних случаях
она подчеркивает силу, необыкновенность счастливых мгновений жизни
(«Натали», 1941). В других знаменует недолговечность счастья и вообще
жизни («Господин из Сан-Франциско», 1915). В третьих важно само
восприятие смерти героя повествователем («Сосны», 1901).
«Господин из Сан-Франциско» – один из самых мрачных рассказов Бунина. В нем нет любви, нет поэзии. Холодный анализ обнажает
ситуацию. Всю жизнь работал Господин, а теперь он, наконец, готов к тому, чтобы жить и наслаждаться. Но теперь-то его и настигает
смерть. Иллюзорно счастье, купленное за деньги. Писатель не делает
попытки показать психологическое состояние Господина, его мысли,
чувства. Ю. Мальцев в своей книге на примере этого рассказа сопоставляет изображение смерти Буниным и Толстым. В «Смерти Ивана
Ильича» Толстой дает своему герою возможность самому осознать свою
189
жизнь, понять, что жил «не так», сознанием и новым чувством победить смерть. Героя Бунина смерть настигает внезапно, нет процесса
умирания и осознания. Нельзя примириться со смертью. Ю. Мальцев
приводит письмо Бунина Б. Зайцеву: «Верить в загробную жизнь я,
как ты знаешь, никогда не мог… да если бы и верил, разве утешило бы
это меня в близкой разлуке с землей».
Однако мотив невозможности примирения со смертью человеческого разума переключается Буниным на постижение интуитивного
восприятия жизни.
Установка на интуицию, видимо, определила и выбор центрального
персонажа в рассказе «Сны Чанга» (1916). Жизненная позиция капитана
дается в отраженной, но точно воспроизведенной формуле двух противоположных представлений о современном мире: «жизнь несказанно
прекрасна и жизнь мыслима лишь для сумасшедших». В финале рассказа
антиномия снимается третьим вариантом правды, открывшимся после
смерти капитана самому Чангу: «В мире этом должна быть только одна
правда, – третья, – а какая она – про то знает тот последний Хозяин,
к которому уже скоро должен возвратиться и Чанг». На протяжении
всего рассказа Бунин сохраняет ракурс изображения через сны «старого
пьяницы» Чанга. То, что недоступно озабоченному земными проблемами человеку, ощущает собака. «Если Чанг любит и чувствует капитана,
видит его взором памяти, того божественного, чего никто не понимает,
значит, еще с ним капитан; в том безначальном и бесконечном мире,
что не доступен Смерти». Третья правда – это правда независимого
от человека Божьего мира, Природы, где жизнь и страдание, жизнь
и смерть, жизнь и любовь нераздельны.
Анализируя бунинскую прозу, Ю. Мальцев много внимания уделяет категории Памяти. «Осознание жизни всегда совершается лишь
в памяти, даже если это осознание отделено от осознаваемого лишь
несколькими минутами или мгновениями». Лишь память придает жизни смысл, без памяти жизнь бесследно и бессмысленно рассеивается,
как пыль. Память соединяет «сон жизни» и «явь», жизнь и осознание
жизни, далекое и близкое.
Памятью о России дышат все произведения Бунина, созданные
в эмиграции. Тему России нельзя рассматривать в его творчестве как
«одну из…» Россия, русская природа, русский человек – стержень большого мира, его мира, унесенного с собой, в себе.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]