Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература ХХ века. Учебное пособие
.pdf
вождю («С тобой до последней победы, с тобой до последнего вздоха»)
и проклятия кровавому тирану. Радостное принятие жизни («Я другой
такой страны не знаю, где так вольно дышит человек») сосуществовало
с ощущением глубокого трагизма личной и народной жизни («Мы живем, под собою не чуя страны…»).
Очевидно, пора понять, что систему, установившуюся в стране,
не могут оправдать ни победы в пятилетках, ни победы в войне. Цена,
которую большевики платили за так называемое «строительство социализма и коммунизма», – человеческие жизни в многомиллионном исчислении – чудовищна. Честные и талантливые писатели
в 30–50-е годы предупреждали об этом, предсказывали последствия
антинародной политики. Но крамольные книги преследовались,
арестовывались, уничтожались. В середине 50-х годов, после смерти
Сталина, расстрела Берии, после открытого осуждения культа личности и его последствий возникла надежда на изменение жизни. Этой
надеждой окрашено начало нового периода в истории литературы,
следующие 30 лет ее развития.
Литература
Агеносов В. Литература Ди-Пи: Истоки формирования второй волны эмигра-
ции // Наука о литературе в XX веке: (История, методология, литературный
процесс) : сб. статей. – М., 2001. – С. 273–284.
Белинский А. Дорогами войны 1941–1945: наше дело правое! Мы победили!
(сборник воспоминаний). – СПб., 2015.
Век Мандельштама: К столетию со дня рождения поэта // Октябрь. – 1991. –
№ 2. – С. 187–199.
Голубков М. Утраченные альтернативы: Формирование монистической концеп-
ций советской литературы. – М., 1992.
Добренко Е. «Запущенный сад величин»: Менталитет и категории соцреали-
стической критики: поздний сталинизм // Вопросы литературы. – 1993. –
№ 1. – С. 28–61.
Еременко В. Уходят фронтовики… // Литературная Россия. – 2000. – № 25. –
С. 12–13.
Избавление от миражей: Соцреализм сегодня. – М., 1990.
Козловский Я. Не дрогнув, мы войны испили чару // Литературная газета. –
2001. – № 24/25. – С. 12.
Лазарев Л. «Колесико и винтик». Заметки о том, как партия руководила лите-
ратурой // Октябрь. – 1993. – № 8. – С. 170–187.
Литература русского зарубежья. 1920–1940. – М., 1993.
Могильницкий В. Безымянные тюльпаны: о великих узниках Карлага. – М., 2015.
О русских писателях зарубежья. 1940–1960 // Грани. – 1990. – № 156. – С. 68–102.
Памяти павших за родину: Ленинградские писатели, погибшие на войне. –
СПб., 2013.
81
Парадокс о драме: Перечитывая пьесы 1920–1930-х годов. – М., 1993.
Пьяных М. Эпос и лирика воюющей России (Александр Твардовский и Ольга
Берггольц) // Звезда. – 1995. – № 5. – С. 166–174.
Разгром ОБЭРИУ: Материалы следственного дела // Октябрь. – 1992. – № 11. –
С. 166–191.
Сенявская Е. Литература фронтового поколения как исторический источник //
Отечественная история. – 2002. – № 1. – С. 101–109.
Умеров Ш. Художественные открытия в русской литературе военных лет (1941-
1945)// Литературная учеба. – 2015. – № 6. – С. 8–22.
Чудакова М. Без гнева и пристрастия: Формы и деформации в литературном
процессе 20–30-х годов // Новый мир. – 1988. – № 9. – С. 240–260.
82
ГЛАВА 3. 1956–1985
Тридцатилетие от середины 50-х и до середины 80-х годов включает
период хрущевской оттепели и брежневского застоя. Государственная
система оставалась та же, не изменилась и партийная политика по отношению к литературе. Некоторые идеологические послабления вызвали к жизни новые журналы, издания, стали «полуоткрытыми» ранее
запретные темы, но в целом атмосфера характеризовалась ханжеством,
всепроникающей ложью и показухой.
Задача при изучении литературы этого периода – понять, как в условиях несвободы все же существовала настоящая литература, писатели
исследовали жизнь и человеческие характеры. Однако эти художественные поиски составляли лишь часть того, что принято было называть
советской литературой. В количественном отношении – и по названиям
книг, и особенно по тиражам – основной «корпус» литературы эпохи –
произведения бездарные, но «правильные», «идейные», «выдержанные».
В рамках этого периода практически завершился литературный путь
(даже если жизнь еще продолжалась) тех, кто был возведен в ранг советских классиков – А. Фадеева, К. Федина, М. Шолоховаю. На их примере
наглядно видно, как угасал талант, поставленный на службу партии.
Этот период ознаменован и книгами, которые не смогли своевременно увидеть свет, – здесь и «Доктор Живаго» Б. Пастернака,
и «Жизнь и судьба» В. Гроссмана, и произведения А. Солженицына,
В. Шаламова и др.
Несмотря на официальные утверждения о победе социализма,
о всевозможных достижениях во всех областях жизни, в обществе все
меньше оставалось иллюзий, и возникшие было в середине 50-х годов
надежды разрушились довольно быстро. Во многом этому способствовала литература: книги будили мысль и чувства, приоткрыли завесу
над ГУЛАГом, обнажили драму деревни, показали трагедию духовного
опустошения личности.
Естественно, что без оглядки на цензуру, на внутреннего и внешнего
редактора могли создаваться только те произведения, которые предназначались для «самиздата» и «тамиздата». Нельзя сказать, что это совершенно новые формы для отечественной литературы, но масштаб их
распространения был несоизмерим с отдельными примерами в прошлом.
Если в 30–40-е годы арестованные по политическим обвинениям
или молчали, или в результате издевательств и насилия наговаривали
на себя, то расправа над литераторами в 60-е годы уже приводила
83
пусть не к победе, но к открытому противостоянию власти (к примеру, выступления на суде А. Синявского и Ю. Даниэля, письмо
Л. Чуковской Шолохову).
При изучении этого этапа развития литературы с большими оговорками удается использовать критические статьи и литературоведческие исследования, созданные в 60–80-е годы, настолько на них
лежит печать эпохи.
Идеологический прессинг не ослабевал: «Партия неоднократно отмечала, что литература и искусство на современном этапе развиваются
успешно, и наша художественная интеллигенция стоит на правильном
пути. В то же время совместно с творческим активом она подвергала
суровой и принципиальной критике некоторые нездоровые явления
и тенденции» (из учебного пособия для студентов).
Особенность обзоров литературы в учебных изданиях прощлых лет,
не говоря уж об отсутствии в них лучших писателей и об искаженных
трактовках, в том, что в перечислении объединялись по общей тематике книги действительно интересные и чисто конъюнктурная беллетристика: Ф. Абрамова называли рядом с С. Сартаковым, В. Быкова
с М. Бубенновым, К. Паустовского с В. Кочетовым, В. Богомолова
с В. Кожевниковым. Происходило не просто уравнивание, нивелировка,
но как бы создавалась возможность значительно повышать оценку книг
о партийных деятелях, о производственных проблемах, опять-таки направляемых в нужное русло партией и т. д.
На сегодня главными источниками при изучении литературы этих
лет являются мемуары, письма и архивные документы, публикация
которых все расширяется.
1956—1965
Появление новых журналов, выпуск новых сборников и альманахов. Новый под-
ход к конфликтам. Трактовка положительного героя. Публикация повести
А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Читательское восприятие и
реакция критики. Писатели-деревенщики. Характеры и обстоятельства в их
произведениях. «На Иртыше» С. Залыгина и «Поднятая целина» М. Шолохова.
Изображение психологии человека на войне (Г. Бакланов, Ю. Бондарев, В. Быков
и др.). Исповедальная лирическая проза (В. Аксенов, А. Гладилин и др.). Судьбы
книг, дискуссии, разоблачительные кампании. Шельмование Б. Пастернака,
суд над И. Бродским, арест Ю. Даниэля и А. Синявского.
84
Начало нового периода, безусловно, связано с открытым разоблачением культа личности. Пусть оно было неполным и непоследовательным,
но оно состоялось. Это политическое событие отразилось на литературной
и – шире – культурной жизни. Открылись новые журналы («Юность»,
«Литературная учеба», «Нева» и др.). Под руководством А. Твардовского
«Новый мир» стал подлинно новым – на его страницах осуществлены
первые публикации А. Солженицына, Ю. Домбровского. Стал возможен
выпуск (хотя и прерванный достаточно быстро) таких альманахов, как
«Литературная Москва», «Тарусские страницы» со стихами М. Цветаевой,
М. Волошина, Б. Слуцкого, Б. Пастернака. Готовились новые издания
недавно запретных Б. Ясенского, И. Бабеля, Н. Заболоцкого, М. Зощенко.
Увидела свет книга В. Дудинцева «Не хлебом единым», в которой в самом
непривлекательном свете выведены бюрократы всех рангов, стоящие
на пути бескорыстного энтузиаста-изобретателя.
Для характеристики периода оттепели важно выявить не только новые издания, новые темы, но и принципы нового подхода к изображению
конфликтов. Показать, как это осуществлялось, можно на произведениях
любой тематики. К примеру, сюжет повести П. Нилина «Жестокость»
(1956) строился на материале сравнительно далеком – 20-е годы в Сибири,
борьба угрозыска с бандитами. В центре внимания автора самосознание
героя – участника этой борьбы, его чувство ответственности за все, «что
происходит при нас». Трагический финал – самоубийство – связан не
с любовным конфликтом, не с военными обстоятельствами, а с невозможностью примирения с несправедливостью, обманом, прикрывающимися именем народа и советского государства. Критики ополчились на
этот финал, обвиняли автора в том, что он обманул читателя, нарушил
правду характера Веньки Малышева. Писали, что герой повести совсем
не такой, комсомолец не мог так поступить, и наперебой объясняли
автору, в чем его ошибка. Про положительного героя – каким он должен быть – в 1957 году иронически писал А. Синявский: «Это не просто
хороший человек, это герой, озаренный светом самого идеального идеала… Он лишен недостатков, ибо наделен ими в небольшом количестве
(например, иногда не удержится и вспылит), для того чтобы сохранить
кое-какое человеческое подобие, а также иметь перспективу что-то в
себе изживать и развиваться, повышая все выше и выше свой моральнополитический уровень». О том же, но совсем без иронии в пособии для
студентов писал М. Колядич: «Тема положительного героя как носителя
коммунистической морали представляется особенно важной. Борьба
85
за коммунистическую нравственность, преодоление пережитков в быту
и сознании является одним из условий воспитания нового человека».
Если писатель – в данном случае П. Нилин – не выполнял подобных
предписаний и рекомендаций, герой объявлялся несостоятельным. Так
«выбивались» из нормы не только герои П. Нилина, но и Ф. Абрамова,
В. Тендрякова, В. Семина, зато всегда были «на уровне» главные персонажи К. Федина, К. Симонова, В. Кожевникова, В. Кочетова.
Самое сильное читательское потрясение было связано с публикацией
в 1962 году в «Новом мире» повести А. Солженицына «Один день Ивана
Денисовича». Потрясал не только материал – впервые было открыто
рассказано о советском концлагере. Не только язык – многих шокировали слова из жаргона зеков, удивляла художественная емкость, точность, выразительность авторской речи и языка персонажей. Но, может
быть, самое неожиданное – это главный герой, Иван Денисович Шухов,
олицетворяющий народ русский, солдат, не чувствующий вины перед
государством, не понимающий смысла наказания, которое он должен
нести. А. Солженицын не лагерную тему открыл, а новые принципы
изображения народного характера. Эта линия художественного исследования была продолжена в деревенской прозе. Критики же и учебные
пособия еще до запрещения «Одного дня», которое грянет в 70-е годы,
высказали бесконечное количество оговорок, снижающих значение книги. Противопоставили ее воспоминаниям Б. Дьякова, который был, как
выяснилось позднее из архивных документов, сам виновен во многих
арестах, да и в лагере состоял на службе у начальства. Один из примеров
такой «рекомендации» героя А. Солженицына в пособии А. Поликанова
1966 года: «Шухову в высшей степени присущи черты «каратаевщины»,
душевной пассивности, страдальчества и смирения, которые, безусловно, снижают этот образ. В этом смысле более правдива «Повесть о
пережитом» Б. Дьякова, написанная на ту же тему. Герои ее человечески,
граждански более активны, хотя страданий вынесли они не меньше».
Не случайно замечательные художественные достижения этих лет
связаны с книгами о деревне, и особенно резкая критика, обвинения
в несоответствии требованиям времени адресованы именно этим книгам, их героям и авторам. По поводу очерка Ф. Абрамова «Вокруг да
около» (1963) критик писал: «Озлобленная клеветническая позиция
автора <…> грубое искажение жизни. Не критика недостатков, а смакование их». Таких выводов, влекущих за собой наказание и снятие
редакторов, было достаточно много. А писатели-«деревенщики», как
86
их стали называть, – В. Овечкин и А. Яшин, Ф. Абрамов и С. Залыгин,
В. Шукшин и Е. Дорош, несколько позже В. Распутин, В. Белов,
В. Астафьев – обнажали самые неприглядные стороны действительности – вопиющую бедность деревни, бесхозяйственность, бессмысленность партийного руководства. Но не менее, чем правдивое изображение
обстоятельств, важны характеры героев. Критиков-конъюнктурщиков
особенно раздражали старики, старухи, казалось бы, недалекие, часто малограмотные, «темные». Никак не получалось «согласовать» их,
привести в соответствие с моральным кодексом и представлениями о
положительном герое соцреализма. Эти персонажи не совершали подвигов, не вели за собой и поступки порой совершали антиобщественные. Но они были из плоти и крови, умели работать и любить, жалеть
и презирать. К примеру, выселяемый как пособник кулаков крепкий
мужик Степан Чаузов – герой повести С. Залыгина «На Иртыше» (1964),
где не только подчеркивалась антинародность раскулачивания, но и
утверждалась духовная сила тех людей, на ком земля русская держится.
Повесть эта полемична по отношению к «Поднятой целине», вторая
часть которой была опубликована несколькими годами раньше. Если,
по М. Шолохову, главной заботой мужика было преодоление чувства
привязанности к своему, личному, то С. Залыгин показывал, как важно,
значимо в крестьянине чувство хозяина. У М. Шолохова, пожалуй, только Разметнов усомнился в справедливости «борьбы с детьми», даже если
это дети кулаков. У С. Залыгина постоянно звучит мотив ответственности за детей, перед детьми. Это чувство напрочь отсутствует у тех, кто
исполняет указания и организует выселение «подкулачников». Трагедия
в «Поднятой целине» связана с гибелью самоотверженных коммунистов,
отдавших жизнь за идею. Трагедия в повести С. Залыгина в том, что лишают крова, выселяют из родного дома тех, кто всегда честно трудился
и готов был так же трудиться при новой власти. Литература этого направления достигнет расцвета в 70-е годы и постепенно сойдет на нет.
В военной прозе были восприняты и продолжены уроки
В. Некрасова, В. Гроссмана. Почти одновременно в конце 50-х пришли в литературу Г. Бакланов, Ю. Бондарев, В. Быков, В. Богомолов,
К. Воробьев, Б. Окуджава. Пришли, обогащенные опытом собственного участия в войне. В их книгах читателю открывались не столько
сражения, сколько психология человека на войне, острота восприятия
жизни, чувство ответственности за тех, кто рядом. Критики сетовали на обилие смертей, на узость горизонта – «окопная», а значит,
87
неполноценная правда. В последующие годы В. Быков и Г. Бакланов,
В. Кондратьев будут продолжать углубленное исследование характеров, анализируя примеры стойкости и трусости, выдержки и подлости,
страха и отчаяния. Ю. Бондарев же прислушается к советам критиков
и начнет создавать сначала панорамы (телесериал «Освобождение»),
затем вполне традиционные книги с отмеренной остротой сюжета,
с положительными и отрицательными военачальниками и облегченным психологическим анализом.
Политические потрясения середины 50-х годов послужили толчком для появления исповедальной, лирической прозы, молодых героев
В. Аксенова, А. Гладилина, В. Войновича. Герои эти, несмотря на то, что
перед ними, как считалось, открыты все дороги, почему-то задумывались,
стремились к самостоятельности, порой лезли на рожон и готовы были
совершать ошибки. Повести «Звездный билет» (1965), «Хроника времен
Виктора Подгурского» (1956), «Хочу быть честным» (1965) характеризуют
настроения, мироощущение послесталинского времени. Пройдет несколько лет, «звездные мальчики» повзрослеют, начнут подводить «предварительные итоги», а их создатели пополнят ряды эмигрантов.
Чтобы подтвердить высказанное в начале раздела утверждение об
утрате иллюзий уже в период оттепели, рассмотрим судьбы книг, авторы
которых посягали не на отдельных чиновников, бюрократов, а на идею,
вызывали сомнения по отношению ко всей системе «самого передового»
общества. Наиболее легкий вариант – дискуссия: велись споры о конфликте в советской литературе (какие уж там конфликты в обществе без
антагонистических противоречий, разве что между «хорошим» и «лучшим»). А. Яшина за рассказ «Рычаги» наградили ярлыком «очернителя»,
Ф. Абрамова за «Вокруг да около» обозвали «озлобленным клеветником».
Резко звучали выводы-оценки о военных повестях В. Быкова.
Уже, пожалуй, не дискуссией, а разгромом можно назвать те кампании, которые привели к закрытию «Литературной Москвы», порочили
В. Дудинцева и его роман «Не хлебом единым». «Мне кажется, – говорил К. Симонов, – что Дудинцев до конца глубоко не задумывается
над тем, что к полному коммунизму есть только один путь – через
диктатуру пролетариата».
Еще более позорной была кампания, в которой оказались замешаны
не только критики и партийные руководители литературы, а десятки
писателей: травля Б. Пастернака за то, что роман «Доктор Живаго» был
издан в Италии, а в Швеции автору присудили высшую литературную
88
награду—Нобелевскую премию. Писателя обвинили в «ненависти
и презрении к простому народу», в отсутствии достоинства и чести.
Принятие премии приравнивалось к измене Родине. А. Безыменский
назвал роман, не читая, «поганым», К. Зелинский «почувствовал себя
оплеванным», Г. Николаева жизнь Б. Пастернака обозвала «историей
предательства», а Б. Полевой дал оценку писателю как «литературному
Власову». Так перед всем миром литературная интеллигенция советского
государства демонстрировала свою верноподданность власти.
«Либеральное» десятилетие отмечено еще и судами над литераторами. Именно в эти годы судили за «тунеядство» поэта И. Бродского,
за инакомыслие и публикации на Западе («антисоветскую деятельность») арестовали (сентябрь 1965) Ю. Даниэля и А. Синявского.
Особенности политической и культурной атмосферы периода оттепели нашли отражение и в поэзии этого недолгого периода. В 1950 году
был выпущен первый альманах «День поэзии» со стихами М. Цветаевой,
П. Васильева, Б. Слуцкого, чьи имена до этого времени не принято было
называть. Издание продолжилось, дало жизнь многим замечательным
произведениям, но такого ощущения открытия, откровения, как при
выходе первого выпуска, уже не было.
Для этих лет характерны устные выступления поэтов и не перед маленькой, камерной аудиторией, а в больших залах, дворцах
культуры и даже на стадионах, в Политехническом музее Москвы
и Политехническом институте Ленинграда. Это была «громкая» поэзия,
с подчеркнутым социальным звучанием, откровенной публицистичностью. Поэты вслух принародно отказывались от «ходячих истин»,
догматизма и ханжества.
Мне запах школы ненавистен.
Не выветрится, хоть умри,
Обоями ходячих истин
Оклеен череп изнутри, —
писал ленинградец В. Британишский.
Правда, форсированная публицистичность нередко вела к декларативности. Так, стихотворения Е. Евтушенко звучали как афористические
поучения:
Быть молодым да поздним – вот беда
Страшнее, чем принять врага за друга,
Принять поспешно друга за врага.
89
Для сегодняшнего восприятия режет слух и назидательность, и пря-
молинейность:
Требую с грузчика, с доктора,—
С того, кто мне шьет пальто,
Все надо делать здорово,—
Это неважно что.
Ничто не должно быть посредственно —
От зданий и до галош.
Посредственность неестественна,
Как неестественна ложь.
Сами себе велите
Славу свою добыть.
Стыдно не быть великим.
Каждый им должен быть.
Е. Евтушенко, силясь откликнуться на самые разные темы, высказаться обо всем: и об антифашистах Чили, и о Бабьем Яре, и о патриотах
Вьетнама, и о Братской ГЭС, и о расизме в Южной Африке, – признавался в поверхностности своих суждений: «Я всюду успевал, но это
были – опозданья».
Чувствуя отклик «большой» аудитории, он высказывал тревогу об отсутствии нужного контакта с «малой».
Голос мой в залах гремел, как набат,
Площади тряс его мощный раскат,
А дотянуться до этой избушки
И пробудить ее – он слабоват.
Ленинградская поэтическая молодежь тех лет объединилась
в группе Глеба Семенова при Горном институте: О. Тарутин, Л. Агеев,
Г. Горбовский, А. Кушнер, Е. Кумпан, А. Городницкий. Они были разными, сплотила их преданность поэзии, искреннее желание сказать
в ней свое слово, предостеречь современников от легковерия, передать
читателю свою веру в человека.
Долго поэзия не могла держаться на высокой ноте. Отказ
от «громкости» произошел уже в начале шестидесятых. «Тишины
хочу, тишины… Нервы, что ли, обожжены?» – все еще с надрывом
восклицал А. Вознесенский. Толчком к внутренней сосредоточенности послужило осмысление Времени. «Время на ремонте. Время
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]