Праклеология

от перцепции всю людскую интеллектуальную актив­ность. Он аллегоризировал свои положения (обнаро­дованные в 1754 г.) в наглядном образе статуи, кото­рая оживает в ощущениях, получаемых из внешней действительности (Овидиев миф о Пигмалионе не случаен здесь, намекая на античные начала излагае­мых воззрений). Классифицирующая работа ума, даю­щая абстрактные понятия, выводится Кондильяком из производимого нами телесно перворазличения между удовольствием и болью, которые откладываются в па­мяти и служат в ней «схемой» для многообразного по­следующего суммирования конкретных впечатлений (приблизительно к той же модели склонялся почти сто­летием раньше Гоббс). Заметной вехой в истории фило­софии, которая свертывала сознание к потреблению информации, поставляемой органами чувств, стало в конце XIX в., на излете позитивизма, учение Эрнста Маха. Откликнувшись на физиологию своего времени, Мах предпринял отсюда заключение об однозначном соответствии между физическим и духовным, ото­ждествив последнее с раздражениями, передаваемы­ми по нервным волокнам. Если физическое без потерь переводимо в психическое, то естествоиспытателю не нужна категория материи. Эпикур опешил бы от этого соображения, Ленина оно привело в неистовство и под­вигло на консервативную отповедь «эмпириомониз­му», заразившему было падких на моду большевиков­интеллектуалов. В нашей современности махизм был перелицован в биодетерминизм, опирающийся на от­крытия нейрологии. Как бы ни были разнохарактерны формы человеческого поведения, они обусловливаются

ковья в эпоху романтизма не должен смущать читате­ля. Хотя на первый взгляд кажется, что Гегель крайне далек от стоиков, при ближайшем рассмотрении ста­новится ясно, что его «абсолютный Дух» есть не что иное, как историзованный «logos spermatikos». В миро­вой истории, поначалу «естественной», Дух обретает в автоинтерпретации («Auslegung») самоприродность, различает себя в себе же («Лекции по философии исто­рии», 1822–1831), т. е. эмансипируется в чистой идеаль­ности от того единства спиритуального и материально­го, каковым был проникнут космос Зенона Китийского. В «Основных линиях философии права» (1821) Гегель создает все же аналог этого слияния, выдвигая на­шумевший постулат о разумности действительного и действительности разумного. Под предъявленным индивиду (чья госпожа— смерть, как значится в «Фе­номенологии Духа») гегелевским требованием под­чиниться без остатка государству, рациональному как таковое, коль скоро оно — инкорпорированная идея, мог бы без колебаний подписаться и Марк Аврелий. Развивая гегелевские подступы к практической фило­софии в блистательных по диалектической казуистике статьях, собранных в «Истории и классовом сознании» (1923), Георг Лукач опротестовал эмпиризм, который он заклеймил как буржуазный продукт овеществлен­ного мышления. Практика показывает, что нет неиз­меняемых обстоятельств, — привести их в движение способно одно коллективное сознание, которое Лукач трактует по Марк су в виде классового. Позднее Герберт Маркузе поймет под тем же углом зрения (но без Марк­совой веры в миссию рабочего класса) цель «критиче-

риментальное постижение природных тайн. Бэкону хотелось покинуть «библиотеку», чтобы перебраться в «мастерскую». Борясь с «идолами рода» (с антропо­центризмом), «пещеры» (где замыкается на себе ин­дивидуальное сознание), «рынка» (под которым под­разумевалось общественное мнение, погрязающее в предрассудках) и «театра» (т. е. спекулятивной теории), Бэкон сближал человека, овладевающего природой, распоряжающегося ею, с Богом-творцом. Задолго до появления «Нового Органона» Макиавелли оповестил в «Князе» (1513–1514) правителей о том, что они, буду­чи полулюдьми-полузверями, вправе утверждать свою власть вне и помимо принятых в обществе условных ограничений. Можно сказать, что по мере увеличения объема социокультурного прошлого возникает со­блазн забыть, стряхнуть с себя скопом этот опыт ради небывалого прежде позиционирования человека в его активной (не пассивной, как в сенсуализме) связи с на­туральным порядком.

площаются в факты то персональной и коллективной «поэтики поведения», то технических изобретений, то социальных преобразований, но меня занимает сейчас не запоздалое оспаривание Пирса, а объяснение того, почему как раз он стал отцом семиотики, разработав троичную классификацию знаков, поделенных им на индексы, иконы и символы. Когда у сознания отнимает­ся автономия (уже Шеллинг отождествлял ее со злом), оно рисуется инструментально опосредованным, вы­ражающим себя в знаково-материальной приложимо­сти к объектам, либо представляемых как часть вместо целого (индексы), либо имитируемых изобразительно (иконы). Сознание объективирует и себя — в симво­лах, которые, как говорит Пирс, дают возможность мыслить о мыслях. Вот что он упустил из поля зрения: знаки поддаются дифференциации не только примени­тельно к тому, что они обозначают, но и в их отноше­нии друг к другу— в качестве тропов и фигур речи и стоящих за ней умственных операций.