Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
VIII. × = КВАДРАТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ 241
организмом, и телесного низа запечатлевается в разрешении на игру головой (в чем футбол не похож на карнавал, в котором царит, по М. М. Бахтину, «логика колеса», меняющая верх и низ тела местами). Немудрено, что
футбол, созданный молодежной элитой, не задержался в
высшем слое английского общества и быстро проник в
его пролетарскую толщу. Не кто иной, как тренер первого футбольного клуба рабочих, лондонского «Арсенала»,
Херберт Чепмен (Chapman), ввел расстановку игроков
по системе 1— 3— 2— 5, просуществовавшей до чемпионата мира 1958 года.
Рост футбола протекал параллельно упадку мануфактурного производства, переходу от ремесленного
труда к индустриальному. Хельмут Плесснер полагал,
что весь спорт Нового времени, включая футбол, —
явление индустриального общества, с одной стороны, повторяющее в своей погоне за рекордами его
установку на беспрестанное усиление экономической
эффективности, а с другой, — противоречащее ему в
старании сохранить релевантность тела, исчезающую
в машинизированной и бюрократизированной сре-
89
. Сэтой точки зрения игра, в которой нельзя да-
де
вать волю рукам, с особой наглядностью бросала вызов доиндустриальному хозяйственному порядку 90.
89
Plessner Helmuth. Die Funktion des Sports in der industriellen Gesellschaft (1956) // Plessner H. Gesammelte Schriften:
Bd. X: Schriften zur Soziologie und Sozialphilosophie / Hrsg. von
G.Dux e.a. Frankfurt am Main, 1985. SS. 147–166.
90
В той же стране, где был придуман футбол, и примерно тогда же, когда он вошел в моду, индустриализация вы-
242 ПРАКСЕОЛОГИЯ
Уже в пору становления футбол попал в зависимость
от инженерных успехов своей эпохи: он не принял бы
знакомого нам образа, если бы в 1844 г. не был изобретен метод вулканизации каучука, позволивший
изготовлять надувные резиновые камеры. Позднее
футбол вступил в союз с медиальной техникой — с
радио во второй половине 1920-х гг. и телевидением в
1950–1960-е гг. В известном смысле он предвосхитил
появление и триумф киномедиума, коль скоро в обоих случаях— и на футбольном поле, и на экране— человек выступает в первую очередь как динамическое
существо. Ноги актеров сосредоточивают на себе во
множестве фильмов внимание кинокамеры— с постоянством, заставляющим думать о болельщиках, следящих за финтами футболистов. Искусство фильма с
благодарностью откликнулось на предсказавшее его
спортивное искусство, введя футбол в ряд своих излюбленных тем. Медиализуясь все более и более, футбол
перевоплотился из продукта индустриальной экономики в одно из характернейших слагаемых информа-
звала к жизни и утопический проект, предлагавший обществу вернуться к ремесленному труду, не отторгающему
производителя от производимых им вещей. В сочетании
с намерением подчинить повседневный обиход идее прекрасного проект, реализовавшийся Уильямом Моррисом
и художниками-прерафаэлитами, совершил революционный переворот в искусстве, обогатив его дизайном. В таком
историко-культурном контексте футбол оказывается альтернативой по отношению к эстетизации быта, собственным
Другим искусства, универсализовавшего себя в своем утилитаризме.
VIII. × = КВАДРАТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ 243
ционного общества. По остроумному соображению
Клауса Тевеляйта, футбол новейшего образца с его
коротким пасом, требующим от игроков тесного группирования и быстрого перегруппирования, «дигитализовался» изнутри, впитав в себя принцип электронно-
91
сетевого общения
. Я не буду вдаваться сейчас в
разноликие последствия, вызванные тем, что футбол
сделался информационным товаром, набившим себе
цену в зрелищно-потребительской социокультуре, которая идолизует в рекламных клипах игроков и их тренеров, оплачивает тех и других по ставкам банковских
менеджеров и узурпирует созерцание того, что происходит на поле, в телекомментариях и режиссерском
монтаже кадров, поставляемых телезрителю. Для меня
важно другое: конфликт индустриального и мануфактурного производств уже давно принадлежит прошлому; тем не менее спорт, парализующий руки, не только
не теряет актуальности, но и наращивает ее. Почему?
Помимо того что футбол при возникновении был
эхом перемен, наступивших в хозяйственной практике, он имел еще и десимволизирующую функцию. В
социокультурном обиходе руки были архетипически
ассоциированы с властью и ее передачей от потентата
к подчиненному лицу, скажем, в жесте благословения.
Подобно тому как наскальные отпечатки правой ладони служили в первобытной орде индексом мужчин,
обозначавших себя сильной рукой, «invisible hand»,
новая божественная длань выражает у Адама Смита
91
eweleit Klaus. Tor zur Welt. Fußball als Realitätsmodell.
Köln, 2006. SS. 151 ff .
244 ПРАКСЕОЛОГИЯ
безраздельную мощь саморегулирующегося капиталистического рынка. Позитивистский спорт, футбол
обесправливает руки и аннулирует тем самым их всегдашнюю семантику, тянущуюся от палеолита вплоть
до Просвещения. Соответственно, содружество болельщиков анархично, оно способно конфронтировать
с любой политической властью, будь то либеральная
демократия, страшащаяся бесчинств, которые устраивают hooligans, или советский тоталитарный режим,
столкнувшийся с массовым бунтом на Кировском стадионе в 1957 г. после матча «Зенит»— «Торпедо» и еще
раньше, в 1949 г., испытавший на себе возмущение фанатов «Спартака», недовольных судейством в кубковой игре их команды с «Динамо», придворным клубом
92
Берии
. Футбол проводит самостоятельную политику,
в которой победа над соперником не означает захвата
власти над ним, порабощения слабых сильными. Конечно, противник принуждается к сдачe, не становясь,
тем не менее, врагом, и в остальных командных играх,
но футбол— самая популярная из них и потому имеет,
по сравнению с ними, особенно значительное влияние
на массы, могущие под этим воздействием выйти изпод всякого контроля.
Со своей стороны, государство старается поставить футбол, которому поклоняются миллионы, в зависимость от собственных интересов, в частности, ис-
92
Об этом незаурядном событии подробнее см.: Эдельман
Роберт. Романтики-неудачники. «Спартак» в золотой век
советского футбола (1949–1952) // Российская империя
чувств. Подходы к культурной истории эмоций / Под ред. Я.
Плампера, Ш. Шахадат, М. Эли. М., 2010. С. 306–326.
VIII. × = КВАДРАТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ 245
пользуя победы национальных команд ради поднятия
престижа страны, попавшей в бедственное положение
(как это было сразу после Второй мировой войны в
оккупированной Германии). Навязывая футболу свою
волю, советский тоталитарный режим заменил во время кампании, направленной против «космополитов»,
принятую в России английскую игровую терминологию на кальки с немецкой, на переводы с языка недавно поверженного врага: «пенальти» превратился в
«одиннадцатиметровый» («Elfmeter»), «корнер» — в
«угловой удар» («Eckstoß»), «аут» стал «вбрасыванием»
(«Einwurf») и т. п. Знаменательно, что в конце 1920-х и
в 1930-е гг., когда власть в Советской России сделалась
единоличной, т. е. поднялась до своей верхней отметки,
литература («Зависть» Олеши), живопись («Вратарь»
(1934) Александра Дейнеки) и фильм («Вратарь» (1936)
С. А. Тимошенко) избрали для репрезентации футбола того, кому позволено — в ограниченных пределах
штрафной площадки— играть руками. Хотя Владимира Набокова трудно заподозрить в симпатиях к тоталитаризму, однако и он, отзываясь на «Зависть» в романе
«Подвиг» (1930), оказался втянутым в общую моду и
вывел своего героя голкипером в команде Кэмбриджского колледжа. Впрочем, Набоков ставит в ворота на
место образцового у Олеши советского юноши, Володи
Макарова, молодого человека, восхищающегося борьбой с большевизмом.
Итак, руки в футболе дисфункциональны как орудийно, так и символически, и если искусство все же выдвигает их на передний план, то оно совершает уступку
политическому могуществу, установившемуся вне стен
246 ПРАКСЕОЛОГИЯ
стадиона. Можно сказать, что футбол— спорт как бы
инвалидов 93, возмещающих безвластие рук за счет артистического совершенства, которого достигает работа
ног. Fair play, зиждительное начало спорта, прибавляет
в значимости: перед нами— the fairest play, пусть футбол и омрачается грубыми приемами (ведь не стоит
путать феноменальное с сущностным, с идеей, освобождающей ноги от господства рук). Футбол революционен, ибо он устраняет несправедливость, вошедшую в нашу плоть, в которой одни органы социально и
культурно полноценны, а другие— ноги— подсобны,
по преимуществу биофизичны, слабо семантизирова-
94
ны, не креативны, как замечает Гунтер Гебауэр
. Как
изживание инкорпорированного неравенства, футбольный матч представляет собой событие, которое
сенсационно (разумеется, в той или иной степени) вне
зависимости от того, в каких исторических обстоятельствах — индустриального или постиндустриального
общества — оно происходит. Футбол — нечто большее, чем одна только игра, потому что в своем примирительном эгалитаризме он вбирает в себя и сугубый
труд— тактически важные перемещения спортсменов
без мяча. Изобилующее травмами футбольное состязание то и дело выталкивает своих исполнителей и вместе с ними зрителей также за другой порог игровых
действий — в реальность боли, телесного страдания.
93
Ср. борьбу калек во второй половине XIX в. за полноценное существование: Sloterdijk Peter. Du mußt dein Leben ändern. SS. 69 ff .
94
Gebauer Gunther. Op. cit. S. 28.
VIII. × = КВАДРАТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ 247
Современный футбол подтверждает изначально присущую ему реиерархизирующую устремленность, универсализуя игроков,— бросая крайних защитников в атаку
и требуя от специалистов по нападению участия в обороне, когда чужая команда идет на штурм.
3.
Если согласиться со всем вышесказанным, то следует признать, что футбол состав ля ет квинтэссенцию тех
игр, которые Роже Кайуа обозначил термином «agon»
95
а может быть, и игр вообще, в любых их разновидностях. Соревнования в ловкости, силе и интеллекте выявляют чье-то превосходство в качестве объективно
данного, утверждаемого не по субъективному произволу, не по мнению, а на основе разницы в органических
способностях, присутствующих у конкурентов. Отнимая у рук их социокультурные привилегии, футбол
как никакая иная агональная игра внушает нам веру в
существование естественной справедливости. В этом
освещении он не только the fairest play, но и the deepest
play (если так позволительно повысить в ранге термин,
введенный в широкий обиход Клиффордом Гирцем 96).
Поскольку хватательные органы обрекаются на без-
,
95
Caillois Roger. Les jeux et les hommes. Paris, 1958 (см.
русский перевод С. Н. Зенкинa: Кайуа Р. Игры и люди. Статьи
и эссе по социологии культуры. М., 2007).
96
Geertz Cliff ord. Deep Play: Notes on the Balinese Cockfi hgt
// Geertz C. e Interpretation of Cultures. [New York]: Basic
Books, 1973. P. 412–453.
248 ПРАКСЕОЛОГИЯ
действие, модальность «иметь» вытесняется на футбольной арене модальностью «быть». Онтологизм игрсоревнований достигает здесь своего пика. Борьба за
мяч имеет целью не более чем завоевание престижа, и
потому впрямую противоречит потерям и приобретениям собственности, закладывающим материальную
базу для неравенства в неигровой, жизненной среде
(как бы ни были головокружительны суммы премий и
зарплат, назначаемых футболистам в нынешнем обществе, где спорт коммерциализован и искаженно превращен в шоу-бизнес). Вместе с остальными агональными
играми футбол не создает никакого продукта (hexis),
отчуждающего человека от себя. Продуктом таких
спортивных состязаний делается усовершенствование
их участниками тел, нашего неотчуждаемого имущества. Что до футбола, то он указывает нам на тот исходный пункт, откуда вообще берет начало телесное
совершенствование, соматическая трансцендентальность,— на прямохождение.
Приняв, что игры-соревнования с футболом во главе, раскрывающим их тайну, ставят вопрос о справедливости, заданной бытийно, а не сконструированной
человеком, не головной,— приходится задуматься над
тем, не подразумевают ли того же самого и все типы
игрового поведения, рассмотренные в книге Кайуа.
Разве мимикрия (травестия, масконошение и т. п.) не
предполагает снятия отличий между «я» и «не-я», в конечном счете между субъектом и любым Другим? Не
предоставляет ли та игра, которой Кайуа дал имя «alea»
(она строится по лотерейному принципу), одинаковых
шансов на удачу всем, кто принимает в ней участие?
VIII. × = КВАДРАТУРА СПРАВЕДЛИВОСТИ 249
И не означает ли игра с риском для жизни («ilinx»,
«vertigo») судьбоносного прикосновения к тому, что
нивелирует всех,— к смерти? Кажется, что футбол при
всей своей агональности объединяет в себе и прочие
способы вести игру: ему свойственны и притворство,
обманывающее противников, и непредсказуемая случайность, благодаря которой слабые команды нередко
одерживают победы над заведомыми фаворитами, и
рискованные ситуации, сплошь и рядом возникающие
в силовых единоборствах. Тот же игровой синтез наблюдается и в других командных соревнованиях. Футбол отличается от них тем, что характеризующая их
борьба за территориальное преимущество получает в
нем высокую степень адекватности, поскольку ведется
главным образом ногами, нашими, так сказать, хтоническими органами.
Йохан Хёйзинга выводил в прославленном трактате «Homo ludens» (1938) из игры всю культуру, осерьезненную в институциях, которые упорядочивают
и регламентируют общественную жизнь человека.
Архаические судебные поединки, на первый взгляд,
жертвой которого пал Хёйзинга, действительно сходны со спором спортсменов за первенство. Но, если
разобраться, станет ясно, что ордалии и спортивные
схватки суть далеко не одинаковые подходы к тому,
что считать истиной. В первом случае поединок устанавливает, кто прав и кто виноват. Юрисдикция держится на различении правды и лжи, и эта оппозиция
берется за основу воспринимаемой нами всерьез социокультуры в целом, образованной по модели суда и
расправы. Во втором случае истина, которую прино-
250 ПРАКСЕОЛОГИЯ
сит атлету победа, не противостоит фальши. Спорту,
как и другим играм, неведомо то, что неистинно. Поражение может вытекать из ошибки состязующегося
или контрольной инстанции, но оно само точно так
же истинно, как и выигрыш. Рефери на футбольном
поле следит за тем, чтобы соблюдались правила игры
и штрафует тех, кто их нарушает, но ведь он не карает
ту сторону, что оказалась слабее. Допинг, плутовство,
подкуп судей и т. п. коррумпируют игру, попадают в
нее извне, приспосабливают ее к социальному контексту, из которого она— сама по себе— выделяется.
Дифференцирование правды и лжи свойственно только сознанию, оторвавшемуся в процессе истории от
бытия, по-картезиански самодовлеющему, теряющему
под собой опору, почву и оттого не уверенному в себе.
Сугубый рационализм занят самопреодолением, что
значит — автокомпрометированием. Игры и спорт,
напротив, сопричастны бытию, которое просто есть
и в котором, следовательно, нет неправды, а вместе с
ней несправедливости. Рационализм— это привнесение знания в мир субъектом. В игре же приобретается
знание о нашей включенности в объективно присутствующий мировой строй. Животные и дети играют,
потому что они бытийны. В играх намечается история,
альтернативная той, которой подчинена остальная социокультура. Игры развертываются так, что настоящее берет в них верх не над прошлым, а над чужим
настоящим, уступающим по ценности времени триумфатора, но все же не по месту на оси «было—есть».
Я хочу сказать, что игра как история, протекающая на
наших глазах, создает отставание и опережение, но не
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]