Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
II. ИНФЛЯЦИЯ И ГЕРОИЗМ 61
бализм. Интерес к непредсказуемому, колеблющемуся,
не отвечающему бинарной логике, расположенному за
чертой постигнутого и вообще постигаемого проекционен, ибо отражает особенность исторической ситуации, в которой мы находимся. Наш горизонт ожидания
размыт. Чем бы ни завершились арабские революции,
лаицизмом по турецкому образцу, теократией по иранскому или возвращением к единоличному деспотическому правлению (менее всего здесь вероятен триумф
либерально-демократических режимов), они не несут с
собой новой эпохальной вести. Еще менее она ощутима в неоанархизме, не более чем нигилистическом. Ряд
прямых действий перетекает в абсурд. Жители Штутгарта, не желавшие постройки нового вокзала, проиграли плебисцит, в ходе которого большинство населения земли Баден-Вюртемберг высказалось в его пользу.
Но сооружение вокзала все же было на некоторое время приостановлено, потому что он оказался опасен для
редкой фауны (жуков) в привокзальном парке. История прозрачна для своих субъектов, пока у них есть
идея истории, влекомой ли, по апостолу Павлу, к новому небу и новой земле или к коммунизму, по Марксу.
Но когда вспыхивает восстание истории как таковой,
будущее теряет твердые контуры. Заразительные беспорядки, возникающие то здесь, то там, традиционны,
с одной стороны, но с другой— они все же не повторяют революционные события минувших лет. Сейчас в
интеллектуальном обиходе нет никаких футурологических проектов, кроме расчета на неуемный экономический рост, совсем недавно вдохновлявшего глобализм,
который, однако, дает сбои, попав в полосу кризисов.
62 ПРАКСЕОЛОГИЯ
Надеяться вместе с Ремо Бодеи на замещение эпохальной истории частнозначимыми историями не приходится, потому что у первой нет альтернативы. Как может человечество пребывать сразу в разных временах и
быть при этом самотождественным? Даже и вошедший
в силу предпринимательский индивидуализм не разветвил mainstream истории по многим руслам, став глобализмом. Нет, единство истории не исчезает и сейчас, но
оно удерживается лишь в виде минус-эпохальности, в
качестве стадии, на которой homo universalis не ведает,
куда он попадет, если homo socialis будет хотя бы временно побежден.
Идейно не перспективируемый народный гнев сопротивляется накоплению элитой материальных ценностей так, что они разрушаются и расхищаются в актах вандализма, и от эксцесса к эксцессу дегенерирует,
опускаясь до самосудов и бессмысленной жестокости.
И в глобализме, и в антиглобализме практика, за которую они ведут битву, не сублимирована, не доведена до
уровня духовидения. Как раз по этой причине интеллигенция не играет никакой ведущей роли в массовом
гражданском неповиновении и, с другой стороны, покидает радикально-критическую позицию по отношению к капиталу, приспосабливаясь к его требованиям.
Интеллигенция всегда была в обществе его общинной
частью, образовывала community — то диффузный,
распадающийся на подсистемы, то относительно сплоченный (как в случае советского диссидентства) союз
посвященных и избранных. Отныне community бытует
в Интернете, не слишком располагающем своих пользователей к дискуссиям на отвлеченные темы, а места
II. ИНФЛЯЦИЯ И ГЕРОИЗМ 63
избранников заняты состоятельными дельцами и звездами поп-культуры. На абстракции нет социального
спроса. Имеют ли они вообще ценность для действительности? Как умозрение понимало свое жизненное
назначение? Без привязки к быту, к пребыванию в мире
философский онтологизм лишается действенности, но
нужна ли философия практическому человеку?
64 ПРАКСЕОЛОГИЯ
III. МОЖЕТ ЛИ
ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ?
Мой покойный друг, Александр Пятигорский, гонимый у себя в Лондоне нуждой (занятие философией
пока еще никого не обогатило, и даже состоятельный
Вольтер сколотил капитал помимо поисков ультимативной истины), однажды принял хорошо оплачиваемое приглашение некоего авторитетного предпринимателя из Москвы, которому хотелось перед тем, как
распространить свою деятельность на Восток, выяснить у знатока кое-что о тамошней мудрости. После
этой встречи Саша с возмущением рассказал, что его
слушатель общался с ним исключительно посредством
пальцовки. По моему разумению, негодование тут было
неуместным. Предприниматель, освоивший пальцовку отнюдь не в элитарных учебных заведениях, следовал той античной поведенческой модели, которую выработали киники, реагировавшие жестами на высокое
умствование Платона. Как бы ни был справедлив протест против олигархии и нуворишей, обуревающий
и гражданское общество, и завистливых обывателей,
нельзя не признать, что невежливый партнер Саши по
диалогу обладал замечательным философским чутьем.
Безошибочная интуиция подсказала ему и то, как от-
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 65
вечать носителям отвлеченной мысли, властно превосходящим по силе рассудка прочих смертных (как
еще, если не телесным действием— указанием на нашу
бренную плоть?!), и то, что само это абстрагирование
может вдруг обернуться пригодным на как будто безотносительном к нему жизненном поприще. Ниже речь
пойдет о пользе философствования и о том, как оно
представляло себе свою пользу.
1.
После того, как потерпела неудачу попытка Платона, экспериментировавшего в Сиракузах, подчинить
социополитическую действительность умозрительной
схеме совершенного государственного устройства, соответствующего тому, особо проникновенному, знанию,
каковое дается созерцателям извечного идейного миропорядка, философия была вынуждна решать, в чем
заключено ее практическое значение, имеет ли она вообще ценность для ежечасных людских забот, способна
ли она быть руководством не только к мышлению, но и
к поступку. Отзывы на этот комплекс вопросов разбежались в разные стороны. Самый радикальный подход
к проблеме был предложен кинизмом (конец V– начало
IV вв. до Р. Х.), который подверг платоновскую эйдологию сокрушительному скепсису, противопоставив духовидению низкую органическую материю, доступную для
самого что ни есть непосредственного наблюдения и не
поддающуюся метафизической «возгонке», — сперму,
фекалии, незахороненный труп. На другом конце представлений о дельности философии оказался Аристотель,
66 ПРАКСЕОЛОГИЯ
постаравшийся примирить Логос и практику. «Никомахова этика» утверждает, что поступок невозможен без
выбора, являющего собой работу сознания. Выбор, следовательно, обращен на то, что зависит от нас— думающих существ. Раз так, благо в том, чтобы наши действия
были самодостаточными (без избытка и нехватки), тем
самым принося нам удовлетворение. В сущности, Аристотель подразумевает, что каждый человек — в той
мере, в какой eypraxia составляет его цель,— уже философичен, будучи ничем не дополнимой целостностью,
возглавленной мыслительным усилием.
Несколько позднее (в конце IV – начале III вв. до
Р. X.) в спор о приложимости философии к повседневности включились Эпикур и стоики. Эпикур переместил кинизм со скандальной городской площади в
круг раздумчиво-взвешенной беседы, так сказать, в
обстановку салона. Как и для киников, для Эпикура
за пределами материи нет ничего (и она бесконечна),
но отсюда он извлекает не отрицательный, подрывающий философствование, а положительный смысл, рассуждая о доверии, которое нужно оказывать органам
восприятия, и об искусстве жизни, которое, несмотря на свою установку на чувственное наслаждение,
устремлено к обретению покоя, а не к потребительскому (иррационально-ненасытному) гедонизму. Всезначимые соображения научают, таким образом, житейской (частноопределенной) правде в том случае, если
свертываются к сенсуализму и ограничивают себя рассмотрением физических тел. Стоики, со своей стороны,
ревизовали Аристотеля. В длительной традиции, тянущейся от Зенона Китийского к Марку Аврелию, они
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 67
развивали положение о предзаданности нравственности, обнаруживая ее основание, в отличие от Аристотеля, не столько в природе человека, предпринимающего сознательный выбор благого поведения, сколько
во вселенской природе, которую организует logos spermaticos— спиритуализующее универсум разумное начало. Индивиду поэтому предписывается согласовать
самость с животворящим мироздание Духом, стать
частью тотальности — гражданином «космополиса»,
быть равнодушным к личным лишениям, обуздать себя
в самообладании (sophrosyne). Стоическая этика ставит
своего субъекта в равную позицию относительно как
дальнего (космического), так и ближнего, с которым он
также связывается уступкой— дарением, апологетизированным Сенекой («De Benefi ciis», 63–65 гг.).
К завязанному античностью концептуальному узлу
сходится большинство дальнейших стараний философии легитимироваться в качестве выходящей за границу головных упражнений, нужной кому угодно помимо
нашей узкоцеховой принадлежности. В коротком обзоре мне, конечно, не удастся проследить подробно эти
преемственные линии. Довольствуемся малым.
В кинизме берет разгон выраженное уже не телесно, а дискурсивно (и потому забывающее свой исток)
сомнение в праве мыслящего на широковещательные
обобщения. Эта своего рода антифилософия аргументирует от единичного, разнообразящего действительность так, что было бы заблуждением и насилием
подвергать ее генерализации. Для Монтеня пестрота
обычаев, непостоянство мнений и своеобразие множественных судеб противятся систематизации, побуждая
68 ПРАКСЕОЛОГИЯ
наблю дателя к сбору раритетов, не поддающихся подытоживанию. Как с подобной точки зрения возникает
нравственность? Порывая с аристотелизмом, Давид
Юм («Трактат о человеческой природе», 1734–1737)
считает, что различать добро и зло человека заставляет не разум, который не способен совладать с аффектами, а персональный интерес, состоящий в том, чтобы
усилить индивидуальное в коллективной солидарности— в стабилизирующем общество, прибыльном для
его членов консенсусе, касающемся разрешений и запретов. В XIX в. мораль третьего сословия, исходящая
не только у Юма, но и у Адама Смита из личной выгоды и требующая, чтобы таковая была социально поддержана, превращается в нигилистический аморализм
Макса Штирнера, отвергшего в «Единственном и его
достоянии» (1844) вместе с гегелевским абсолютным
Духом все освященные традицией «призраки» (семью,
церковь, государство) ради эго, стоящего над законом
и утверждающего себя в произволе. Еще один этап в
развертывании скептической парадигмы наступает тогда, когда намечается развал тоталитарных режимов в
Западной Европе: Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно
обвиняют в «Диалектике Просвещения» (1944) философию в том, что она, продолжая миф, ответственна за
подавление исключительного и особого в государствах,
принуждающих своих подданных к единомыслию (этот
тезис повторит позднее, в 1970-х гг., Анри Глюксманн,
имея в виду в «Кухарке и людоеде» советский строй).
Выделенное положение среди скептиков занял Шопенгауэр, подлинный родоначальник нигилизма последних
двух столетий, отрицавший и спекуляции теоретиче-
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 69
ского рассудка за их непрактичность, и principium individuationis— волю отдельного лица, обманывающую
его в том, что она якобы и впрямь присуща ему, будучи на самом деле безосновательной в нас, отприродной, лишь биологически укорененной. Если взять nihil
negativum на вооружение мысли, как это сделал Шопенгауэр, то можно избежать противоречия, в котором
увязает скептицизм — универсальное высказывание о
неуниверсализуемом. Но и Шопенгауэр не без логического греха: отрицая все подряд, нужно было бы, строго говоря, включить сюда и себя, а не издавать «Мир
как волю и представление» — сочинение, запечатлевшее очень индивидуальное авторское намерение.
Хотя Кант и журил Аристотеля по поводу того, что
тот сосредоточился в своем учении о хорошем и плохом
на самости, забыв о конститутивной для нее соположенности «я» и другого «я», оба мыслителя были единодушны в рационализации этики. «Критика практического разума» была призвана предохранить слишком
уж приземленное сознание от излишней уверенности в
себе, от игнорирования им той логически неизбежной
истины, что в нем проявляется разум как таковой, который Кант обозначил термином «sensus communis»
(и тем самым свернул к социальному разуму, проигнорировав sensus universalis). Автономия практического резона порождает лишь негативную свободу— независимость данного субъекта, сужающую сознание.
Позитивный же выбор действия в том, чтобы учесть
в собственном волеизъявлении чужую свободу воли,
чтобы отдать себе полный отчет в сопринадлежности к
людскому сообществу, подчинить себя умственной дис-
70 ПРАКСЕОЛОГИЯ
циплине, в каковой и заключен нравственный закон,
усваиваемый нами перед лицом природы, где тоже, но
по-своему, вершится долженствование, выступая как
ordo naturalis. Здесь не место обсуждать все разветвления аристотелевско-кантовского рационализма в
подходе к морали, но все же стоит сказать, что это отношение к ней дегенерирует по ходу истории, преобразуясь— чем ближе к нашим дням, тем сильнее— в
нормативизм, не усматривающий добро ни в чем ином,
кроме соблюдения «правил игры» (Raz Joseph, «Practical Reason and Norms», London, 1975), установившихся
здесь и сейчас в виде социально, а не антропологически
обязательных. Разумно-моральным в таком освещении
оказывается только приспособление субъекта к обстоятельствам, принятие им решений в соответствии
с разрешениями. Неужели одни конформисты понастоящему ответственные существа? Кант антропологизировал социальное— его наивные эпигоны (вот еще
образчик их писаний: Ilting Karl-Heinz, «Grundfragen
der praktischen Philosophie», Frankfurt am Main, 1994)
сократили всечеловеческое до адаптивного поведения
индивидов по признанной в непосредственном окружении мерке и тем самым выдали за нравственный императив зло нетворческого прозябания.
Взгляды Эпикура были унаследованы философией,
вверившей cogito во власть нашего воспринимающего мир аппарата. Вопреки авторитетности Августина
и Декарта, одинаково, пусть и из разных побуждений,
предупреждавших о ненадежности чувственного опыта, Кондильяк, один из самых смелых представителей
французского Просвещения, поставил в зависимость
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]