Праклеология

быть не только Демиург, но и натуральный порядок. На специфицировании человека под этим углом зрения сосредоточила усилия философская антропология (в лице Хельмута Плесснера, Арнольда Гелена и других) в период еще одного своего подъема, пришедшегося на 1920–1940-е гг. Сейчас, когда права животных от­стаиваются с большей горячностью, чем гуманитарные ценности, человек более не противопоставляет себя природе, а партиципирует ее, сопринадлежит ей. Глоба­лизм, занятый решением экологических проблем, слов­но бы повторяет на более высоком уровне тот раннесо­циальный опыт, что формировался в культе тотемных предков— растительных и бестиальных. Мировое об­щество не держит перед своим лицом зеркала, которым был Бог, и не желает понимать себя. Самопостижение становится для него необходимостью только в кризис­ные моменты, оккупировавшие место «умершего Бога».

потому что ее обновительный порыв был слишком ра­дикален: она предполагала отречение людей не только от имущественного владения, но и от полного распоря­жения собой в пользу будущности— автонегацию че­ловечества, которая допустима логически, но вовсе не в опыте, неотъемлемом от нашей памяти, от нас. Ми­ровая революция капитала, напротив, есть умножение собственности, материальных благ и денежной массы. Соблазнам глобализма трудно сопротивляться— ведь он укрепляет идентичность индивида, распространяя ее на объекты, которые тот накапливает. Диалектиче­ским образом такая экспансия самотождественности выливается в самоотчуждение получателя услуг и то­варов и, соответственно, делает его подданным в цар­стве социальности. Троцкизм попробовал произвести антропологический переворот— глобализм упразднил веру в то, что появится homo novus, доведя до макси­мума возможности коллективного тела быть в настоя­щем, пребывать, постаравшись увековечить habitus и повысить в творческом ранге доксу.

сущна, что явственно истощаются земные ресурсы, и возгонкой потребительской способности общества, на что нацелена политика капитала, если угодно: между дисциплинированным закулисным и нескромным сце­ническим образами сегодняшнего человека. Несовме­стимость такого рода не может не порождать кризи­сов, приостанавливающих избыточное производство и сокращающих консюмеристский аппетит. Но точно так же она обладает возможностью кратковременных выходов из кризисного положения, сопровождаемых инфляцией. Ритм современной жизни определяется то крахом игрового, репрезентативно-показного по­ведения, то возвращением к нему за счет удорожания предметов первой необходимости, добываемых из на­туросферы. Капитализм наловчился спасать себя тем, что совместил в консюмеристском обществе в одном лице производителя и потребителя промышленных продуктов, как бы сняв таким способом отчуждение трудящихся от результатов их труда, но, соответствен­но, обострив то отчуждение от общечеловеческого до­стояния— от истории, каковое испытывают участники самодовлеющей социальности. В области духовного творчества псевдонейтрализация отчуждения, кото­рое когда-то зияло между работником и рынком, от­разилась в сближении создателей и реципиентов куль­турных ценностей— в поп-культуре, в узурпировании доксой власти над вкусами.

профессора-экономисты, банкиры и трудовой люд Востока, позволивший выгодно переместить про­изводство на геополитическую периферию, доволь­ствующийся мизерной зарплатой, но тем не менее улучшивший (особенно в Китае) свой имущественный статус. Было бы естественно ожидать, что революци­онный перелом увенчается установлением олигархи­ческого строя. Власть капитала, однако, не перевопло­тилась в государственную. Мало того — чиновничий аппарат в разных странах (и в различных формах) стремился поставить финансово-промышленную ак­тивность под свой контроль, — будь он партийным, как в Китае, юридическим, как в Западной Европе, ужесточающей экологические нормы, которые обяза­на соблюдать промышленность, или беззаконным, как в России, где бюрократия, погрязшая во взяточниче­стве, участвует в дележе прибылей. К чему, действи­тельно, хозяйству, не ведающему территориальных преград, было беспокоиться о завоевании государ­ственной власти, в планетарном масштабе всего лишь частноопределенной?! Экономический глобализм дик­тует нам стиль социальной жизни, но не выражает свое господство институционально, расходясь в этом последнем качестве с революцией «третьего сосло­вия» в конце XVIII в. и продолжая стратегию бунта, вырабатывавшуюся в мае 1968 года. Братья Даниэль и Габриэль Кон-Бендиты, идеологи майских волнений в Париже, призывали тогда в своем манифесте («С’est pour toi que tu fais la révolution») освободить револю­ционное действие от бюрократической централизо­ванности большевистского толка. В известном смысле

ангажировал и интеллектуалов, так или иначе легити­мирующих его. На пике, казалось бы, безраздельного торжества глобализованной экономики Слотердайк опубликовал почти панегирик порожденным ею фор­мам поведения и мышления — книгу «Во внутрими­ровом пространстве Капитала» (Peter Sloterdijk, «Im Weltinnenraum des Kapitals. Für eine philosophische  eorie der Globalisierung», Frankfurt am Main, 2005). Проследив за тем, как накатывали одна за другой под­нятые ренессансными географическими открытиями волны глобализации, Слотердайк заключил отсюда, что история в качестве выработки картины мира перево­плотилась в постисторию, развертывающуюся в «ре­альности» планетарного топоса, а уже не в виде темпо­рального обновления его образа. Без ссылок на своих многочисленных предшественников, моделировавших (от Александра Кожева до Фрэнсиса Фукуямы) пости­сторию, Слотердайк увековечивает глобализм, объяв­ляя, что свойственному этой системе «принципу из­бытка» (SS. 349 ff .) более не угрожают никакие войны, раз конфликты можно контролировать наподобие того, как менеджеры управляют производством. Жизненно­му «комфорту» и «разгрузке» («Entlastung») индиви­дов, которым теперь не нужно брать на себя непомер­ные задания, вроде участия в борьбе за светлое будущее человечества, предстоит лишь прогрессировать. Ради­кальные идеи и страх перед упадком социокультуры отошли в невозобновимое прошлое. Чтобы не про­слыть совсем уж слепым адептом капитала, Слотердайк воздает в конце книги должное и локальному патрио­тизму, но, скорее, вписывает его в глобализм, чем про-