Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
VII. ПОЛИТПРОСВЕТ 221
гласит: «Не лгать, но и всей правды не говорить». Историческая заслуга Грасиана в том, что он персонализовал политику, распахнул доступ в нее для отдельного
лица, попавшего в круг светского общения (между тем
агора была лишь либерализованной версией мужского союза, требовала от своих участников сплоченности
после принятия решения). В 1924 г. Хельмут Плесснер
распространил в книге «Границы общины» соображения Грасиана, обращенные к элите, на все социальное
значимое поведение, которое без остатка было отдано
политизированному человеку-«дипломату», дистанцированному от коммуникативной среды разыгрываемой
80
им ролью
. Один из главных приемов в борьбе политических движений между собой— демистифицирование
скрытых намерений соперничающей партии, что, однако, никогда не создает в итоге полной прозрачности
власти. Даже специализирующаяся на разоблачениях
(ни много ни мало— политики как таковой) платформа WikiLeaks не выставляет в Интернете все гостайны,
которые находятся в ее распоряжении, подвергая себя
автоцензуре, и к тому же сама работает за конспиративной завесой. Подчеркивая обязательность секретности в политическом действии, не нужно забывать
о том, что оно не только исключительно, заперто для
внешнего наблюдателя, но несет в себе и инклюзивновербовочное задание. Политик собирает вокруг себя
80
Сопоставление учений Плесснера и Грасиана провел
Хельмут Летен: Lethen Helmuth. Verhaltenslehren der Kälte.
Lebensversuche zwischen den Kriegen. Frankfurt am Main, 1994.
SS. 53 ff .
222 ПРАКСЕОЛОГИЯ
попутчиков и пособников, которых он может соблазнить лишь одним, а именно— обещанием утолить их
пока еще не исполненные желания. Он психопомп, водитель душ и только потому— тел. Примат-аутсайдер
заслуживает того, чтобы называться психологом, раз
он берет в расчет и подозрительность своего могущественного соперника, и ветреный нрав покоренных им
дам. Политика имеет дело с будущим— с тем, чего нет
в настоящем. В этом смысле политические начинания,
предстоит ли им сбыться или нет, суть прежде всего
демонстрации потенции. Самец-шимпанзе на приковавшей меня к себе фотографии отнюдь не случайно показывает свой пе нис, вскидывая одновременно лапу в
сигнальном жесте. Демонстрация потенции, о которой
неизвестно, перейдет ли она в акцию, дублирует себя,
распадается на презентативную (пенис) и репрезентативную (лапа) составляющие, компенсирует свою
еще-невоплощенность в жизни уже-исполненностью в
знаке, в самоозначивании. Политика как внедрение символического в реальное только едва намечается в обезьяньей стае, чтобы затем сполна завладеть человеком.
Политическая атрибутика (от державы в руках монарха до черной фашистской рубахи)— малая доля этой
обширной темы, которая неподъемна в небольшом тек-
81
. Раз эффективность символического внушения
сте
прямо зависит от каналов, по которым оно передается,
ясно, почему политика делает ставку на медиальное ма-
81
Репрезентативный аспект политики подробно рассмотрен в кн.: Ямпольский Михаил. Физиология символического.
Кн. I: Возвращение Левиафана. М., 2004.
VII. ПОЛИТПРОСВЕТ 223
нипулирование общественным мнением. Медиальные
штудии распространились в научном обращении тогда
же (в 1980–1990-x гг.), когда политика стала философской модой (у Бадью, Негри, Жижека и др.).
Обезьяна, служащая мне образцом политика, принадлежит к числу лишенцев и старается насадить среди
сородичей мятежный эгалитаризм. Гегель, отнявший
способность к развитию у самодовольно успокоившегося после смертельных битв Господина и вменивший
ее Кнехту, был бы исчерпывающе удовлетворен приведенным мною примером. Обездоленные заинтересованы в политике, потому что их не устраивает status
quo — быт, застывший в административной рутине.
Ломают ли они закон с революционной бесцеремонностью или настаивают на его пересмотре в рамках
реформистски-рассудительного диалога с властью, они
должны отправляться от чего-то, что отрицает безоговорочное правопослушание. Страдание от нехватки преобразуется в политическую волю, когда обретает базу
для протеста. Аргументативным противовесом закона
(неважно, взятого in toto или in parte) является бытие.
Молодой примат нарушает семейную иерархию, в которой он занимает нижнюю ступень, на том основании,
что ему есть чем ввести в искушение хозяйский гарем.
Политика легитимирует себя от бытия, поставленного
ею над законом. Восполняя свою слабую позицию, политик олицетворяет содействующее ему бытие в образе Пантократора. Приобщенный Всемогущему, политик
часто (но не всегда) становится харизматическим лидером, порывающим с принятыми ранее практиками (хозяйственными, коммуникативными, административны-
224 ПРАКСЕОЛОГИЯ
ми и пр.). После того как Савл обратился в Павла, найдя
себе всепобедительную веру, этот инициатор христианской политики призвал единомышленников не держаться «постановлений». Если непривилегированные
меньшинства в старании переменить участь мыслят
Бога бытийным, то философы удваивают— в своей созерцательной деятельности— это представление, когда
опознают в политике чудотворную инобытийность. Но
инаковость черпается политикой не из потустороннего
мира, а из посюстороннего предпочтения, отдаваемого
ею сущему перед существующим. Христианская религия
сделалась политикой, поскольку не отрывала божеское
от человеческого. То же верно— mutatis mutandis— применительно к исламу. Сугубо секуляризованная политика
ставит на место обожествленной бытийности естественный порядок, якобы искаженный людским произволом
и нуждающийся в восстановлении. Мотивированная религиозно ли, светски ли, политика выступает в качестве
социального эксперимента и в этом творческом плане делается сопоставимой с искусством (которое, в свою очередь, нередко начиняется политическим зарядом, как теперь об этом свидетельствует в своих акциях арт-группа
«Война»).
Вернемся к Гегелю. Восхищенный Великой французской революцией, он предсказал будущее торжество
неимущих (по заповеди Христа: «Последние станут первыми») и, абстрагировавшись от физической собственности, которой не владели его герои, преподнес в «Феноменологии...» свое видение политики в подменных
терминах — как самосовершенствование Духа. Маркс,
Лукач и иже с ними (вплоть до Эрнста Юнгера с его «Ра-
VII. ПОЛИТПРОСВЕТ 225
бочим») лишили охлократию духовности, но не сдвинулись с точки зрения Кнехта, с которой Гегель спиритуализовал политику. Между тем субъект политического
действия не только тот, кто преодолевает свою неполноценность, но и тот, в чьих руках сосредоточен контроль над обществом. Несмотря на всю разницу этих
субъектов, они родственны друг другу хотя бы уже потому, что правящая элита, создающая образ врага (пусть
то будет призрак «оранжевой революции», которой дирижирует злокозненный Запад), искусственно ослабляет
себя, дабы расширить свое влияние на подданных. Социальная верхушка переходит от администрирования,
от раздачи приказов к собственно политическим мероприятиям тогда, когда решает, что ей недостает власти,
которую желательно поэтому укрепить. Без стремления
улучшить невыгодный расклад дел нет никакой политики, а есть либо прозябание, либо наслаждение. Революция сверху, попирающая закон при объявлении чрезвычайного положения,— лишь один из многих рычагов,
орудуя которыми власть усиливает себя. Такого рода накопление мощи может совершаться и иными— менее
радикальными — способами (я ограничусь примерами из истории путинской России): посредством отмены
региональных свобод, расширения прав карательного
аппарата, сокращения надзора за экзекутивными органами, запрещения институций, учреждаемых в рамках
гражданской самодеятельности. От правительственной
политики нельзя ждать ничего иного, кроме увековечивания себя (разумеется, если власть не расколота на
соперничающие группировки или не идет на вынужденные уступки возмущенному ею народонаселению).
226 ПРАКСЕОЛОГИЯ
В то время как диссидентство (в широком смысле слова)
подходит к устоявшемуся быту из бытия, политика, проводимая с командных высот общества, всеми силами (в
том числе и рискованно отказываясь в «консервативных
революциях» от своей укорененности в законе) охраняет наличный субординативный порядок так, как если бы
он был онтологически значимым, составлял сущность
сущего. Стоит согласиться с Батаем: суверенность —
фантом. Она лишь манит к себе политика. Но при всей
призрачности она — его императивно-побудительный
мотив.
И последнее о том, чему нас учит первополитик,
пойманный в фотообъектив наблюдателем обезьяньих
повадок. Самец-маргинал положил себе целью внести
свою лепту в продолжение рода, от чего он был отчужден. Он не просто восстанавливает справедливость, отсутствующую там, где есть униженные и оскорбленные,
и не только эгоистически озабочен сохранением личного генетического капитала во времени. Много более
того,— он собирается разнообразить (диверсифицировать, как теперь принято говорить) производство потомства в обезьяньей семье, т. е. придать надежность,
неистребимость жизни-в-мире. Чем множественнее
генетические линии в популяции, тем менее вероятно,
что они будут оборваны. По животным ис токам политика— феномен биофилии. В людском контексте этот
жизнеутверждающий порыв перекидывается с особей
на большие коллективы в том случае, когда новое поколение («арабская весна» тому пример) выступает солидарной массой на политической сцене, сокрушая геронтократию (старики цепляются за начальствование,
VII. ПОЛИТПРОСВЕТ 227
потеряв прокреативную энергию) и ориентируя власть
в обществе из мертвею щего настоящего на будущее
(как пелось в одном нацистском марше: «Wir sind jüng
/ Und uns gehört das Leben»). Изложенный в «Политейе»
проект, который предписывал идеальному государству
осуществлять отбор лучших из рожденных, чтобы затем вручать им бразды правления, имел в виду создать
наиболее благоприятные условия для выживания социального тела. Биополитика, способная оптимизировать себя в импровизационной манере, получает у
Платона планово-рациональный облик, дополняется
умозрительной составляющей. Витальность упрочивает
в социокультурной истории свои возможности в высшей степени вариативно, соответствуя таким образом
самому принципу надежности в функционировании систем, предполагающему дублирование их узлов. Одну из
подобных версий обсуждал Алексис де Токвиль в замечательном по аналитической проницательности труде
«Одемократии в Америке» (1835, 1840). Демос, по его
трактовке, не играл бы в Северо-Американских штатах
ту же роль, что Бог исполняет во вселенной, если бы
там не был принят закон, уравнивающий всех младших членов семьи в праве на имущественное наследование,— иначе говоря, предоставляющий сразу многим
одинаковые шансы в борьбе за существование. Токвиль
подчеркивает, что американский социальный строй не
признает превосходства не только внутрифамильного,
среди наследников, но и одних— аристократических—
семей над прочими. Между тем кровные привилегии
даются воинской касте — тем, кем общество жертвует в ситуациях вооруженных конфликтов. Наличие в
228 ПРАКСЕОЛОГИЯ
социальной организации избранных семей только на
первый взгляд противоречит политике, озабоченной
этно-родовой плодовитостью. На самом деле аристократия— второе тело нации, открытое к гибели ради
защиты первого— народного, и тем самым по-особому
включенное в élan vital.
Как видно, Агамбен заблуждался, упрощенно сводя биополитику к «танатополитике». Объявление
какого-то лица вне закона (из чего Агамбен выводил
свою концепцию политического) — это административный акт. Наряду с войной, администрирование —
еще один противовес политике, которая по своей
природе не бюрократична, которая направлена на изменение административно-правовых систем. Если бы
политика и впрямь была только враждебна плоти и
ее притязаниям, население земного шара никогда не
выросло бы, как сейчас, до 7 миллиардов человек.
Хозяйственно-финансовая политика роста вторит этой
экспансии жизни. Вместе с тем, нельзя отрицать того
факта, что отправление власти то и дело сопровождалось по ходу своей истории наложением строжайших
запретов на человеческую витальность: так, рабам вообще не позволялось заводить семью. Биополитика имеет,
кроме жизнеутверждающей, еще и темную оборотную
сторону. Вот на каких основаниях возникает эта двузначность. Прокреативность оппонирует тому, что не
умножает человеческий род, а всего лишь обеспечивает
его предметами первой необходимости, — тружению,
которое в архаических государствах оказывалось, как
рабство, несовместимым с процессом полового воспроизводства, а в ранне-буржуазных выталкивалось — в
VII. ПОЛИТПРОСВЕТ 229
лице пролетариата— из сферы политических действий.
С прокреативностью конкурирует, далее, и креативность— инженерная и дискурсивно-интеллектуальная.
Homo faber, что бы ни думала по его поводу Арендт и как
бы ни апологетизировал бюрократию Вебер, обычно вообще не проявляет властных амбиций, довольствуясь
тем, что технически обслуживает политику (он потому
и изобретает инструменты, что сам есть инструмент
общества). Все же инженерный слой может казаться
опасным для политократии: есть некая закономерность в том, что сталинизм двигался от судилища над
«Промпартией» (над вымышленными в кабинетах ГПУ
заговорщиками-«спецами») к уголовному преследованию абортов и гомосексуализма и к культу многодетных
82
матерей
. Аналогично: политике нужна бюрократия,
положение которой, тем не менее, не слишком стабильно — и при либерально-демократических режимах, время от времени предпринимающих сокращение
чиновничьего аппарата (успешно или нет— другой вопрос), и, тем более, при авторитарном правлении с его
капризным произволом и фаворитизмом (в «Монархической государственности» (1905) Лев Тихомиров
хвалил русский царизм за то, что тот напрямую— без
административно-передаточных инстанций— связан с
подданными). Сугубо умственные элиты (писатели, журналисты, ученые и т. п.) компрометируются противниками (из числа как ретроградов, так и революционных
82
Любопытно, что перед войной Сталин полностью
реаби литировал инженеров, набирая из них (по воспоминаниям А. А. Громыко) дипкорпус.
230 ПРАКСЕОЛОГИЯ
трибунов) прежде всего в качестве якобы недостаточно патриотичных, т. е. наносящих ущерб плодотворной
будущности национального организма. В свою очередь,
интеллектуалы не гнушаются (увы мне, слишком часто) приносить на заклание плоть— свою и чужую— в
пользу абстрактных представлений. В «Гримасах реального» Жижек писал о том, что якобинский террор
руководствовался установкой держать место высшей
власти пустым и только так был в состоянии реализовать идею народоправства. Впрочем, духовный авангард по-своему биофилен не только тогда, когда он
революционно-насильственным путем хочет освободить подавленные силы общества от агнатического
правопорядка, посылая аристократов на гильотину, но
и тогда, когда разрабатывает учения об экономическом
благоденствии наций или— вслед за Платоном— о генном дизайне, призванном улучшить людскую породу, и
т. п. Наконец, прокреативность наталкивается, как это
нередко бывает, на сопротивление среды и вынуждается тогда (допустим, при угрозе исчерпания природных
ресурсов) к самоотрицанию, выражающемуся в мерах
по контролю за рождаемостью. Такую— по необходимости смертоносную— биополитику не следует ставить в
один ряд с гражданскими войнами и погромами, которые, по определению, означают кризис политики, ее катастрофическое поражение.
Итак, политика была изобретена вовсе не человеком, а его ближайшими животными предками, у которых она являла собой status naturalis в самом тесном
смысле этого термина. Но хотя человек и совпадает с
шимпанзе на 98,4% своего генного состава, он не про-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]