Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
V. В БУРЕ СТРАСТИ 151
в учащении пульса и дыхания, в потоотделении, напряжении мускулов, в гримасах и жестикуляции и т. п.
Аффекты формируют дополнительное — экспрессивное— тело человека, которое первым постарался описать Чарльз Дарвин в позднем труде «Expressions of the
Emotions in Man and Animals» (1873). Дамасио убежден,
что чувства поступают в мозг из тела и что сознание
отражает связь организма с объектным окружением. В
этом подходе к эмоциям Дамасио подхватывает идею
Уильяма Джеймса («What is an Emotion?», 1884), думавшего, что они представляют собой побочные продукты
физиологических процессов, реакции на телесное возбуждение. Джеймс, в свой черед, повторил Фому Аквинского, который постулировал в «Сумме теологии»
(1265–1273), что страсть зарождается там, где происходит телесное изменение. Как реакции на определенные экзистенциальные обстоятельства, эмоции отнюдь
не только соматичны, но и психичны— они руководят
телом, а не просто подвластны ему. Мало того, что тело
со всей своей внутренней жизнью образует микрокосм
и что оно отзывчиво воспринимает макрокосм. Оно
еще и творится чувствами, если понимать под ними не
только перцепцию, но и игру аффектов, к чему призы-
43
вает сам Дамасио
. Эта игра сообщает соматике выра-
43
Как утверждал в «Философии зоологии» (1809) ЖанБатист Ламарк, во многом антропологизировавший животное царство, именно «внутренние чувства» позволяют
организмам совершенствовать свои органы, откликаясь на
требования среды. Едва ли приложимый к биоэволюции, ламаркизм не утратил ценности для науки о человеке.
152 ПРАКСЕОЛОГИЯ
зительность и тем самым театрализует ее, ориентируя
изнутри наружу, т. е. прямо противоположным образом
в сравнении с сенсорным восприятием. Мобилизуя
резервы тела, активизируя работу его гормонального
хозяйства и так называемых нейромедиаторов (серотонин, допамин и пр.), эмоции становятся подспорьем
разума, особенно когда тот управляет нерутинными
физическими действиями, при производстве которых
самость не может довольствоваться прежним опытом (допустим, при совершении автомобилистом внезапного, ранее не известного ему маневра). Чем менее
предсказуем исход ситуации, тем в большей степени в
разумное развязывание проблемы включаются эмоции.
Раз творческая функция аффекта заключена в формировании придач к существующему, он сотрудничает с
рациональностью на правах ее подсобного средства,
44
ее катализатора
44
Согласно прославленному эксперименту Бенджамина
Либета (Libet), проведенному в начале 1970-х гг., мозг отдает
приказ движению руки раньше, чем испытуемые рефлексируют принятие такого решения. Факт отставания сознания
от действия обычно трактуется в научно-популярной философии, процветающей ныне, как доказательство того, что
гипотезы о существовании бессознательного вовсе не беспочвенны (см., напр.: Roth Gerhard. Fühlen, Denken, Handeln.
Wie das Gehirn unser Verhalten steuert. Frankfurt am Main,
2001. SS. 208 ff ; Precht Richard-David. Wer bin ich und wenn
ja, wie viele? SS. 151 ff ). При интерпретации этого эксперимента забывают о том, что подопытные персоны получают
задание (пошевелить рукой) от экспериментатора. Испытуемые действуют, стало быть, не по собственной воле, а как
. Собственное креативное назначение
V. В БУРЕ СТРАСТИ 153
аффекта, однако, равновелико тому заданию, которое
принимает на себя интеллект, и отнюдь не сводится к
преобразованию соматики.
Зиждительные там, где перед человеком предстает
отсутствие, эмоции тесно сопряжены с желанием— с
установкой субъекта на восполнение недостачи, мнимой или фактической. Состоит ли максимум желания
в погоне за признанием себя Другим, как это предполагал Гегель? Ведь и Другой хочет признания. Во что
упирается эта всечеловеческая жажда гармонического
бытия-с-Другим? Иными словами: как не-«я», распоряжающееся в нас эмоциями, генерализует желание, отцепляет его от частноопределенного объекта, совпадает с
каузированные извне, как теряющие самость. Закономерно
предположить, что мы встречаемся здесь с работой не бессознательного, а эмоционального аппарата, жизнедеятельная
функция которого в том, чтобы руководить субъектом тогда,
когда активность «я» по каким-либо причинам приторможена, чтобы ускорять реакции. Сказанное не означает, что идея
бессознательного неверна. Под воздействием детских травматических переживаний та или иная аффективная ориентированность самости становится фиксированной (допустим,
ранний отрыв ребенка от материнской груди будет направлять повзрослевшего индивида на мстительно-садистское
разрушение любого притягивающего его к себе объекта).
Такого рода затвердевшие аффекты замыкают субъекта на
себе, мешают ему занять по отношению к ним метапозицию,
перевести их в отчетливые представления (если, конечно,
ему не оказывается разъяснительно-понятийная помощь) и
образуют внутренний эмоциональный контекст личности,
или бессознательное.
154 ПРАКСЕОЛОГИЯ
чужим не-«я» (в тем более обязательном порядке, что
негативность, господствующая здесь, имеет тенденцию
стирать индивидуальное разнообразие)? В своей последней полноте желание созидает второй мир, который сополагается здешней действительности, остающейся самой собой (по крайней мере, пока не грянет
Страшный Суд). Попросту говоря, не будь мы данниками чувств, у нас не имелось бы представления об инобытии. Не-«я» творит предмет веры, который, хотя и
не поддается подтверждению эмпирическим путем, тем
не менее удовлетворяет нашему эмоциональному опыту. Философы, занятые аффектологией, ведут споры о
познавательной нагрузке, приходящейся на чувства.
В трактовке покойного Роберта Соломона чувства содержат в себе суждения в силу того, что побуждают
тело к «ангажированности» — к ценностно-активной
45
сопричастности миру
. Дифференцируя фальшь/истину, рациональность оценочна, равно как и эмоциональность. Вряд ли стоит усматривать в этом пункте
главное расхождение двух познавательных модусов 46.
Когнитивное содержание эмоций много шире, нежели
45
Solomon Robert C. inking about Feeling. Oxford, 2004. P.
76 ff .
46
Но, конечно же, оценки, раздаваемые умом и чувствами,— не одно и то же. Они релевантны для всех— как логические и проверяемые доводы— в первом случае и экземплярны, субъективны во втором. Игнорируя это несходство,
Рональд де Соуса опрометчиво представил эмоции сплошь
рациональными актами: Sousa Ronald De. e Rationality of
Emotions. Cambridge; London: Massachusetts Institute of Technology, 1987.
V. В БУРЕ СТРАСТИ 155
оценивание ситуаций под соматическим углом зрения.
Интеллекту, постигающему действительность по мере
ее перекройки и историзации, эмоции противопоставляют сверхпознание— религиозную пытливость, моделирующую никому непосредственно не данный универсум, который, если и имеет идентичность, то только в
качестве отрицания той среды, что дана разуму и ощу-
47
щениям
. Тогда как сознание посторонне себе в качестве рационального механизма, взорванное чувствами,
оно себе потусторонне. Человек (в отличие от животного) автотеличен, сам себе ставит цель и упорно преследует ее, так как он располагается за чертой внешней
необходимости, диктуемой социофизическим контекстом. Переходные ситуации ритуализуются по той причине, что трансцендирующе-созидательная функция
аффекта схватывается коллективной интуицией (достигающей общечеловеческого объема).
Трансцендируя сознание, эмоции вносят свой вклад
в работу воображения. Ясно, что она бывает и рациональной, если сознание разыгрывает сценарии, по которым затем будут протекать действия субъекта. В отличие от этого калькулирующего воображения тот его
вид, который приводится в движение чувствами, не
обязательно подлежит утилизации, выступая как греза, в пределе— как чистое фантазирование. Становясь
под влиянием аффектов внутренне инаковым, самозапредельным, сознание фабрикует призраки, впадает то
47
Уже Пьер Бейль писал в «Историческом и критическом
словаре» (1697) о том, что религиозность эмо циональна в
своих недрах, а не рассудочна.
156 ПРАКСЕОЛОГИЯ
в чрезмерную подозрительность (например, в бред ревности), то в излишнюю доверчивость (скажем, тогда,
когда индивиду в мании величия мнится, что он окружен всеобщим почетом и обожанием).
Вместе с тем, человек умеет конструктивно обращаться с мечтательностью, которая чревата опасностью
дезориентировать его, сбить с толку. Так, он ставит себе
на службу эмоционально насыщенное воображение в
произведениях литературы и прочих искусств. Если религия, указывая путь в инобытие, скрывает свое происхождение из эмоций и выдает себя за сверхпознание, то
искусства (как мы уже знаем, весьма позднее— с антропогенетической точки зрения — изобретение) аффективны в открытую. Художественное творчество помещает реципиентов в заведомо воображаемую реальность,
в которой ratio и emotio, будучи персонифицированными (школьная память услужливо подсказывает имена
Штольца и Обломова), конфликтуют между собой, состязаются на равных. Именно присуждая победу то первому, то второму из этих начал, искусства в конечном
счете поднимают один и тот же вопрос (пусть ответы на
него до чрезвычайности многообразны)— о том, в чем
заключена персональная идентичность и какова цена ее
дестабилизации. Эстетический и философский взгляды
на оппозицию разум/чувства не совпадают между собой,
среди прочего, в том, что искусства, какой бы из двух полюсов они ни предпочитали, сами насыщены— вразрез
с умозрением— эмоциональностью, представляя собой
аналог взолнованного, патетического тела, руководствуясь тем, что формалисты именовали «установкой на выражение».
V. В БУРЕ СТРАСТИ 157
Разуму доступны разные временные зоны; аффектированная самость, напротив, присутствует прежде
всего здесь и сейчас (на что указал уже Френсис Бэ-
48
). Возникновение искусств с их интересом к стихии
кон
чувств и вовлеченностью в нее знаменовало собой первый подступ человека к освоению настоящего как времени существования-в-истории. Сколь ни важен Логос
для эволюции социокультуры, человек не смог бы стать
историчным вне выпадения из твердой роли, т. е. помимо эмоционально обусловленного отбрасывания «я»образа, нарушения гомеостаза. Искусства распахнули
перед людьми возможность вообразить себя нетождественными себе, но и не обрекаемыми в этом аффективном состоянии только на патологические отступления
от нормы. Вообще говоря, человек — существо, извлекающее творческую выгоду из психических аномалий.
Кажется не случайным, что Жан-Поль Сартр одинаково отнял конструктивные признаки и у имагинативности, которую дискредитировал в «Воображаемом»
(1940) как отрицание бытия-в-мире, и у аффективности, низведенной им в «Очерке теории эмоций» (1939)
до неадекватно-магических реакций тела на неуступчивые или шокирующие объекты. Было бы странно, если
бы этот рассудочный нигилизм не затронул и художественное творчество. В книге «Что такое литература?»
48
Сочинение Бэкона «On the Dignity and Advance of
Learning», где идет речь о прикрепленности аффектов к вещам в настоящем, разбирается в кн.: Elster John. Alchemies of
the Mind. Rationality and the Emotions. Cambridge: Cambridge
University Press, 1999. P. 298.
158 ПРАКСЕОЛОГИЯ
(1948) оно было объявлено Сартром значимым не само
по себе, но лишь в той мере, в какой оно, выполняя социальный заказ, политизировано и идеологизировано.
Между тем весь трехсоставный комплекс «греза —
эмоции — искусство» подчинен человеком той диалектике, которая позволяет ему выстроить из не-«я»
резервное «я», присовокупить alter ego к ego и стать созидательным и жизнеспособным вопреки постоянному
сознанию своей смертности.
3.
В своей совокупности эмоции— это сложно устроенная нейрофизиологическая машина, которую человек запускает в ход, чтобы выбраться из тупика, куда
его загоняет осведомленность о собственной конечности, о тщете намерения оставаться собой по мере
связного развертывания «автобиографического я», о
неизбежном поражении разума, сталкивающегося с ненадежной хрупкостью плоти. Предвосхищая смерть,
человек инструментализует свое эмоциональное не«я», чтобы работать с ней, и извлекает отсюда импульс
к творческому дерзанию, как я говорил об этом в первой главе. Курсируя между «я» и не-«я», то будучи аффектированным, то возвращаясь к самотождественности, человек не может примириться со своим полным
исчезновением, воображает его отменяемым. Чем богаче наша эмоциональность, тем меньше страха смерти
и тем больше готовности пускаться на риск— воевать,
выказывать гражданское мужество, устраивать революции, мыслить in extremis.
V. В БУРЕ СТРАСТИ 159
Преодоление смерти обещает не только эйфория,
совмещающая индивида с тем, что ему внеположно,
в дальней перспективе — со «всеединым» бытием.
Власть Танатоса оспаривает и дисфория, коль скоро
она диагностирует явления и обстоятельства, опасные
для нас либо хотя бы не согласующиеся с нашей суверенностью. Даже отчаяние, если принять идеи Кьеркегора, мобилизует индивида на пересмотр жизненной
программы, потерпевшей крах. Если же оно— развилка
судьбы— переходит в полную безнадежность, то порабощающая субъекта таким путем депрессия вовсе гасит
его чувственность, его эмоциональную отзывчивость
на мир. Знаменательно, что депрессия включает в действие иной механизм мозга, нежели лимбическая система, заведующая эмоциями, а именно — церебральную асимметрию. Как установил Ричард Дэвидсон, у
депрессантов наблюдается повышенная активность
правого полушария и, соответственно, пониженная —
левого, решающего в норме по преимуществу логиче-
49
ские проблемы
. Массово распространившаяся ныне
«болезнь века», получившая название «burn-out» (сгорание на работе, вызывающее депрессию), опричинена
тем, что социокультура потеряла историческую перспективу, влечение в запредельность— в царство аффектов. Постисторический индивид лишается автотеличности и воспринимает свою трудовую деятельность
как принудительную— как стресс, бегство из-под вла-
49
Davidson Richard J. Neuropsychological Perspectives on
Aff ective Styles and their Cognitive Consequences // Handbook
of Cognition and Emotion. P. 103–124.
160 ПРАКСЕОЛОГИЯ
сти которого ведет в аэмоциональность, в тупое безразличие ко всему на свете.
В функции спасительных средств, выручающих из
гибельной нужды, как эйфория, так и дисфория стимулируют субъекта к длительному удержанию захватывающих его чувств. Вообще говоря, аффекты
эксцессивны. С процессуальностью же имеет дело
трансцендентальное «я», меняющееся постепенно и памятующее о своем прошлом. Если угодно: эмоциональность революционна, а рациональность эволюционна.
Фиксация на аффекте противоположна процессуальности как застывающая одержимость им, как полная
отданность ему субъекта, как страсть. Аффекты разряжаются в поступках: гнев — в агрессии, страх — в
бегстве, влюбленность — в половой близости, сочувствие— в оказании помощи тем, кому она требуется,
печаль по ушедшим из жизни — в траурных церемониях и т. п. Страсть, со своей стороны, неизживаема в
акции. Пассионарный субъект повторяет и усиливает
действия, но так и не утоляет свое желание. Обсессия
делает действие самоценным, совершаемым в-себе и
для-себя, а его производителя — собственником. Неважно, на чем замыкается страсть, всегда собственническая,— на ее носителе (как гордыня) или на объекте ненасытного вожделения. В любом своем изводе
она необменна, столь высока по себестоимости, что не
имеет рыночной цены, не уступается никому, что бы ни
предлагалось как компенсация за уступку. Из обменных операций выпадает не только алчный накопитель
(на это его свойство справедливо обратили внимание
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]