Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 111
ском смысле слова), готов стать элементом умственных
операций. Первобытное мышление не пралогично (как
окрестил его Люсьен Леви-Брюль), но протологично,—
оно формирует предпосылку для последующих интеллектуальных экспериментов с уже добытой величиной— с универсумом.
Смысл истории не в ее конечной цели (постоянно реформулируемой по ходу идейного движения), но
в том, от чего она отталкивается. История разрушает
тождество «исключительное = всеобщее». Отрицающий
это равенство homo historicus выступает как исключение из всеобщего и рассматривает с этой точки зрения
бытие в качестве того, что подлежит постижению, разгадке. Открывая историю, Адам и Ева причащаются
универсальному знанию, платя за него изгнанием из
зоны тесного сосуществования с Богом и смертностью,
вписывающей в жизнь выброшенность из нее. История
берет разгон в культе избранника, причем неважно, какое воплощение тот получает — обожествленного ли
царя (которому разрешается инцест, практиковавшийся египетскими фараонами), стража ли философского
государства, библейского ли пророка. Она преобразует
обмен в сделку, в торговое предприятие, потому что для
нее индивид есть индивид, и если он уступает собственность, то ради собственной же выгоды. Но история
поощряет и иную перекройку архаического обмена —
безвозмездное дарение, каритативную деятельность,
пожертвование, не обещающее его подателю, вразрез с
первобытным, воздаяния сторицей (во всяком случае,
здесь и сейчас). Авраамова жертва не нужна Господу, ею
испытывается сам Авраам.
112 ПРАКСЕОЛОГИЯ
Бытие, лишающееся в историзованной картине
мира сингулярности, удваивается с изменением, темпорализуется, сополагается инобытию. История то и
дело напоминает о своей онтологичности тем, что направляется в потустороннее. Последнее многолико.
Оно имеет вид не только Града Небесного, где соберутся души праведников после Страшного Суда. Оно
интерпретируется и в социально-утопическом плане
(в многочисленных проектах общества без изъяна), и
в индивидуально-психологическом (как область бессознательного), и в антропологическом (как явление
сверхчеловека). Даже Мартин Хайдеггер не избежал—
при всем своем онтомонизме — соблазна выдвинуть
представление о «втором начале бытия», всплывающее
в его текстах 1930-х гг. (похоже, что дать сущему этот
новый старт должна была его собственная философия).
Как бы то ни было, инобытие— это непременное условие истории, которая жаждет будущего, Другого, нежели то, что есть, что отбрасывается для достижения
небывалого, исключительного. История являет собой
автоэксклюзию, пришедшую на место первобытной панэксклюзивности. Духовная культура проходит в своем
развертывании разные этапы, набирая мощь, идейно
обогащаясь, но все они варьируют одно и то же кредо
историзма, состоящего в борьбе исключительного с
исключаемым, грядущего с прошедшим. Война, экономическая конкуренция, государственная политика
устремлены к тому, чтобы завладеть наступающим временем, на что нацелена и интеллектуальная история.
Прагматическая история завоеваний, индустриального прогресса и дипломатических интриг не обходится,
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 113
впрочем, без планирования и расчета и с неизбежностью оказывается поэтому вторичной по отношению
к идейным обновлениям, к изменениям, случающимся
в духовной культуре, в логоистории. И предыстория, и
история вершатся прежде всего в головах, откуда рождаются res gestae.
Человек, намеревающийся по максимуму воплотить собой историзм, активно исключает себя из массы и доксы, подобно сборщику налогов Савлу, ставшему апостолом Павлом, или героическим личностям
Томаса Карлейля и Петра Лаврова. Чем более историзм не просто обусловливает эпохальное сознание,
но и становится его предметом, тем глубже оно проникает в суть исключительного. На ступень самосознания историзм поднялся в период Ренессанса, когда
новое сразу и перспективировалось, и обнаруживалось даже в далеком (античном) наследии. Именно в
это время величайшей (двунаправленной) инновативности Пико делла Мирандола определяет человека в
речи, посвященной его достоинству, как господина в
промежутке между божественным и природным порядками, как исключение из этих рядов и вместе с тем
включение в них. Двуипостасность, которая объясняла полнейшую необычайность Христа, распространяется у Пико на любого из смертных. Под логически
сходным углом зрения Макиавелли концептуализует
в «Князе» менее объемную, чем у Пико, не антропологическую, а политическую власть: она находится в
руках того, кто, выламываясь из нормы общежития,
принадлежит как человеческой, так и низшей (бестиальной) реальностям.
114 ПРАКСЕОЛОГИЯ
Итак, история вводит в оборот principium individuationis — в иудео-христианском ареале поначалу
применительно к Христу и совершившему метанойю
Павлу, а позднее и в приложении ко всякому человеку. Античность создала свой, философский праобраз
Христа— платоновского Сократа (о чем писал Гегель в
«Феноменологии…»). Пытается ли философия понять
большое человеческое время (как то было свойственно Августину и иным христианским мыслителям) или
игнорирует его (таково умозрение античности), этот
дискурс составляет— повторюсь— сердцевину историзма. Ибо философия хочет стать ультимативным знанием, каковое может быть добыто, только если думающий на диалектический манер отчужден и не отчужден
от всего (как Сократ, гонимый полисом, но ведавший
истину). Вещая о бытии из такого исключительного
местоположения, философия не только предначертывает, но и увековечивает (явно или неявно) историзм
в какой-то из моментов его реализации в фактической
истории. Философия господствует над временем, либо
покоряя его в мыслительных схемах, либо не обращая
на него свой отвлеченный взгляд, как если бы оно—
безвластное — вовсе отсутствовало. Исключение таинственно. В средневековье было принято (вслед за
Аристотелем) считать, что оно несказуемо: «individuum
est ineff abile». Философия ведет свою речь изнутри невыразимого и подобна крипте, о которой Жак Деррида сказал, что та скрыта от самой себя (Jacques Derrida,
«Fors», 1976). Философам известно, что такое всё (озна-
чающее то Творца, то объединение церквей, то победу
труда над капиталом, то нескончаемую различающую
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 115
отсрочку смыслообразования — «diff érance», то еще
что-нибудь, раздвигающее горизонт надежды). Вот что
утаено от всезнаек — их собственная исключительность и, соответственно, любая сингулярность. Постигли бы они, по знаменитому совету, себя, прекратилось бы вытеснение одних философских систем и
убеждений другими— прервалась бы история философии, а значит, и обоснование (увековечивание) истории
в философии. Насколько мы, логические устройства,
не учитываем себя, наше позиционирование, настолько
же мы подчиняем внешнюю действительность операциям ума— силе воображения.
История (исключительного) скрывает от нас то,
чем будет ее следующий шаг, внушая нам иллюзию,
что можно надежно устроиться в наcтоящем. Архаические rites de passage отличаются от диахронической
переходности тем, что актеры, исполняющие эти перформансы, твердо знают, в какое время они попадут (а
именно, — в регенеративное время жизни-из-смерти,
ничем неистребимое, организующее даже похоронный
обряд). В истории же деятелям одной эпохи заперт доступ в наступающую,— там им предстоит присутствовать лишь реликтовым образом. Эпохальные границы,
в противоположность ритуальным, не транзитивны.
Адекватная себе, своей ноуменальности, история наполнена малыми тайнами на фактическом уровне: не
оставляющими следов устными распоряжениями властителей, фальсифицированием документов, подпольной активностью, недорасследованными убийствами
и многим подобным. Свою всеобщность история понимает как самоисключение, приподнимая в апокалип-
116 ПРАКСЕОЛОГИЯ
тических видениях занавес над скончанием времен. На
страже тайны в примордиальной социокультуре стоят
нерушимые табу, внешние ограничители, препятствующие общественно-духовной динамике. Что до истории,
то таинственное имманентно ей и потому раскрывается как ее завершение.
В качестве автоэксклюзии история — в погоне за
исключительным— располагает, как теперь выясняется, возможностью исключить и апокалиптичность, попытаться выпрыгнуть из себя в безвременье. Быть может, самый решительный перелом в развитии сознания
после зарождения истории из медленно умиравшей
мифоритуальной социокультуры произошел с наступлением постмодернистской эры, которая конституировала себя как всегдашнее будущее, разместившееся
за чертой времен, эпохальных перемен. Закономерным
образом это упразднение историзма сопровождалось
кризисом понятия об исключительном, который реализовался в разных вариантах.
Один из инициаторов постмодернизма (постисторизма), Жиль Делёз, проницательно опознал в сингулярностях их принадлежность-непринадлежность к
двум каким-либо множествам (названным им «сериями»). Вывод, который он сделал отсюда в своей пионерской «Логике смысла» (1969), опустошил значения
сингулярностей: они ни здесь, ни там, в них сквозит
отсутствие. Какие именно «серии» вступают в пересечение, где и гнездится единичность, ничуть не интересовало Делёза. Исключения не служат, стало быть,
средством, сцепляющим взаимодополнительные (по
определенному признаку) подмножества в универсаль-
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 117
ном множестве. Сингулярности безотносительны, как
пишет Делёз, к общему, они наличны сами по себе, и
только они (раз нет родового) и существуют. Эти сингулярности суть безличные события, из коих складывается история. Из постистории история видится случайной и бессмысленной. В подходе к событиям Делёз
наследует Хайдеггеру («Beiträge zur Philosophie (Vom
Ereignis)», 1936–1939), для которого те представляли
собой явление бытия бытующему. Такие «события бытия» (Хайдеггер совпал здесь с М. М. Бахтиным, рассуждавшим в 1920-е гг. о событиях в трактате «Автор
и герой в эстетической деятельности») по сути дела не
что иное, как природные катастрофы,— ведь они бессубъектны. Но в истории человек вовсе не пациенс, а
агенс событийности. «Логика смысла» подхватывает
идеи не только хайдеггеровской онтологии, но и «Монадологии» Лейбница, которому Делёз далеко неспроста посвятил специальное исследование (Deleuze Gilles,
«Le Pli. Leibniz et le baroque», Paris, 1988). Лейбниц погасил разницу между индивидным и универсальным,
обрисовав монады в виде не отличимых друг от друга
простейших образований. И для Лейбница, и для Делёза нет противоположного данному (каковое у них точечно). Эта неподробность интеллектуального зрения
привела первого к убеждению, что наш мир — самый
совершенный из всех возможных, и побудила второго
отнять у истории право на выработку Другого— ее суверенное право. «Бытие и событие» (1988) Алена Бадью
привносит не слишком много нового в теорию Делёза.
Историческое событие происходит в политфилософии
Бадью на границе, отделяющей ситуацию от ничто, от
118 ПРАКСЕОЛОГИЯ
незначимого. Событийно-исключительным оказывается здесь, строго говоря, вторжение пустого, беспризнакового множества в признаковое. Исключение у Бадью
29
не имеет содержания, как и у Делёза
.
Постмодернизм предал забвению категорию гениальности, бывшую для истории сильнодействующим
средством персонифицировать свою всеобщность в
особом и особенном. Более того, начиная с 1960-х гг.
сомнению и компрометации подвергается всякая претензия на творческую оригинальность: новое затуманивается постмодернизмом не только как долженствующее прийти, но и в своем происхождении. Творений
с чистого листа, действительно, не бывает. Но в диахронических системах культуры открыто место для
индивидуальных подсистем, колеблющих устанавливающиеся нормы, антиципирующих резкие сдвиги,
которые произойдут в дальнейшем, и тем самым гарантирующих себе долгожительство. Эти подсистемы
(философские, литературные, научно-теоретические и
т. п.) и следует считать продуктами гениальности. Не
принадлежащая только своему времени, она авторитетна антропологически и тем самым противоречит социальной власти, будь та государственной или частнопредпринимательской, финансово-индустриальной.
Сегодняшние трудности глобальной экономики, с
которыми не справиться ни этатизму, ни капитализму, в немалой степени опричинены тем, что постмо-
29
Подробно я писал о событии в другом месте:
Смирнов И. П. Текстомахия. Как литература отзывается на
философию. СПб., 2010. С. 19–33.
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 119
дернистская ментальность вознамерилась обойтись
без общечеловеческого в его высших достижениях.
Попросту говоря, мы имеем дело с социальной безвыходностью, которую не превозмогает, над которой
не поднимается гениальность, изгнанная из культуры уже шестидесятниками прошлого столетия. Духовные авторитеты подменены олигархами, чья эксклюзивность количественна, выражается в денежном
исчислении. Или политиками, набивающими себе в
бездарно-неоригинальном обществе цену за счет нечистоплотно добытых научных степеней (в Германии
были как раз разоблачены трое таких высокопоставленных плагитаторов). В современных обстоятельствах экстраординарная личность претворяет себя в
чудовищно-извращенных поступках, вроде расстрела
невинно-младых норвежских идеалистов, хладнокров-
30
но учиненного Андерсом Берингом Брейвиком
30
Перечисление всех многочисленных проявлений, которые находит себе индивидуация, попавшая в кризис, привело
бы к диспропорциональности частей в этой главе. Подчеркну
только, что теория здесь, как повсюду и всегда, опередила поведенческую практику, чтобы затем слиться с ней. Сказанное
справедливо даже применительно к такой, казалось бы, совсем оторванной от реальности, теории, как литературоведческая. Так, отрицая в 1979 г. референтное правдоподобие
автобиографий, Поль де Ман забежал в то, ему самому вовсе
не известное, будущее, где замаскированные (себе не доверяющие) «я» составили значительный контингент электронного
сообщества (Цит. по: de Man Paul. Autobiographie als Maskenspiel // de Man Paul. Die Ideologie des Ästhetischen / Hrsg. von
Ch. Menke. Frankfurt am Main, 1993. SS. 131–146).
.
120 ПРАКСЕОЛОГИЯ
Выход на постмодернистскую сцену новых авторов не знаменует собой произнесение незатасканного слова. Постистория не может стать историей, топчется на месте, погрязает в тавтологии.
Постмодернистская ментальность фрактальна —
Мандельбротовы множества, в свой черед, были изобретением постмодернизма. Если Делёз и Бадью выхолостили смысл исключительного применительно к
истории, то Жан-Люк Нанси точно так же подошел к
генезису в книге «Бытие единичное множественное»
(1996). Исток, объявляет он, — это «рассеянная сингулярность», разделенность происхождений. Бытие
начинается откуда угодно. Оно неисторизуемо, настоящее непреодолимо, последовательностей не существует. Мультиплицирование исключений (начал бытия), производимое Нанси, делает их бесконечными,
т. е. принципиально не познаваемыми поэкземплярно,
равно не открытыми для наполнения значениями. Аристотеля хватил бы столбняк, познакомься он с этими
рассуждениями. В сочинении, названном потомками
«Метафизикой», он неоднократно подчеркивал, что эмпирически взятая бесконечность отдельных вещей неинтеллигибельна, не являет собой предмет науки.
Опустошая исключения, талантливый (не чета Нанси) Джорджо Агамбен ополчился в «Homo sacer» (1995)
и особенно в «Чрезвычайном положении» («Homo
sacer, II. I», 2003) на теорию «ситуационного права»,
сформулированную Карлом Шмиттом. В «Политической теологии» (1922) Шмитт рассмотрел отмену
закона и монополизацию решений суверенным властителем как спасительные мероприятия в условиях
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]