Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
V. В БУРЕ СТРАСТИ 141
ставляет его утопию войти в диалог с концепцией дионисийского исступления в «Рождении трагедии…» и у
наследовавших Ницше поздних символистов (прежде
всего у Вяч. Иванова).
Подытожу сказанное. Из сравнения двух умозрительных парадигм с очевидностью вытекает, что
в обеих человек рисуется двойственным существом,
обязываемым к самопреобразованию, — то ли к
духовно-разумному просветлению (вплоть до изживания) своих чувств, то ли, напротив, к их раскрепощению, которое, однако, означает не наступление хаоса,
а возникновение некоего трансрационального порядка
(будь тот социальным или художественным). Смысл
чувств (неважно, негативен он или позитивен) добывается философией из того, что они втягиваются в субституирование, выступая либо замещаемым, либо замещающим компонентом этой логической операции.
Следует подчеркнуть, что без подмен не существовало бы вообще никакого смысла. Он рождается только
там, где одно занимает место другого. Что касается
спекуляций об эмоциях, все дело в том, что мы производим quid pro quo, т. е. смысл, сами,— и без посредничества философов. Чтобы реконструировать семантику эмоций, требуется понять, как субъект сам по
себе переживает ту ситуацию, в которой он попадает в
превращенное состояние. Epoché Гуссерля заслуживает приложения не к тем или иным предубеждениям, а
много более того— к дискурсивности, которая приносит себе в жертву мыслителя.
Перед тем как отрешиться от субъективности, свойственной философскому дискурсу, и попытаться при-
142 ПРАКСЕОЛОГИЯ
нять ее к рассмотрению как таковую, вне дискурсивных
коннотаций, придется договориться о словоупотреблении. Естественный язык непозволительно двузначен,
имея в виду под «чувствами» и сенсорное восприятие
действительности (включая сюда также действительность наших тел, подверженных, допустим, болевым
ощущениям), и эмоциональные подъемы и спады. Разумеется, сенсорный контакт с материальным миром
часто (хотя и не всегда) бывает предпосылкой сильных
чувств, охватывающих нас. Тем не менее, аффектология единодушна в том, что то и другое подлежит расподоблению: как справедливо замечает Дамасио, боль
и вызываемый ею аффект не одно и то же (Damasio
Antonio R., « e Feeling of What Happens», New York,
1999). Иногда аффектология разграничивает направленные чувства («feeling towards») и чувства телесные
39
(«bodily feeling»)
. В дальнейшем речь пойдет только о
первых из них.
О самом составе наших эмоций исследователи не
могут договориться вот уже более трехсот лет. Декарт
перечисляет шесть основоположных страстей: удивление, любовь, ненависть, желание, радость и печаль.
Пол Экман расширил их число до пятнадцати 40. Пол
Гриффитс вернулся к шестиэлементной схеме, изложенной Декартом в «Страстях души», несколько обно-
39
Goldie Peter. e Emotions: A Philosophical Exploration.
Oxford, 2000. P. 50–72.
40
Ekman Paul. Basic Emotions // Handbook of Cognition and
Emotion / Ed. by T. Dagleish, M. J. Power. Wiley; Chichester e. a.,
1999. P. 45–60.
V. В БУРЕ СТРАСТИ 143
вив ее слагаемые, которыми явились у него: страх, гнев,
отвращение, печаль, радость и изумление 41. В первом
приближении я довольствуюсь самым грубым разграничением положительных и отрицательных чувств —
эйфории и дисфории.
2.
Превращения, которые мы постоянно претерпеваем в нашей жизнедеятельности, подразделяются на два
класса. В одном случае индивид меняет свои установки
в процессе авторефлексии. Чем бы она ни вызывалась
(внешними обстоятельствами или внутренним развитием личности), она не отрывает самость полностью
от прежнего опыта,— ведь «я» перестраивает себя же,
сохраняя тем самым соотнесенность с тем, что становится объектным «я», осознаваемым (с разной степенью отчетливости) и трансформируемым (глубоко ли,
поверхностно ли). Субъект такого рода операций, названный Кантом трансцендентальным, владеет собой
и в силу этого самоконтроля может рассчитывать свои
действия— видеть их цель и составлять алгоритм ее
достижения. Скажем так: целеположенность, внутренне характеризующая авторефлексивный акт, служит
необходимым условием для рационального (знающего свои шаги) решения всяческих экзистенциальных
и прочих проблем. Чем пластичнее ориентированная
41
Griffi ths Paul E. Basic Emotions, Complex Emotions,
Machiavellian Emotions // Philosophy and the Emotions / Ed. by
A. Hatzimoysis. Cambridge, 2003. P. 43 (39–67).
144 ПРАКСЕОЛОГИЯ
в себе самость (чем богаче репертуар самозамещений,
находящихся в ее распоряжении), тем лучше она справляется с покорением своего контекста. Рациональность
растет в тех обществах, которые предоставляют своим
членам возможность исполнять множество ролей, переходить из одной в другую, не затвердевая навсегда в
рамках статуса, касты или семейной традиции.
К второму классу превращений, случающихся с
нами, принадлежат те, которые нарушают связность
«я»-образа. Так называемое «автобиографическое я»,
интегративное постольку, поскольку помнит, по знаменитому определению Джона Локка, о своем прошлом,
оказывается в положении, исключающем возможность
быть равным себе. Идентичность субъекта ввергается
в кризис. Именно некогерентная самость и становится аффективной. Эмоция — симптом, отсылающий к
расстройству самотождественности. Чувства владеют
нами, не мы ими. Смеясь и плача, человек перестает
господствовать над своим телом, что показал Хельмут Плесснер (Plessner Helmuth, «Lachen und Weinen.
Eine Untersuchung nach den Grenzen menschlichen
Verhaltens», Bern, 1941). «Я» рационально в той мере, в
какой подвергает себя отрицанию, выдерживая, тем не
менее, это испытание на прочность. Эмоционально же
не-«я», пробуждающееся в нас по тем или иным причинам. Аффект, выводящий индивида из себя, всегда
несколько неожидан, незапланирован (за исключением разыгрываемых чувств, являемых на театральной
сцене, и— нередко — в политическом красноречии).
В этом плане нельзя считать изумление (ekplexis Аристотеля) особым аффектом— оно сопричастно любо-
V. В БУРЕ СТРАСТИ 145
му интенсивному чувству, зачинает его. В свой черед,
генезис— в качестве присутствия-из-отсутствия, становления определенности из неопределенности,— нагружается в человеческом воображении крайней эмоциональностью: кто как не прародители наши, Адам и
Ева, были первооткрывателями страсти? Мифы Творения безудержно фантастичны, потому что складывались в результате подавления трезвого рассудка аффектированностью, неизбежной при созерцании начал.
Отрицательно заряженные чувства прямиком указывают на свое происхождение из поколебленной персональной идентичности. Отвращение питают к отходам тела, кадаврам, разлагающейся материи и т. п.,
короче, к тому, что нам непотребно, что не есть ни (желанный) объект, ни (другой) субъект, как о том писала
Юлия Кристева в книге «Силы омерзения» («Pouvoirs
de l'horreur», 1980). В гнев впадают либо тогда, когда
ранят наше достоинство, искажают «я»-образ, который
создает для себя индивид, либо тогда, когда сопряженное лицо не выполняет наше задание, делегированное
ему. Обида— интровертированный и сдержанный гнев.
Один из вариантов злой ярости— массово-протестное
недовольство подданных правителем, которому они
доверили власть. Отчаяние (когда-то проанализированное Кьеркегором) контрастирует с гневом на том
основании, что оно посещает субъекта (единичного или
коллективного) после того, как он сам терпит неудачу
в преследовании поставленной им цели, роняет себя
в собственных глазах. В ослабленно-превентивной
форме фрустрация выражается в смущении— в боязни ошибиться, сковывающей поведение. К человеку
146 ПРАКСЕОЛОГИЯ
подступает страх, если он чует смертельную угрозу,
и ему делается не по себе (он тревожится, ощущает
«Unheimlichkeit», в терминах Фрейда и иже с ним) при
столкновении с тем, кто покушается на его роль (социальную, профессиональную, половую), кто навязывается ему в двойники. Тоска по родному дому или по
невозвратному прошлому адресует ностальгика к тому,
чего недостает ему здесь и сейчас. Понятно, что в эмоциональный сдвиг нас ввергает и несовпадение с собой
(в негативном максимуме — уход из жизни) дорогих
нам людей, с которыми мы себя ассоциируем.
На первый взгляд, эйфория не вяжется с кризисом
идентичности. Но не-«я» — ценностно нейтральная
категория. Ее наполнение приемлемым или неприемлемым для субъекта аксиологическим содержанием
зависит от того, что именно получает он в результате
утраты психического равновесия. Ведь эта потеря может означать для самости не только прикосновение к
небытности, но и растворение в Другом, пребывание
вне себя (что как бы обещает жизнь вечную). Реальность, позволяющая нам присутствовать за нашим собственным пределом, повышается в ранге до сакральнопраздничной, поступает в распоряжение коллектива
и ритуализуется, коль скоро в ней превозмогается линейность личного времени-к-смерти. Секрет взаимоподражания, столь очевидно свойственного смертным
и делающего их легковерными, в том, что имитация
чужого «я» наделена значительным эйфорическим потенциалом. Ликование толпы, приветствующей вождя
или поощряющей звезд зрелищного рынка, опустошает
индивидов и относительно их идола, и в их общем по-
V. В БУРЕ СТРАСТИ 147
добии друг другу. Исполнение намеченного приносит
наслаждение— «я», справившееся с работой, замирает, чтобы дать волю эйфории. Устойчивое соответствие
себе закабаляет личность, которая освобождается от
себя, приподнимая свой эмоциональный тонус, — то
в восторженном слиянии с природой, то в радостном
служении семье и ближайшему дружескому окружению. Влюбленность (до самой любви мне еще предстоит добраться) отменяет себялюбие. Прием галлюциногенных и психотропных веществ разбивает панцырь
самотождественности и без партиципирования индивидом реального Другого. Сопровождающие восприятие художественного произведения эстетические
эмоции также не имеют опоры в фактической действительности и близки поэтому наркотическому самозабвению, как их представил Владимир Сорокин в пьесе
«Dostoevsky-trip».
Аффекты то более, то менее удалены от рассудочности. Ностальгик, вздыхающий по своему прошлому,
близок тому лицу, которое подвергает себя рациональному преобразованию в опоре на автореминисценции.
Несовпадение между тем и другим, однако, достаточно
очевидно: для ностальгика его прежний опыт невосстановим в современности и потому не поддается никакому развитию. Со своей стороны, ratio может идти
навстречу эмоциональности, но и в этом случае обе
ипостаси человеческой психики не теряют самостоятельности. Усматривая в аффекте нечто чуждое себе,
интеллект склонен провоцировать его в других— с помощью эмоционально заразительной рекламы товаров,
пафосной пропаганды политических идей или, скажем,
148 ПРАКСЕОЛОГИЯ
расчетливого сексуального соблазнения, как его описал
в «Опасных связях» Шодерло де Лакло.
Исходящая от не-«я» эмоциональность истероидна
42
(что уже давно было констати ро ва но
). Но аффектированный человек лишь похож на настоящего истерика,
затрудняющегося — по свойству своего характера —
рассортировывать «я» и не-«я». Большинству людей
(т. е. прочим психотипам) не так уж сложно размежевать ratio и emotio — пусть даже приблизительно,
интуитивно. Набор основных чувств не закреплен за
каким-то определенным психотипом. Можно спорить
об их репертуаре, но нет никаких сомнений в том, что
хотя бы в самом обобщенном виде — как эйфория и
дисфория— они образуют всечеловеческое достояние.
Эта универсальность чувств и открывает доступ к проникновению в их смысл для исследователя, такого же, в
принципе, эмоционального существа, как и остальные
люди. Между изучающим чувства и испытывающим их
нет дистанции. Более того, мыслительному эксперименту, призванному рассекретить загадку чувств, пресуществует на оси персонального психогенеза эксперимент, организуемый самой человеческой природой.
Каждому из нас приходится стать эмоционально возбудимым в крайней степени на подростковой фазе развития. Половое созревание приводит в смятение детское
«я», в которое вторгается соматика, нуждающаяся для
самоподтверждения в чужом (сексуальном) теле, ло-
42
Averill James R. Emotion and Anxiety: Sociocultural, Biolo-
gical, and Psychological Determinants [1976] // Explaining Emotions / Ed. by A. Oksenberg Rorty. Berkeley e. a., 1980. P. 37–72.
V. В БУРЕ СТРАСТИ 149
мающая автономию юного субъекта. Чтобы опознать в
не-«я» инстанцию, ответственную за аффекты, достаточно вспомнить себя в переходном возрасте.
Разумеется, разные характеры отдают предпочтение неодинаковым эмоциям: нарциссы склонны считать себя незаслуженно обиженными (что психологи обозначают термином «narzißtische Kränkungen»);
циклотимическим личностям присущи резкие перепады настроения, то меланхолического, то безудержно активного; эдипальность выливается в приступы
гнева; мазохисты обращают дисфорию в эйфорию;
истерики часто предаются смешанным чувствам (вроде тех, которые преобладали у поэтов-символистов:
«Сердцу закон непреложен… Радость-страданье…»).
Аналогично: эмоции, обычные (хабитуализованные)
в одних социокультурах, вовсе не значимы либо переиначенно значимы в других. Расточительное пренебрежение собственностью, являющее себя в потлаче
индейцев или в клубном быту российских олигархов,
конечно же, непримиримо противоречит бережливой
протестантской этике. B числo обратимых аффектов
в первую очередь входит отвращение (ибо абсолютно
непотребного для человека в его бытийности, причастности чему угодно не существует). В 1881 году капитана
северо-американской армии Джона Грегори Бурке настолько ошеломило небрезгливое отношение индейцев
Зуни (Пуэбло) к извергаемому телом (они пили мочу,
пародируя евхаристию мексиканцев-христиан), что он
посвятил остаток своих лет составлению подробнейшего (до сих пор лучшего) компендиума, посвященного
скатологическим ритуалам, которые обнаружил у мно-
150 ПРАКСЕОЛОГИЯ
гих народов мира (Bourke John-Gregory, «Scatological
Rites of All Nations», Washington, 1891). Впрочем, как бы
ни была важна для психологии и социокультурологии
разноголосица чувств, эмоциональные особенности отдельных характеров и отдельных обществ производны
от того фундаментального обстоятельства, что эмоции
не просто заданы людям (устройством их мозга), но и
участвуют в сотворении человеком самого себя, варьирующемся от личности к личности и от коллектива к
коллективу. Мозг создает нас, мы— его.
Человек креативен и рационально, и эмоционально. Самосознание, в котором конституируется разум,
ставит индивида в метапозицию, откуда тот осмысляет свои действия и их среду. Творческий продукт, порождаемый из такой посторонности сознания самому
себе, неизбежно входит в конкуренцию с тем, что есть.
Инженерные, научные, философские и тому подобные достижения интеллекта вместе с его социальнополитическими инициативами соревнуются с действительностью, расподобляют ее на отбрасываемую
в прошлое и наступающую, изготавливаемую. Аффект,
ослабляющий суверенность субъекта, отнимает у него
и способность к метапозиционированию. Не-«я», пробуждающее чувства, — творческая (обновительная)
сила, но она не состязается с тем, что налично, а прилагает себя к тому, чего нет,— заполняет ниши, зияющие
в действительности, являет собой добавку к ней. Прежде всего, эмоции заняты переводом потенциального
в актуальное. Применительно к телу они мобилизуют
его ресурсы, воплощаясь (в буквальном значении этого слова) в повышении голоса и кровяного давления,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]