Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 91
фичность не горизонт истории, но ее всегдашний двигатель. В передаче человеку известия о его историческом
предназначении, о диалектике быта и бытия, бытия и
инобытия и состоит практический смысл философии.
Почему же она не спешит признаться себе в этом, ища
свою выгоду на окольных дорожках?
Провоцируя историзацию символического порядка,
философия надеется в качестве онтологизированного
речеведения утвердиться вне вызываемых ею перемен
и кризисов. Уже Парменид проповедовал «вечное возвращение» бытия на круги своя, говоря о совпадении
начал и концов. Античная ревизия платонизма, бросившая высокомерный интеллект навстречу практике,
сделалась, как я пытался показать, поворотной эпохой
в судьбах философии, которая, тем не менее, не отрефлексировала на этом крутом вираже свойственную ей
самой подверженность преобразовательным мероприятиям, продолжая рассчитывать на вековечную употребительность. Даже опредметив историю, Гегель рассмотрел ее как не более чем ступенчатое приближение
к своим собственным суждениям, предсказававшим ее
завершение, позиционированным не в ней, а за ней (что
позднее, в 1930-х гг., ярко эксплицировал Александр
Кожев в парижских лекциях о «Феноменологии Духа»).
Если история и конечна, то не как путь к высшей цели,
а как фиаско проекта под названием «человек»: по ту
сторону истории маячит хаос, hyle, ничто— еще один
противочлен по отношению к бытию.
Поскольку философы покушаются на то, чтобы забрать себе общечеловеческий внутренний опыт, постольку пользу от своих трудов для прочих смертных
92 ПРАКСЕОЛОГИЯ
они видят в чем-то ином, нежели в раскрытии его абсолютности, его эссенциального предшествования экзистенции. Прежде всего— в истолковании людям их
моральных обязательств. Между тем нравственное
долженствование рационализуемо в апелляции не к
разуму, якобы правящему моралью, а к истории, которая (уже в семейно-родовой версии) императивно отправляет индивида к тому факту, что занятая им ниша
будет с годами принадлежать Другому, и требует, стало быть, дать чужому «я» право вообще иметь место.
Моральна— уступка, и этот урок (очевидный уже для
Сенеки) мы извлекаем из нашей временности, из отдачи себя навсегда истории, которая вершилась до нас
и которую мы вверяем нашим детям. Родители, предоставляющие свои роли сыновьям и дочерям, не только
втягивают их в продолжение рода, в процесс биологического воспроизводства, но и даруют следующему
поколению, в принципе, свободу самосозидания, автопойезиса. Чем безответственнее старшие навязывают
собственные нормы младшим, тем более общество чревато бунтом, который по своей природе не эдипален, а
морален. Ответственность (лежащая во главе угла морали) имеет в виду будущее, которое совершится без
нас, которое всевытеснительно и есть поэтому идея
Бога — нашей абсолютной концессии, уступки всего Другому, чем мы. Воля человека специфична в том
смысле, что она, в противоположность животным инстинктам, обезволивает себя, становится самопредельной и только так— свободной (от самодовления).
Претендующее на то, чтобы быть истинным всегда
и везде, философское высказывание не поддается ни-
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 93
какой эмпирической проверке, так как процедура верифицирования, по определению, не безгранична, к чему
ее, однако, намерен принудить дискурс о бытии. По
этой причине прикладная философия апорийна — во
всяком случае в тех формах, в каких она пока известна. Но, с другой стороны, философия в своей целокупности являет собой руководство для социокультурной
истории и может быть в проекции на нее служебной
дисциплиной, освещающей— в порядке обратной связи— скрытую бытийность нашего быта.
Кому нужна философия? Никому иному, кроме человека, творящего историю.
P. S .
Чуть не забыл: русская мысль в своих магистральных проявлениях мало заботилась о создании практически релеватной философии. Язык не поворачивается
назвать практической этику Вл. Соловьева, постулировавшего необосновываемость, самооправданность
добра, или федоровскую философию «общего дела»,
утверждавшую, что «братское состояние» мира не достижимо без воскрешения отцов, — занятия, в котором утопия вернулась к своему исходному пункту— к
магии. Можно, конечно, сказать, что родной безответственный «авось» избавил русскую мысль от обеспокоенности тем, будет ли она апплицирована. Но есть и
иное объяснение этого областного своеобразия. Поздно сложившаяся, русская философия не желала считаться с отечественной историей, в которой ее не было.
Чаадаев предлагал заменить православие на католицизм; Вл. Соловьев предвидел, что «всеединство» будет
94 ПРАКСЕОЛОГИЯ
инициировано самоотменой русской государственности; по схеме Константина Леонтьева, всякая цивилизация обречена со временем на упадок, почему России
надлежит, дабы отодвинуть от себя эту смертельную
опасность, законсервироваться в своем настоящем.
Когда же национальный интеллект все-таки выказывал желание быть деловитым и учитывать элементарные человеческие нужды (как это было у радикаловшестидесятников в XIX в.), то такой утилитаризм лишь
окарикатуренно воспроизводил западноевропейские
модели. Писарев, Чернышевский и иже с ними— более проповедники, нежели философы. Отбрасывая так
или иначе национальное прошлое как не поднявшееся
до умозрения, русская философия, соответственно, не
поставила перед собой вопроса о том, насколько у ее
проектов есть шанс быть усвоенными социокультурной
традицией, и была наказана тем, что страна подчинилась западноевропейскому марксизму (сильно изменившему здесь свой изначальный облик,— но не о том
сейчас речь).
Философия, разрабатывавшаяся в Петербургской империи, асимметрична американскому прагматизму, которого вовсе не волновало прошлое,
который, как уже говорилось, не был отягощен
национально-историческим опытом, компенсируя эту
недостачу упованием на обретение такового в будущем.
Но ведь оно сменно. Завтрашняя польза от гипотезы
станет вредом и помехой послезавтра. Деловой успех
не бывает длительным, и в итоге он не менее беспочвен, чем спекулятивно-пустое воображение. Выигрыш
на бирже вырождается в потерю состояния при крахе
III. МОЖЕТ ЛИ ФИЛОСОФИЯ БЫТЬ ПРАКТИЧНОЙ 95
рынка, а одна теоретическая модель вселенной (скажем, ньютоновская), как будто бывшая удобной и для
экспериментальной физики, вытесняется новой космологией (не пощадившей в наши дни и Эйнштейна).
В широком будущем, собственно, нет внешнего опыта,
оно— продукт творчества. И недооценка, и переоценка философией практики одинаково доказывают свою
несостоятельность по мере развертывания истории,
которая в своей нарастающей небывалости, прогрессирующей непредсказуемости ни на что не опирается вне
себя самой, иными словами, невозможна вне нашего
внутреннего опыта— практики предвосхищения.
96 ПРАКСЕОЛОГИЯ
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ
Много лет тому назад (что-то около тридцати) мне
пришлось услышать от одного профессора логики, бросившего свои занятия и ставшего успешным литератором, признание, которое побудило меня сменить манеру научного письма. Расстрига-профессор заявил, что
ему всегда было легче самому выстраивать логические
модели, чем разбираться в таких же выкладках коллег.
Допустив, что и остальным мастерам логического цеха
недосуг тратить умственные силы на то, чтобы вникать
в чужие работы, изобилующие символами и каскадами
формул, я решил отказаться от формализации при изложении идей в надежде потрафить читателю. Хотя я
смутно подозревал, что читателя никаким задабриванием не завоевать, настала и пора совершить это отречение: мода на математизированное мышление, царившая в первой половине ХХ в., как раз пришла в упадок,
уступая место постмодернистскому познавательному
интересу, выдвинувшему на передний план контингентное, текучее, невозможное, непредсказуемое, аномальное и другие подобные категории, сопротивлявшиеся теоретизированию и классифицированию.
Все же я продолжал пребывать в уверенности, что
чем бы мы ни оперировали, словами естественного
языка или искусственными алгебраическими обозначе-
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 97
ниями, к каким бы логикам ни обращались, к двузначным или многозначным, как бы ни старались вообще
избежать строгости рассуждений, пользуясь в речи
тропами и фигурами, мы проводим умственные действия, состоящие из доводов и выводов и устанавливающие основания для замещения одних смыслов иными.
Короче, я был убежден, что человек, раз он способен
посвящать в акты своего сознания Другого (и при том
всякого Другого, даже Господа Бога), прибегает к умозаключениям, которые реальный или воображаемый
партнер по ментальному обмену мог бы понять и воспроизвести вне зависимости от того, какую позицию он
занимает и какими личными особенностями наделен.
Выдающийся методолог позднего Возрождения Джакомо Дзабарелла (Zabarella), дал имя такому самопоказу
умствования — «demonstrativa methodus». У нас есть
лишь одно средство, чтобы выйти из интеллектуальной
уединенности: информировать получателей сообщений
не только о том, о чем мы думаем, не только о результатах наших соображений, но и о том, как протекает
головной процесс, чем порождается и мотивируется
вынесение суждений, пусть даже они часто оформля-
27
ются в сокращенных силлогизмах— энтимемах
. Это
27
В 1926 г. М. М. Бахтин опубликовал под именем
В. Н. Волошинова глубокую статью об энтимемах «Слово в
жизни и слово в поэзии», где сформулировал понятие «социального подразумеваемого», таящегося в высказываниях.
Конечно, аргумент высказывания может быть имплицитным,
располагаясь в контексте, общем для адресата и адресанта
(исповедующих одну и ту же религию, верных одному и тому
же учителю, выполняющих совместную работу и т. п.). Но ка-
98 ПРАКСЕОЛОГИЯ
«как» пресуществует любому диалогу и расхождению в
мнениях. За многообразием философских логик скрывается вызвавшая их к исторической жизни антропологика, за условными языками, которыми владеют по
преимуществу специалисты, —стремление всех людей
без разбора к взаимопониманию. Пусть постмодернизм в попытке преодолеть историю потерял веру в
линейное соответствие данного и предшествующего.
Абсолютизируя случай, он преподнес учения о бифуркациях, ризомах, хаосе и неопределенности в старорежимной форме посылок и закономерно извлекаемых из
них следствий, впадая в противоречие с самим собой,
зато соблюдая те вековечные правила передачи идей,
которые делают их доступными для уразумения.
Так что не стоит утаивать друг от друга то обстоятельство, что мы не что иное, как логические машины,
автоматы Духа (которому Декарт напрасно отказал
в машиноподобии). Но разве «я» не исключительно?
Как вписать сугубо индивидное в циркуляцию знаний,
разделяемых многими, рассчитанных— в принципе, в
самой своей логической открытости чужому «я»— на
общезначимость? Что такое исключение?
ким бы ни был довод, скрытым или явным, коммуникативная
практика не сводима только к социальному явлению (к чему
склонялся Бахтин). Ведь и речь, погруженная в контекст, допускает, что ее основание будет реконструировано третьим
лицом (что, собственно, и сделал автор статьи «Слово в жизни и слово в поэзии»)— тем, кто не входит в круг непосредственно коммуницирующих, кто пребывает по отношению к
ним в мета- или иносоциальной позиции.
IV. ИСКЛЮЧЕНИЕ 99
1.
Ниже речь пойдет не о действии исключения (примерами которого являются экскоммуницирование, изгнание из страны, помещение под стражу, частичное
отрицание чужой истины и т. п.), но об исключительном состоянии, взятом как modus essendi явления. В
таком сущностном плане исключение само по себе,
по присущему ему качеству выделено из своей среды,
противостоит ей. Конфронтируя с окружением, исключение дополняет его так, что лимитирует собой содержание его значений, указывает на границу, за которой
начинается противоположное им. Исключающее и исключаемое образуют совместно то, что в логике называется универсальным множеством: оно покрывает
целиком как данную область, так и сопряженное с ней
Другое. Исключение (m) входит в множество (M) как
агент комплементарного к тому множества не-М. Ясно,
что, входя в М, исключение конфронтирует и с не-М.
Итак, исключение есть пересечение двух клас сов (или
упорядоченных множеств), дополняющих друг друга до
универсального класса: m ⊂ (M & non-M). Христос —
исключение постольку, поскольку он сопричастен и
божественному миру, и человеческому, выпадая из обоих и в то же время сопринадлежа им. Разумеется, не-М
может состоять и только из одного элемента. Пуруша,
из тела которого возникает, согласно древнеиндийской
мифологии, космос и который рождает даже своих родителей,— абсолютное исключение в сущем (М), т. е.
множество не-М, исчерпываемое собственным подмножеством. Мало сказать, что уникаты такого рода
100 ПРАКСЕОЛОГИЯ
фантастичны — ведь игрой воображения бывают любые исключения (так, среди парнокопытных мы встречаем сразу и единорога, и Пегаса, и кентавров, и немало иных странных существ). От прочих исключений
уникаты отличаются тем, что имеют основание в самих
себе, каковое ничем не поддерживается извне по сходству или смежности, недостаточно и заведомо представляет собой поэтому petitio principii.
Будучи общим элементом контрастирующих рядов,
отчасти примиряя их, исключение, оно же двойное
включение, может быть схвачено только диалектически. Оно— начало диалектического мышления, отрицающего отрицания ради того, чтобы быть истинным и
там и здесь,— в каких бы то ни было обеих соперничающих между собой сферах, которые сливаются в целое.
Диалектик присваивает себе позицию в точке перебивки рядов, где он теряет из виду и нейтрализует их разность: человек тварен для религиозной философии, но
в самопревозмогании находит путь, чтобы приобщиться Творцу, вернуться в плотиновское «Всеединство», от
которого душа отторгнута смертным телом. В той мере,
в какой философия жаждет подытожить себя в образах
нечленимых единоцелостностей (имеющих, конечно
же, не только религиозный, но и светский характер,—
вспомним хотя бы бергсоновскую «интуицию», совмещающую рациональное и инстинктивное знание), этот
дискурс испытывает крайние трудности в подходе к
особому, к отдельным вещам. В совершенстве разбирающиеся в том, что такое Бог, бытие, абсолютный Дух
или, скажем, конец истории, философы, вразрез с подавляющим большинством людей, ввергаются в тре-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]