Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Праклеология
.pdf
I. ДВЕ ПРАКТИКИ 31
за мировое господство, когда избиратели еще не были
разочарованы в деятельности партий, когда эмпиризм
еще не подавил теоретизирование, когда, одним словом, история еще надеялась, что у нее есть представи-
15
тельное, легитимирующее весь ее ход будущее
. Испытывать ностальгию по временам холодной войны и
отчетливо структурированному бицентричному миру
не приходится. Речь идет не о славном прошлом и дурной современности, но о фатуме истории, которая не
щадит в своей изменчивости даже себя, свою собственную идею, заключенную в том, что Другое — всегда
другое, что оно не упраздняется никаким его переходом в наличное.
Одна из последних книжных сенсаций — труд
берлинского литературоведа Йозефа Фогля «Призрак капитала», где разные политэкономические учения разбираются в связи с нынешним финансовохозяйственным кризисом (Vogl Joseph, «Das Gespenst
des Kapitals», Zürich, 2010/2011). Если коротко суммировать взгляды Фогля, то они сведутся к тому, что
всяческие модели саморегулирующегося рынка (они
берут исток в XVIII в., у Бернарда де Мандевиля и Адама Смита) базируются на представлении о времени как
«неисчерпаемом ресурсе», тогда как на деле оно исто-
15
Соответственно, историки культуры, будучи заражены
сегодняшними настроениями, проецируют кризис репрезентативности в минувшее, каковым, например, у М. Б. Ямпольского выступает романтизм. Ямпольский Михаил. Ткач и ви-
зионер. Очерки истории репрезентации, или О материальном
и идеальном в культуре. М., 2007.
32 ПРАКСЕОЛОГИЯ
рично и, следовательно, неэкономично, обманывает
ожидания производителей товаров и кредиторов, складывающиеся в «опытном пространстве» (S. 173). Как
ни близок мне историзм этой концепции, нужно все же
признать, что она приложима лишь к промышленным
спадам и биржевым катастрофам прошлого, но вряд
ли объясняет теперешнее неблагополучие в экономике.
Сегодняшний кризис являет собой не просто обычную
«перипетию» рынка, обусловливаемую тем, что рост
инвестиций неизбежно влечет за собой обесценивание капитала. Текущие неурядицы означают, вразрез с
бывшими ранее, не конфликт настоящего с грядущим, а
безбудущность настоящего.
Вообще говоря, биофизическому опыту неизвестны потрясения изнутри— они вторгаются сюда извне,
в качестве природных катастроф и безрезультатных
проб, каковые могут быть исправлены по мере дальнейшего экспериментального ознакомления субъекта
со средой. И, напротив, духовная практика имманентно кризисна. Она, собственно, и есть умственное переживание критического состояния— овнутривание порога, разделяющего живых и мертвых, посюстороннее
и потустороннее, присутствующее здесь и сейчас и
недоступное для органов чувств. Локализованная таким образом, она развивается благодаря самокритике, которая делается ее аутопойезисом. В то же время
удвоение бытия, сообщающее ему смысловую глубину,
предполагает, что у него есть запас прочности. Конституируя воображение, это дублирование может интерпретироваться по-разному (как вера то в загробное
воздаяние, то в сверхчеловека и т. п.), но не подлежит
I. ДВЕ ПРАКТИКИ 33
само по себе отмене. Кризисы, в которые постоянно
впадает семантический опыт, им же и разрешимы —
превозмогаемы в перетолкованиях сущего, находящих
новое референтное содержание (новый троп) бытия и
тем самым поступательно изощряющих интеллект
16
(Жак Деррида называл эти реинтерпретации «отсрочкой» смысловой фиксации, что уводит в сторону от
подлинного понимания проблемы 17).
Пока доксально-прагматический человек не сталкивается с внешними препятствиями (включая воинственных соседей, расширяющих свою территорию),
пока удовлетворение его нужд автоматизировано, пока
он поглощен оценкой ситуаций, не задумываясь об их
смысле, его жизненный мир стабилен, а если и переиначивается, то только в зависимости от начинаний высоколобой элиты. Сегодняшнее положение вещей, од-
16
Предпосылка перетолкований состоит в том, что именно полагается культурой в качестве известного и что— в качестве искомого в паре бытие/инобытие. Эпохальные сломы
в семантической практике знаменуются тем, что за точку отсчета для интеллектуальных дерзаний она берет то действительное, то идеальное. Мне приходится ограничиться этим,
не слишком прозрачным, замечанием, поскольку его раскрытие далеко выходит за рамки «Праксеологии». Ср., однако: Смирнов Игорь. Мегаистория. К исторической типологии
культуры. М., 2000.
17
«Diff érance» скрытно и опустошающе наследует у Деррида марксистской идеологии 1920–1930-х гг. (Лукач, Сталин
и др.), которая рассматривала современность как арену бескомпромиссной борьбы, откладывая на неопределенный срок
наступление коммунизма, обнажающего смысл истории.
.
34 ПРАКСЕОЛОГИЯ
нако, таково, что докса монополизировала господство
над обществом, довлеет себе, исполняет роль, которая
ранее принадлежала духовной культуре. Вместе с этой
ролью докса переняла у Логоса присущую ему кризисность, не имея собственных сил для выхода из затруднений. На протяжении всего прошлого столетия самые
разные мыслители (Дмитрий Мережковский в «Грядущем хаме» (1906), Вячеслав Иванов в «Легионе и соборности» (1916), Хосе Ортега-и-Гассет в «Восстании
масс» (1930), Элиас Канетти в исследовании «Массы и
власть» (1960) и др.) предупреждали о тех опасностях,
которыми чревато для духовной культуры господство
над ней усредненного человека, теряющего индивидуальность в коллективном теле. Никому из этих критиков доксального сознания не пришло, однако, в голову,
что оно само обрекает себя на обрушение, становясь
доминантным. Длящаяся и усугубляющаяся на наших
глазах ненадежность глобального рынка— не что иное,
как коллапс доксы, отнюдь не избываемый с помощью
тех (полу)мер, к которым прибегают государства, вливая денежные средства в пошатнувшееся финансовое и
индустриальное хозяйство. Соревновательное взаимодействие государства и частного предпринимательства
было фактическим аналогом двумирия, представшего
умозрению. Отличие сегодняшнего кризиса, скажем,
от Великой депрессии конца 1920-х— начала 1930-х гг.
или даже от банкротства «новой экономики» в Силиконовой долине (2001) в том, что аналоговое, посюстороннее двумирие перестало бесперебойно функционировать, лишившись своей основы в разграничивании
бытия и инобытия. Государства, снабжавшие деньгами
I. ДВЕ ПРАКТИКИ 35
лопающиеся банки и стагнирующую промышленность,
попали в долговую ловушку и очутились на грани дефолта. Деньги— репрезентанты товаров. Сколько ни
печатай государство банкнот, их все равно не хватит,
если vita praesente не имеет альтернативы. В кризисе
сейчас и власть капитала, и власть над его перераспределением— этатизм.
Кризисы были преодолимы в капиталистической
экономике, поскольку та была интегрирована в историю Духа, следовала за ней как ее производственное и
финансовое подобие. В последние же годы мы имеем
дело не с несостоятельностью исторического капитализма, не с очередным (циклическим) расстройством
рынка, а с концом смыслопорождения, с прекращением
идейного накопления, с умственной нищетой. Можно
сказать, что семантическая практика с ее тягой в запредельность фантомна, что у бытия нет смысла, что
история культуры была ошибкой. Именно так и считали постмодернистские разоблачители симулякров
и адепты «аналитической философии», пытавшиеся
освободить язык от полисемии и тропичности, а человека от соблазна заглядывать в мистическую инобытийную даль. Чтобы оспорить такое взятие назад исторического творчества, было бы излишне прибегать к
теоретическим аргументам. Достаточно посмотреть на
биржевые сводки.
36 ПРАКСЕОЛОГИЯ
II. ИНФЛЯЦИЯ И ГЕРОИЗМ
Кризис государственного правления едва ли можно было предвидеть в тот момент, когда обвалилась
рискованная ипотечная система, сконструированная
американскими банками. Сегодняшнее состояние государственных дел определяется не только тем, что
многим странам мира приходится под долговым ярмом
сокращать бюджеты и подрывать благополучие своих
граждан, но и политическим бессилием власть имущих,
то ли откладывающих принятие насущных решений на
дальний срок (Ангела Меркель), то ли не способных
сломать сопротивление оппозиции при разработке
оздоровляющих экономику программ (Барак Обама),
то ли обнаруживающих личную слабость (Дмитрий
Медведев). Правительства южноевропейских стран,
не справившиеся с бюджетными трудностями, одно
за другим ушли в отставку. Вырождение глобализма,
сказавшееся на первых порах на финансовой индустрии, перешло в ту стадию, на которой парализуется
политика, призванная по самой своей сути быть альтернативой кризисам, то и дело наступающим по ходу
истории. Наемный распорядитель производства— менеджер— и выборный руководитель государства раскрывают перед нами теперь свое затаенное родство.
II. ИНФЛЯЦИЯ И ГЕРОИЗМ 37
Если до сего времени банковский капитал обеспечивал
государствам возможность жить не по карману, на что
правительства с благодарностью отвечали помощью,
оказываемой зашатавшимся финансовым учреждениям, то сейчас эта взаимная страховка перестает функционировать. За современностью не угнаться: чем
меньше она организуется и вдохновляется из будущего,
тем труднее пророчествовать о ее развитии. Грядущее
как никогда сумеречно. Не берясь судить о нем, я остановлюсь на том кратковременном периоде, который
разделил банковский и политико-державный кризисы.
Для многих он выглядел обнадеживающим, обещавшим преодоление рецессии, но вовсе не был таковым
по своему действительному содержанию.
1.
Сколь бы успешными ни были производственные
показатели в Китае и Германии в 2010–2011 гг., они вовсе не свидетельствовали, что кризис, грянувший осенью 2008 года, был преодолен. Кризис принял иные,
чем на старте, формы. Одна из них состояла в том, что
за государственные расходы по спасению лопнувших
банков и рабочих мест на предприятиях, оставшихся
без заказов, надобно было отныне отвечать народонаселению, которое столкнулось с удорожанием жизни.
Рост цен на потребительские товары нельзя объяснять
только биржевыми спекуляциями, взвинчивавшими
стоимость нефти, зерна, хлопка и прочих даров природы. Ведь эти приостановившиеся было спекулятивные
операции оказывались снова возможными, поскольку
38 ПРАКСЕОЛОГИЯ
государства, восстанавливая рухнувшую конъюнктуру, затопляли финансовый рынок дешевыми деньгами.
Один лишь Центральный банк США выкинул в обращение в период острого разлада экономики 600 миллиардов долларов (в целом же объем денежной инъекции
был куда значительнее). При нынешнем мирообъемлющем единстве хозяйственной системы неудивительно,
что ни одна страна не была заинтересована в упадке
другой и следующем отсюда сужении рынка сбыта. Государственные облигации, выпускавшиеся в США для
возмещения расточительной монетарной политики,
скупал Китай (завладевший к весне 2011 года уже двадцатью процентами этого капитала), а за долги Греции,
пока ситуация в этой стране еще не стала катастрофической, торопливо поручились богатые участники
Европейского союза. В накладе остался рядовой покупатель. Инфляция, все более заметная, не пощадившая
среди прочих стран также Китай, являет собой обложение налогоплательщика неузаконенной дополнительной данью, которую вменил ему сговор правительств с
частным предпринимательством и между собой.
Но содержание инфляции не исчерпывалось этим
покушением обладателей власти и денег на права человека с улицы. Сюда приплюсовывалось еще и то
обстоятельство, что в первую очередь подорожало
пользование продуктами, извлекаемыми индустрией и
аграриями из естественной среды (сейчас на сырьевом
рынке оборачивается от 400 до 800 миллиардов долларов, тогда как десятилетие тому назад эта сумма не
превышала пяти миллиардов). Обыватель должен был
трясти мошной у бензоколонок и обзаводясь пропита-
II. ИНФЛЯЦИЯ И ГЕРОИЗМ 39
нием. Получается, что он расплачивался за поддержание темпов того развития, которое протекает в среде
искусственной,— за усовершенствование автомобильного парка или электронных гаджетов. Инфляция заставляла налогоплательщиков увеличивать траты на
удовлетворение экзистенциальных потребностей с
тем, чтобы обеспечить промышленности оптимальные
условия для производства артефактов, обладающих
престижностью— символической ценностью.
Теперь можно сформулировать, в чем состояла суть
второй фазы, в которую вступил кризис, получив выражение в инфляции. Он подтачивал устои человеческого
существования, затронув массового покупателя с его
элементарными нуждами. Пренебрегая заботой о них,
поколебавшийся глобализм попытался упрочить свой
социальный порядок— государственный, рыночный и
технолого-символический. Начиная с 2008 года трудности, постигшие мировое хозяйство, не прерывались,
перекинувшись с финансово-промышленного капитала в сферу потребителей и позже захватив также государственность; они не пощадили ни одной из вершин
в треугольнике, в который замкнута наша планетарная
практика: ни производство, ни народ, ни политическую
власть.
Всякая инфляция, если разобраться, есть не что
иное, как пожертвование благополучием большинства ради того, чтобы сохранить саму предпосылку
ценообразования — иерархическую разницу сильных
и слабых общественных позиций, высоких и низких
доходов, жизненно необходимого и лишь статусного,
короче, господство одних над другими, без которого
40 ПРАКСЕОЛОГИЯ
распалась бы социальная организация. Скажем так: где
есть равенство, там нет ценности, предзаданной цене,
торгу, обмену. Ползущие вверх цены означают поражение универсального, проигрывающего соревнование с
частноопределенным. Инфляция пустила корни в России задолго до кризиса глобализма, но она подчиняется выдвинутому определению. Переход госкапитала в
руки отдельных лиц, с одной стороны, был актом преемственности в отправлении власти на производстве
и в обществе, а с другой,— вызвал (пере)ориентацию
сферы услуг на тех, кто оказался в выигрыше от этого
процесса, с чем пришлось мириться бедным и беднейшим гражданам сократившейся империи.
На поверхностный взгляд может показаться, что
глобализм подразумевает торжество родового в человеке над видовым, общечеловеческого над локальным
и коммунальным. В действительности хозяйственнокоммуникативный строй, сделавшийся планетарным,
не антропологичен — он редуцирует человека до социального существа. Главное действующее лицо современности — прагматик, накапливающий социальные
контакты— электронно-шапочные и производственноделовые знакомства, которые могут пригодиться на будущее, т. е. составляют оперативно-жизненный капитал,
заместивший собой умственный. Стирание местного
своеобразия, электронно-сетевое общение, охватывающее самые отдаленные уголки земного шара, превращение национальных корпораций в межнациональные и
иные, подобные этим, явления мешают нам наблюдать
за собой со стороны, без чего нельзя мыслить в антропологических категориях. Вместе с нивелировкой
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]