Праклеология

которая позволяет ему сопротивляться ближним дру­гим,— живущим по социальному договору,— и сопере­живать самым дальним другим, навсегда покинувшим нас. Некрофилия была несправедливо скомпрометиро­вана Франкфуртской школой. При этом, однако, не было учтено, что субъект, овнутривающий negatio negationis, способен в результате выстраивать свой личный пер­форманс («self-fashioning», по терминологии Стивена Гринблатта) и создавать миф, соответствующий такой, отпадающей от общественных норм, самореализации. Средневековье далеко не случайно сконцентрировало творческую деятельность в монастырских стенах, где нашли прибежище те, кто умертвил себя для профанной социальности, кто выработал правила мистериального общежития-из-смерти. Предлагаемые современной пси­хологией методы лечения от социофобии (сужаемой, как говорилось, до эскапизма) нацеливаются, по существу дела, на то, чтобы научить мучимых робостью и застен­чивостью пациентов приспособленчеству, чтобы под­менить у них интровертный страх экстравертным, вме-

Надо думать, что превозмогание социального страха первостепенно важно для формирования психики с эстетической установкой. Завистник, сублимировав­ший свои низкие поползновения, превращается в фи­лософа, посторонний обществу может возвыситься до художника. Остранняя мир, искусство видит его (если генерализовать теорию формалистов) из-за бытийно­го предела: оно приходит к нам с того света (подобно ценностям, добываемым героем волшебной сказки),— оттуда, откуда только и допустимо возводить mundus novus. Так, автор художественного нарратива ведет повествование, зная его финал (промежуточный или полный), потому что занимает позицию по ту сторону изображаемой реальности («вненаходим», по термино­логии Михаила Бахтина). Даль нейшее аргументативное раскрытие той психической конституции, которой на­делена художественно одаренная («орфическая») лич­ность, не входит в мою задачу, но вот что следует хотя бы бегло заметить, завершая эту главу. Как и интро­вертная социофобия, экстравертная бывает не только пассивной, но и исторически-созидательной, находя воплощение в сциентизме. Вторя приспособленчеству, наука обязывает своих творцов к отречению от себя. Но самость жертвуется здесь не доксе, не коллектив­ной предвзятости, а объективному положению вещей. Ученый извлекает из них прежде небывалое знание в той мере, в какой объясняет их внутреннее устройство, их тайну, скрытую для взгляда извне, для мнения— до­статочного в себе, самодовольного, не выдерживающе­го, несмотря на всю свою овеществленность, проверки историей. Научные нововведения колеблют доксу, од-

— каковы его цели?