Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
и возлюбленной. Минна, видя его глубокую любовь и преданность ей,
открывает ему всю правду. Пьеса заканчивается свадьбой героев.
В «Минне фон Барнхельм» Лессинг в веселой и остроумной форме
и в то же время трогательно, психологически глубоко выразил свое
понимание любви, чести, свои жизненные идеалы. Одновременно ему
удалось органично соединить различные регистры: чувствительность,
трогательность, веселую насмешливость, юмор, сатиру. В пьесе есть
и философская «подкладка»: она связана все с той же «предустановленной гармонией» и теодицеей. Тельхейм под влиянием Минны переживает поучительную эволюцию. Сначала от наивной веры в благость миропорядка он движется к сомнению в действии благого Провидения (именно потому, что он, хороший человек, пострадал ни за
что). Однако Минна, утешая возлюбленного, говорит: «Верьте мне,
Провидение всегда вознаграждает честных людей за понесенный ими
ущерб, а чаще даже заранее. Поступок, который лишил вас двух тысяч пистолей, сделал меня Вашей». Таким образом, герой убеждается
в том, что действительно, говоря словами Лейбница, «Бог избрал лучший из возможных вариантов», сотворяя наш мир, что мир, в сущности, внутренне гармоничен, в нем существуют отдельные недостатки,
но даже зло в конечном итоге учит пониманию добра и ведет к нему.
«Минну фон Барнхельм» можно назвать своеобразной «лессинговской
теодицеей».
Иной, более трагический и неразрешимый, ракурс на проблему теодицеи представлен в «Эмилии Галотти» (1772), по праву считающейся
жемчужиной драматургии Лессинга. В этой пьесе конфликт между свободной личностью и деспотическим обществом, между миром любви
и миром эгоизма, насилия, коварства принял трагический характер.
И хотя действие поисходит в Италии, чужие имена и костюмы – лишь
внешняя драпировка, понадобившаяся Лессингу для того, чтобы пьеса
была поставлена на сцене. В вымышленном княжестве Гвасталла легко
узнать любое из бесчисленных немецких княжеств. Сюжетным ядром
для «Эмилии Галотти» послужила легенда из римской истории, пересказанная Титом Ливием, – о том, как римский патриций Аппий Клавдий решил сделать своей наложницей Виргинию, дочь плебея Люция
Виргиния. Чтобы сохранить честь дочери, отец заколол ее кинжалом.
В своей пьесе Лессинг демонстрирует, как, обращаясь к античности,
можно не рабски копировать ее, но творчески перерабатывать, вкладывать в старую форму современное содержание, одновременно добиваясь и конкретной узнаваемости, и предельной сгущенности, типичности образов. В «Эмилии Галотти» перед нами предстают характеры
«обыкновенные» и в то же время «перегруженные».
351
Главная героиня пьесы, как и Виргиния в римской легенде, становится жертвой сластолюбия облеченного властью правителя Гвасталлы принца Гонзаго. Коварный и подлый интриган и карьерист, камергер принца Маринелли решает «устроить» счастье своего господина,
убрав с дороги его счастливого соперника – благородного и независимого графа Аппиани. В день свадьбы Эмилии и Аппиани жених убит,
а невеста похищена и привезена в загородную резиденцию принца.
Здесь и находит дочь обезумевший от горя и ужаса отец, полковник
Одоардо Галотти. Эмилия просит отца убить ее, чтобы избежать позора. И хотя удар кинжала Одоардо Галотти направлен не против тирана и подлинного виновника несчастья, хотя убивает он дочь в состоянии аффекта, тут же сожалея о содеянном, объективно финал
пьесы рождал в душах зрителей боль, гнев и возмущение существующими порядками. Сама смерть Эмилии, ее, в сущности, самоубийство воспринимались как протест против деспотического мира, в котором невозможно выжить честным, порядочным, гордым, независимым людям.
«Эмилия Галотти» отличается тонким психологизмом, глубиной
и убедительностью образов. Психологически сложен прежде всего образ самой Эмилии. Лессинг рисует ее чистой, самоотверженной, очень
сильной духовно и в то же время наделяет свою героиню внутренней
слабостью, неуверенностью в себе. Больше смерти Эмилия боится соблазна, которому могут поддаться ее душа и плоть: «Соблазн – вот настоящее насилие! В моих жилах течет кровь, отец, такая молодая и горячая кровь! И мои чувства – живые чувства! Я ни за что не отвечаю,
ни за что не могу поручиться!» В сущности, Эмилия уходит из жизни
не потому, что боится насилия извне, но потому, что опасается деформации собственной души. Она предпочитает физическую смерть смерти духовной и уходит из мира чистой, несломленной.
Психологически более однолинейным, но именно типическим, «перегруженным», является образ фаворита Маринелли, негодяя и льстеца,
готового на любую подлость в своем стремлении угодить принцу. Убедительна и графиня Орсина, брошенная принцем любовница, которую
уязвленная женская гордость, оскорбленное чувство любви делают обличительницей гнусностей и разврата, царящих при дворе. В. Р. Гриб
замечает по поводу графини Орсины: «Лессинг не поддался такому законному в этом случае искушению, которое соблазнило бы девять из
десяти просветительских драматургов, сделать из нее тираноборца.
Она только оскорбленная и отвергнутая женщина, уязвленная в своей
гордости аристократка. Но как раз потому, что она настоящая аристократка, а не развращенная придворными нравами титулованная куртизанка, она не может простить принцу своего унижения и становится
352
его обличительницей. Ее горькая язвительность, страшная веселость
раненного насмерть человека, действуют сильнее, чем красноречивые обличительные тирады просветительского классицизма»
1
. Следует добавить – просветительского классицизма старого, гот шедовского, типа. Лессинг, также верный эстетике просветительского
классицизма, но создающий собственный его вариант, в своей пьесе
по-прежнему, и с гораздо большим мастерством, демонстрирует приверженность психологической убедительности, стремлению создавать не только «ходячие идеи» и «мраморные тела», но живые души,
индивидуальности.
Бесспорной удачей Лессинга явился образ принца Гвасталлы. Драматург намеренно изобразил его обычным человеком, а не исчадьем
ада. Принц не лишен обаяния, понимает и любит искусство, обладает
тонким чувством прекрасного, уважает и ценит порядочность. И тем
страшнее последствия его поступков, которые он совершает, не в силах противиться своим эгоистическим прихотям и желаниям, ибо давно уже привык жить по единственному закону: «Государство – это я!»
В финале пьесы Гонзаго с ужасом и отчаянием смотрит на труп Эмилии, обвиняя во всем Маринелли. Но Лессинг убедительно показывает,
что для принца, не знающего преград своим желаниям, чужая судьба
и вообще человеческая жизнь давно стали ничего не значащим пустяком. Это особенно ярко раскрывается в сцене, казалось бы, малозначительной, разыгрывающейся еще до основных трагических событий.
Гонзаго предвкушает встречу с Эмилией, надеясь, что он отговорит ее
от брака с Аппиани, а Камилло Рота, один из советников принца, приносит ему на подпись смертный приговор. Даже не выслушав, кому
выносится этот приговор, не задумавшись ни на секунду, принц торопится его подписать: «Весьма охотно. Давай сюда! Быстрей!» Придворный поражен этой радостью и энтузиазмом и думает, что повелитель не расслышал: «Смертный приговор, я сказал...» И в ответ звучит
беспечно-циничное: «Отлично слышу. Я бы давно успел это сделать.
Я тороплюсь». Самое страшное заключается в том, что принц не осознает собственных цинизма и жестокости. Все мысли его просто заняты
его новым увлечением, а потому – что значит чья-то там жизнь или
смерть... Бумага со смертным приговором – лишь досадное препятствие, мешающее быстрее увидеть Эмилию, которой принц очарован.
Так извращается сама любовь, становясь до предела эгоистичной и жестокой. Всем ходом пьесы Лессинг подводит читателя и зрителя к мысли, что именно неограниченная власть, сам деспотический способ
правления уродуют, искажают душу человека.
1
Гриб, В. Р. Лессинг. С. 151.
353
«Эмилия Галотти» исполнена протеста против тирании, против
узурпации естественных прав личности, и именно так она была воспринята молодым штюрмерским поколением, что отразилось и в гётевском «Вертере».
Философская драма «Натан Мудрый»
как духовное завещание Г. Э. Лессинга
Духовным завещанием Лессинга стала его философская драма «Натан Мудрый» (1779) – произведение, исполненное подлинно просветительского гуманистического пафоса, страстной мечты о братстве людей. В этой пьесе, посвященной прежде всего проблемам толерантности и веротерпимости, утверждению единого истока и общих основ
всех трех монотеистических религий – иудаизма, христианства, ислама, Лессинг использовал тот способ типизации, который он сам определил как «перегруженность», сгущение образа. Действительно, каждый образ в драме – воплощение определенной идеи, олицетворение
той или иной конфессии, того или иного человеческого качества. Одновременно герои предстают как живые индивидуальности. Не случайно у главного героя – Натана Мудрого, иерусалимского еврея, образ
которого задуман как воплощение лучших устремлений иудаизма и одновременно истинной человечности, был реальный жизненный прототип – Мозес Мендельсон.
«Натан Мудрый» непонятен вне контекста религиозно-философских взглядов Лессинга, а также той борьбы за свободу совести и веротерпимость, которую он вел всю жизнь, но особенно в последние,
вольфенбюттельские, годы. В 1778 г. появилась знаменитая книга Лессинга «Анти-Гёце» как ответ на нападки на него пастора Гёце. Дело
было в том, что Лессинг издавал сочинения покойного теолога-деиста
Германа Самуила Реймаруса под названием «Вольфенбюттельские
фрагменты неизвестного» с собственными комментариями. Реймарус
опровергал боговдохновенность Библии и подобно Вольтеру рассматривал исторически сложившиеся религии как изначальный и заведомый обман. Лессинг не был согласен с этой точкой зрения (он был одним из немногих просветителей, считавших религии исторически
оправданными и необходимыми), но тем не менее отстаивал право
Реймаруса быть опубликованным и услышанным. И сама публикация,
и комментарии Лессинга вызвали яростные нападки лютеранских ортодоксов. Особенно свирепствовал фанатичный пастор Гёце. Отстаивая свободу мысли и совести, Лессинг гневно и остроумно заклеймил
своего противника в серии блестящих памфлетов, составивших книгу
354
«Анти-Гёце». Все закончилось вмешательством самого герцога, запретившего публикацию и сочинений Реймаруса, и статей Лессинга. Лессинга вынудили замолчать. И все же последнее слово осталось за ним,
и он высказал его в драме «Натан Мудрый» и работе «Воспитание рода
человеческого».
Эти два произведения Лессинга – философская драма и религиозно-философский трактат – развивают дальше идеи, заложенные в комментариях к сочинениям Реймаруса, в «Анти-Гёце», и одновременно
дополняют друг друга: «Натан Мудрый» выглядит как художественная
иллюстрация к «Воспитанию рода человеческого», а трактат представляет собой философскую квинтэссенцию пьесы. Трактат имеет подзаголовок: «Сто тезисов о нравственном прогрессе человечества». Как
истинный деист, Лессинг верит в существование Творца Вселенной,
Вечного Разума, предоставившего человечеству и каждому отдельному
человеку свободу воли. Однако в отличие, например, от Вольтера Лессинг не считает, что Бог абсолютно устранился от управления миром.
Он полагает, что воля Божья проявляется через Провидение – Промысел Божий, ведущий человечество к мудрости, к Царству Разума. Провидение воспитывает человечество, как мудрый наставник воспитывает
ребенка. Оно открывает человечеству великие нравственные истины,
но делает это постепенно, в соответствии с тем или иным возрастом человечества (точно так же человек в своем развитии проходит различные
возрасты, разные стадии становления личности). Главным инструментом в руках Провидения является религия, которая меняет свои формы,
несет в себе ту или иную истину, соответствующую степени духовной
зрелости человечества. Первой стадии – детству – соответствует язычество, особенно эллинское. Новую ступень – строгое отрочество и мечтательно-восторженное юношество – представляет иудаизм. Следующей стадии – возрасту зрелости – соответствуют вышедшие из иудаизма христианство и ислам. При этом и сам иудаизм, по мысли Лессинга,
вовсе не должен исчезнуть только оттого, что появились новые монотеистические религии (предрассудок, в который в отличие от него впадали многие просветители). Однако и это не последняя ступень: все три
великие теистические религии должны слиться в единую Религию Разу ма, когда человечество достигнет возраста мудрости. Лессинг настаивает, что все исторически сложившиеся теистические религии, полагающие Бога трансцендентным, внеположным миру, и не просто Абсолютом, но Личностью, – иудаизм, христианство, ислам, – имеют единую
основу, открытую некогда древним иудаизмом на библейском этапе его
развития, и должны прийти к взаимопониманию. Без этого невозможен
дальнейший путь человечества. Весь этот комплекс идей в художественной форме изложен в «Натане Мудром».
355
Появление «Натана Мудрого» непонятно также вне контекста
страстной борьбы Лессинга с антисемитизмом – одной из страшнейших форм ксенофобии. Великий сын Германии, он с болью переживал
то, как прочно укоренилась иррациональная ненависть к евреям в его
Отечестве. Еврейская тема появляется у Лессинга уже в самых ранних
его вещах. Так, в комедии «Евреи» (1749) создан первый в немецкой
литературе положительный образ еврея. Эта пьеса была очень смелой
для своего времени: Лессинг протестовал против предвзятого отношения к людям только из-за их национальности, против искажения христианских истин, против зоологического антисемитизма, абсолютно
противопоказанного христианству. Некий немецкий барон и его дочь
спасены от разбойников неизвестным путешественником. Барон очарован храбростью, великодушием, благородством своего спасителя,
а дочь влюбилась в него. Все могло бы закончиться свадьбой, но вдруг
выясняется, к вящему ужасу барона-антисемита, что их спаситель –
еврей. И барон восклицает: «О, как достойны были бы уважения евреи, если бы все они походили на вас!» Это типичная фраза, выдающая
антисемита: он готов признать, что судьба столкнула его с хорошим евреем, но это, конечно же, исключение... На тираду барона путешественник иронически отвечает: «И как достойны были бы любви христиане, если б все они обладали вашими качествами». В подтексте комедии звучит горький вопрос: почему слишком многие христиане
не следуют великой заповеди любви к человеку, провозглашаемой ими
на словах, почему столь часто в пренебрежении оказывается сказанное
апостолом Павлом: «Нет ни эллина, ни иудея...»?
Новую подпитку еврейская тема и борьба против антисемитизма,
юдофобии, религиозного фанатизма получают у Лессинга после его
знакомства с Мозесом Мендельсоном, ставшим прообразом Натана
Мудрого – и именно кроткой мудростью, человечностью, истинной толерантностью. В защиту евреев Лессинг высказывается также в философском диалоге «Эрнст и Фальк. Беседы для масонов» (1778–1780).
Лессинг, как и многие выдающиеся немецкие просветители (Виланд,
Гердер, Гёте и др.), был членом масонской ложи (стал им еще в бытность проповедником в Риге). В своем диалоге он говорит о противоречиях, раздирающих современный мир, – социальных, политических,
национальных. И выход из этих противоречий для «благородных и гуманных людей», которые «во все времена заботились об устранении
и смягчении неудобств, порождаемых устройством всех гражданских
обществ», Лессинг видит – типично просветительский ход мысли –
в воспитании благородной и гуманной личности. Такова, по его мнению, задача идеального масонства, объединяющего лучших людей, независимо от религиозных, национальных и социальных различий.
356
Действительно, устав Большой ложи провозгласил равенство всех
вступающих в ряды масонов, независимо от происхождения и вероисповедания. Но вот беда: в рядах масонов также сохранялись предрассудки среды, их породившей. К тому же, являясь ересью с христианской точки зрения, масонство оставалось христианской сектой
и продолжало отделять «козлищ» от «овец». Это выражалось в том,
что евреев не принимали в масонские ложи, особенно в Германии. Об
этом с болью пишет и против этого протестует Лессинг в диалоге
«Эрнст и Фальк. Беседы для масонов».
Однако нигде проблемы истинного гуманизма, подлинной любви
к человеку, настоящей толерантности и веротерпимости не были подняты так глубоко, как в драме «Натан Мудрый». Нигде в европейской
литературе до тех пор не звучал столь страстный протест против фанатизма и религиозной нетерпимости, мракобесия и антисемитизма, нигде не выражалась столь великая надежда на духовное единение рода
человеческого.
Драма Лессинга имеет притчевый характер, но несет в себе и некоторые черты исторической драмы. Ее действие происходит в эпоху
Средневековья, точнее – в конце XII в., в эпоху крестовых походов,
после того, как в 1187 г. султан Салах ад-Дин, именуемый европейцами Саладином, оттеснил крестоносцев к морю и взял Иерусалим.
Именно в это время, согласно замыслу Лессинга, в Иерусалиме живет
богатый, великодушный, добрый и очень умный еврей Натан, единодушно прозванный своими соседями (вовсе не евреями) Мудрым.
(Исторически проживание евреям в Святой Земле, на их родине, было
запрещено в годы крестовых походов со стороны как христиан, так
и мусульман, но горсточка, составлявшая еврейскую общину Святого
города, неизменно оставалась там; известно также, что реальный Салах ад-Дин, курд по происхождению, призвал евреев поселиться
в Иеру салиме и дал им некоторые права.) У Натана есть единственная
дочь – Реха, которая даже не подозревает, что не является родной дочерью Натану, что он когда-то принял ее на воспитание в младенческом возрасте. Эту тайну знает, кроме Натана, лишь наперсница
Рехи – христианка Дайя, живущая в его доме и помогающая ему воспитывать дочь. Во время поездки Натана в Вавилонию по торговым
делам (в это время важнейшие центры еврейской культуры действительно находятся на территории бывшей Вавилонии, как продолжают
именовать ее евреи) случается непредвиденное: в доме Натана вспыхивает пожар, в результате которого Реха едва не погибла. Точнее, она
погибла бы, если бы ее не спас проходивший мимо молодой рыцарьтамплиер (храмовник), попавший в плен к султану, но почему-то
оставленный им в живых и получивший дозволение свободно пере-
357
двигаться по Иерусалиму. Увидев горящий дом, услышав крики Дайи
о помощи, тамплиер не раздумывая бросился в огонь и вынес из него
бесчувственную девушку. Когда Реха очнулась, молодые люди мгновенно почувствовали взаимную симпатию. Однако тамплиер, узнав,
что Реха – еврейка, смиряет свои чувства и даже надменно отвергает
благодарность Дайи.
Лессинг демонстрирует, что тамплиер, хотя и находится во власти
расовых и религиозных предрассудков, в глубине души великодушен
и благороден. А главное – он поддается убеждению, и именно Натану,
явившемуся к нему с благодарностью за дочь, удается сильно поколебать предубеждение тамплиера против евреев. Лессинг настоятельно
подчеркивает глубинное духовное родство Натана и тамплиера еще до
их встречи перекличкой их мыслей и слов. Так, Натан, беседуя с дочерью и восхищаясь поступком храмовника, говорит: «...Он, кто, не зная
даже, // Чья ты и кто ты, бросился в огонь. // Там человек горел!» (здесь
и далее курсив автора. – Г. С.; здесь и далее перевод Н. Вильмонта).
Натан, страстно верящий в благородство человека вообще, убежден,
что рыцарь спас бы его дочь в любом случае, ибо «человеку // Всех ангелов дороже человек». В свою очередь храмовник, объясняя свой по-
ступок Дайе, говорит, что он спасал просто человека, вовсе не думая,
кто он: «...Но если // Я вновь столкнусь с бедою, на себя // Пеняйте,
коль не брошусь в дым и пламя, // А стану спрашивать: кто он и чей
он? // И человек сгорит...» И Натан, и тамплиер видят в человеке прежде всего человека, хотя у последнего это глубинное благородство закрыто внешней броней предрассудков и слепой ненависти: «Жид есть
жид!» Тем не менее мудрому и воистину человеколюбивому Натану
удается пробить эту броню, тронуть сердце тамплиера своей неподдельной искренностью. Первый диалог Натана и храмовника – шедевр
психологического мастерства Лессинга и одновременно обобщающая
истинно просветительская модель воспитания души, перестройки сознания именно через убеждение, через мудрое и доброе слово. Натан
и тамплиер расстаются друзьями, и в душе рыцаря все больше крепнет
любовь к спасенной им Рехе.
Тем временем султан Саладин, прослышав о мудрости и богатстве
Натана, призывает его ко двору, преследуя сразу несколько целей.
С одной стороны, он хочет проверить, так ли этот еврей мудр на самом
деле, как о нем говорят, с другой – надеется с помощью его богатств
пополнить свою казну, прохудившуюся после военного похода. Будучи
гуманным человеком, Саладин не хочет прибегать к насилию, по крайней мере сразу: если Натан окажется действительно мудрым, он станет
его другом и сам поделится с ним своим состоянием. Султан хочет испытать Натана – насколько тот закоснел в своем иудейском
358
«ф анатизме». Не подозревая, насколько сам он подвластен стереотипным предрассудкам и не совсем толерантен, Саладин задает Натану
вопрос о том, какая вера лучше. Он заранее убежден, что еврей будет
хвалить свою веру и хулить другие. В ответ Натан рассказывает ему
знаменитую притчу о трех кольцах (Лессинг преображает историю,
рассказанную евреем Мельхиседеком в «Декамероне» Дж. Боккаччо;
см. 3-ю новеллу 1-й части).
Притча о трех кольцах является религиозно-этическим и философским ядром пьесы. Натан рассказывает о том, что у одного человека
было особое чудодейственное кольцо, способное привлекать к его владельцу любовь Бога и людей. У этого человека были трое сыновей,
и только одному из них он по закону смог бы завещать чудесное кольцо. Но так как он любил всех троих одинаково сильно, то заказал знаменитому ювелиру, с условием строго хранить тайну, еще два точно
таких же кольца. Никто, даже сам отец, не мог различить кольца, и,
умирая, он каждому из сыновей завещал заветное кольцо. (По мере
того, как Саладин слушает притчу Натана, он прозревает: Отец – Сам
Бог, три кольца – три великие религии, которые в равной степени несут
в себе великую истину.) После смерти отца между сыновьями начались раздоры и выяснения, чье же кольцо подлинно. Каждый полагал,
что подлинное – только у него, что только он – любимец Бога и людей.
И тогда сыновья обратились к мудрому судье, и тот, выслушав их претензии, задал им нелицеприятный вопрос:
Так кто ж из вас всех более любим
Двумя другими братьями? Ответьте!
Молчите? Значит, кольца-то вовсе
Не действуют, сердец не привлекают?
И каждый, знать, себя всех больше любит?
Обманутый обманщик всяк из вас!
Все три кольца поддельны. А кольцо
Заветное, должно быть, потерялось,
И потому-то ваш отец велел
Три изготовить новых.
Судья заставляет братьев взглянуть на самих себя, заглянуть в собственную душу: соответствуют ли они тем высоким моральным требованиям любви и человечности, которые символизирует кольцо? Нужно
быть достойными кольца, и только тогда оно будет действовать. Судья
разрешает тяжбу следующим образом: каждый из братьев должен чистосердечно служить Богу, быть милосердным, кротким, миролюбивым, и тогда обнаружится, у кого кольцо действительно чудодейственное. Окончательно же решит это другой, Высший Судия:
359
...И если через тысячу годин
Себя таинственная сила камня
Не перестанет проявлять, так я
Вас приглашу на суд. На кресле этом
Воссядет Судия меня достойней.
Так рек судья.
Натан, а его устами – сам автор, хочет сказать следующее: бесполезное и бездарное занятие – выяснять, чья вера лучше и угоднее Богу,
особенно если это касается религий Единобожия, единых в своей основе. Каждому дорога его вера, традиции отцов. Нужно искренне следовать этому пути, выполняя высокие этические заповеди, любя Бога.
Недостойно даже задавать вопрос, какая вера лучше, а тем более доказывать это силой, убивать во имя веры, насильственно обращать других в свою веру. Бог, Высший Судия, видит искренность или неискренность помышлений и поступков человека, и только Он может определять истинность веры. Следуя пути каждой из трех религий, можно
стать настоящим человеком. Богу в высшей степени неугодно видеть,
как Его сыновья выясняют отношения с помощью грубой силы.
Саладин, пристыженный и восхищенный мудростью Натана, делает
его своим другом и советником. Но уже новая беда подстерегает героя.
Дайя, которой не дает покоя мысль о том, что Натан воспитал как свою
дочь христианского младенца и тем самым, согласно христианскому
догмату, лишил ее жизни вечной, открывает тайну Рехи тамплиеру. Тот
же, мучимый все возрастающей обидой на Натана, почему-то противящегося его браку с Рехой (впал-таки в свою иудейскую «гордыню»!),
открывает эту тайну фанатичному Патриарху Иерусалимскому (главе
Православной Иерусалимской Церкви). И тут же ужасается, услышав
из уст этого пастыря исполненные ненависти слова:
...Жид, богомерзостно христианина
От православной веры отвративший,
Костра достоин.
...Тем паче жид,
Крещеного ребенка самовольно
Лишивший благодати приобщенья
К Христовой Церкви. Все насилье, что
Свершают над детьми, за исключеньем,
Что Церковь совершает.
Последними словами Патриарха Лессинг дает понять, по какому
двойному стандарту живет этот человек, на какой двойной стандарт
опиралась Церковь: то насилие, которое она совершала, обращая в христианство еврейских детей, отобранных у родителей во время гонений
и погромов (или детей, родители которых погибли), вовсе не считалось
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]