Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
с энтузиазмом восприняли слова «о великих правах человека, //
О вдохновенной свободе, о равенстве, также похвальном» (здесь и да-
лее перевод Л. Бродского и В. Бугаевского). Однако вскоре за высокими
словами обнаружились корыстные цели чиновников от революции
и развращающее влияние последней на людей: «...К господству стали
тянуться // Люди, глухие к добру, равнодушные к общему благу. //
Между собой враждуя, они притесняли соседей // Новых и братьев
своих, высылая разбойничьи рати. // Грабить и бражничать стало начальство большое помногу, // Всякую мелочь хватали людишки поменьше...» Однако, несмотря на неблагополучие современного социального бытия, о котором не может забыть поэт, поэма преисполнена
жаждой мира и гармонии.
Важной вехой в творческой эволюции Гёте стал 1794 г., когда началась его дружба с Шиллером. В письме к Гёте от 13 июня 1794 г.
Шиллер предложил ему совместно издавать журнал «Оры», на что тот
ответил согласием. В следующем письме, от 23 августа 1794 г., Шиллер проявил столь глубокое понимание творчества Гёте, что это положило начало их теснейшей дружбе и творческому сотрудничеству,
оборвавшимся только из-за смерти Шиллера. Эстетическая мысль
Шиллера, верного ученика Канта, соединилась с философско-эстетическими поисками Гёте. Так окончательно оформился «веймарский
классицизм» – попытка средствами искусства подготовить человека
к настоящей свободе.
Общение двух великих писателей дало новый творческий импульс
им обоим. В историю литературы навсегда вошел 1797 г., получивший
название «балладный»: оба поэта, соревнуясь друг с другом и вдохновляя друг друга, пишут великолепные баллады. При этом известно, что
Гёте просто «подарил» некоторые сюжеты Шиллеру, считая, что они
больше соответствуют дарованию друга (например, «Кубок», «Ивиковы журавли»). Сам же он также пишет в этом году баллады, достойные
гения: «Кладоискатель», «Паж и дочка мельника», «Юноша и мельничный ручей», «Раскаяние дочки мельника», «Ученик чародея», «Бог
и баядера», «Коринфская невеста». В них органично соединяются динамичность, конкретность, пластичность и глубина обобщения, сила
чувства и философской мысли. В балладе «Бог и баядера» («Der Gott
und die Bajadere», 1797) на сюжет индийской легенды Гёте, как
и в «Римских элегиях», воспевает любовь, возвышающую и очищающую душу, обретающую силу и в самой смерти. Особенно знаменита
«Коринфская невеста» («Die Braut von Korinth», 1797), в которой поэт
противопоставляет излишне суровому аскетизму христианства языческое жизнелюбие и утверждает, что никакая религиозная вражда
и даже смерть не могут одолеть любовь. Героиня баллады говорит
491
своей матери, противящейся ее союзу с любимым человеком: «Знай,
что смерти роковая сила // Не могла сковать мою любовь... // <...>
Мать, услышь последнее моленье, // Прикажи костер воздвигнуть
нам, // Освободи меня от заточенья, // Мир в огне дай любящим сердцам! // Так из дыма тьмы // В пламе, в искрах мы // К нашим древним
полетим богам!» (перевод А. Толстого).
Эпоха художественного универсализма
В середине 90-х гг. Гёте обретает новое дыхание. В 1794–1796 гг.
он возвращается к сюжету о Вильгельме Мейстере, кардинально перерабатывает «Театральное призвание...» и создает роман «Годы учения
Вильгельма Мейстера» («Wilhelm Meisters Lehrjahre»). Это выдающийся образец «воспитательного романа», или «романа становления»
(Bildungsroman, Erziehungsroman), в котором показано становление человеческой личности на широком социальном фоне, ее духовное
взросление, ее «воспитание» самой жизнью. Это роман об искусстве
и художнике (недаром само имя героя Meister по-немецки и есть «мастер»), в нем очень много из духовной биографии самого Гёте. Вильгельм, юноша из богатой бюргерской семьи, страстно увлеченный театром, порывает со своей респектабельной средой, странствует по Германии и проходит особую школу жизни, «годы учения», ищет себя
самого и собственное предназначение. Роман сложен по композиции
и универсален по охвату действительности. Здесь соседствуют трагическое и комическое, глубокий драматизм и житейская проза, а художественная проза часто сменяется стихами. Шедеврами немецкой лирики стали песни Миньон, или Миньоны, – самой загадочной героини
романа. Девочка, выкупленная Вильгельмом у бродячих циркачей, она
томится по своей далекой родине, страдает от неразделенной любви,
предчувствует свою преждевременную смерть. В песнях Миньон с необычайной силой выражены ее тоска и томление, ее мятущаяся душа,
рвущаяся к счастью и гармонии. Одна из самых знаменитых ее песен –
«Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn…» («Ты знаешь край лимонных рощ в цвету...», ок. 1783), бесчисленное количество раз положенная на музыку:
492
Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn,
Im dunkeln Laub die Gold-Orangen glühn,
Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht,
Die Myrte still und hoch Lorbeer steht,
Kennst du es wohl?
Dahin! Dahin
Möcht ich mit dir, o mein Geliebter, ziehn.
Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,
Где пурпур королька прильнул к листу,
Где негой юга дышит небосклон,
Где дремлет мирт, где лавр заворожен?
Ты там бывал?
Туда, туда,
Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.
(Перевод Б. Пастернака)
Образ Миньон, а также трагическая и мрачная фигура Арфиста,
с их иррациональностью и роковой предопределенностью, свидетельствовали о соприкосновении Гёте со становящимся романтизмом. Не
случайно теоретик иенского романтизма Ф. Шлегель восторженно отозвался о романе, увидев в нем зеркало эпохи и одновременно универсальное единство поэзии и философии. Однако Гёте не был романтиком и возлагал надежды на сугубо просветительские методы преобразования действительности. Знаменательно, что в конце концов
Вильгельм Мейстер, как и Фауст, выбирает практическую деятельность во имя счастья людей. Он становится членом тайного Общества
Башни, цель которого – утверждение гуманности, распространение
просвещения, преображение сознания людей. Прототипом Общества
Башни послужили масонские ложи, братство «вольных каменщиков»,
к которому принадлежал и сам Гёте, как и многие другие выдающиеся
деятели немецкого Просвещения. Во второй части дилогии – «Годы
странствий Вильгельма Мейстера» («Wilhelm Meisters Wanderjahre»,
1821) – Гёте, используя сложную символику, покажет идеальное общество, о построении которого мечтали Вильгельм Мейстер и его братья
по духу. Это настоящий роман идей, экспериментальный роман.
Однако уже первая часть дилогии о Вильгельме Мейстере свидетельствовала, что в конце 90-х гг. Гёте подошел к новому этапу своего
творчества – этапу синтеза и универсализма. Одним из первых это
зорко подметил Шиллер, написавший своему старшему другу 17 января 1797 г., после выхода «Годов учения...»: «Теперь, мне кажется, законченный и зрелый, Вы возвращаетесь к Вашей юности и соединится плод с цветком». В позднем творчестве Гёте синтезируются все
лучшие черты его художественного мира, идея гармоничной и свободной человечности дополняется идеей действенности, активности,
столь свойственной штюрмерству. Этот синтез находит воплощение
в «Вильгельме Мейстере» и еще в большей степени – в «Фаусте». Однако пройдут еще многие годы, прежде чем Гёте завершит оба своих
грандиозных творения. Это будет время, когда на литературную арену
окончательно выйдет романтизм. Отношение Гёте к романтикам
сложно. Его сближал с ними интерес к народному творчеству, к таин-
493
ственному Востоку, но чужда была мистика, чужда была романтическая ирония вознесения над действительностью, попытка укрыться
от последней в мире субъективной фантазии художника. В то время
как романтики изображали человека смятенным и раздвоенным, Гёте
был верен гармонически цельному человеку. В 1805 г. он публикует
эссе о Винкельмане, где излагает основополагающие идеи «веймарского классицизма» о воспитании через гармоничную красоту и прекрасное искусство.
Универсализм, которому продолжал хранить верность Гёте, отразился в многообразии его эстетических и естественнонаучных занятий,
в его поздней лирике. Итогом двадцатилетних исследований стал его
труд «Учение о цвете» (1810), в котором великолепно разработаны
психология и эстетика цвета. Глубоко понимая органическое единство
и взаимосвязь национальных литератур, Гёте выдвигает идею «мировой литературы» (die Weltliteratur). Все более и более его духовный
взор притягивает Восток – древний, средневековый и современный.
Оттуда некогда пришло Слово (и первые письменные культуры, и Библия, и Коран), без которого невозможно представить себе современную цивилизацию, в частности – европейскую. Гёте отчетливо понимает, что только греческими корнями европейскую культуру объяснить
нельзя, что для европейской литературы оказались равно важны пластичность эллинской поэзии и то стремление передать динамику духа,
которое свойственно поэзии библейской. Так, в стихотворении «Lied
und Gebilde» («Песнь и изваянье»), вошедшем в сборник «Западновосточный диван», поэт говорит:
Mag der Grieche seinen Ton
Zu Gestalten drücken,
An der eignen Hände Sohn
Steigern sein Entzücken;
Пусть из глины грек творит,
Движим озареньем,
И восторгами горит
Пред своим твореньем, –
Aber uns ist Wonnereich
In den Euphrat greifen
Und im fl üss’gen Element
Hin und wider schweifen.
Löscht ich so der Seele Brand?
Lied es wird erschallen;
Schöpft des Dichters reine Hand,
Wasser wird sich ballen.
Нам глядеть милей в Евфрат,
В водобег могучий,
И рукою поводить
В глубине текучей.
Если грудь огнем полна,
Будет песня спета;
Примет формы и волна
Под рукой поэта.
(Перевод В. Левика)
Давний интерес поэта к Востоку получил новое подкрепление
в связи с появлением в 1812–1813 гг. переводов на немецкий язык стихотворений персидского поэта XIV в. Хафиза, изданных Й. Хаммером.
494
Гёте был восхищен Хафизом, и это стало непосредственным импульсом к замыслу одного из самых его великих лирических сборников –
«Западно-восточный диван» («West-östlicher Divan», 1819). Восторженное открытие Хафиза и новый взрыв интереса к культуре и поэзии
Востока совпали с возвышенным и поэтическим увлечением Гёте Марианной фон Виллемер, которую он воспел под именем Зулейки. Зулейка (Зулейха), согласно 12-й суре Корана, – влюбленная в Юсуфа
(библейского Иосифа) жена Потифара (в Библии у нее нет имени). Любовь Юсуфа и Зулейки – традиционный мотив любовной поэзии мусульманского Востока. Гёте не дерзнул представить себя в образе
Иоси фа Прекрасного и удовольствовался именем арабского поэта Хатема (точное имя – Хатем Зограи), который славился своей щедростью – качеством, очень ценимым немецким поэтом:
Если ты Зулейкой зовешься,
Значит, прозвище нужно и мне.
Если ты в любви мне клянешься,
Значит, Хатемом зваться мне.
(Перевод В. Левика)
Марианна-Зулейка, тонко чувствуя стихи любимого поэта, отвечала
ему своими стихами. Слегка обработав их, Гёте включил эти ответы
в свой «Диван», как, например, следующие строки:
Плыл мой челн – и в глубь Евфрата
Соскользнуло с пальца вдруг
То кольцо, что мне когда-то
Подарил мой нежный друг.
Это снилось мне. Багряный
Пронизал листву рассвет.
Истолкуй мой сон туманный
Ты, Провидец, ты, Поэт!
(Перевод В. Левика)
В «Западно-восточном диване» сплетаются воедино мотивы библейские (особенно связанные с творением мира, любовью Адама
и Евы, а также с Песнью Песней), с кораническими и посткораническими сказаниями, вариации на темы арабской и персидской средневековой поэзии и особенно Хафиза. Чтобы создать сборник, Гёте занялся
самыми настоящими научными штудиями, в том числе – на новом витке – библейскими исследованиями, собрал богатую ориенталистскую
библиотеку. Показательно, что первоначально он хотел назвать сборник «Восточный диван западного поэта», подчеркивая, что, даже
495
обращаясь к восточным мотивам, он остается самим собой, не теряет
из виду жгучих проблем современности. Тем не менее окончательное
название несет в себе более глубокий философский смысл: показать
не только противостояние уставшего от потрясений Запада и исполненного жгучей жажды жизни и живительной мудрости Востока,
но и их органичную, неразрывную связь, всеединство человеческой
культуры.
Двенадцать книг (и двенадцать тематических блоков) «Дивана» разворачивают перед читателем грандиозную и целостную философскопоэтическую картину мира и души человека. Подводя горькие итоги
потрясениям рубежа XVIII–XIX вв., наполеоновской эпохе, кардинально изменившей Европу, поэт утверждает, что именно Восток, долго
дремавший, призван вдохнуть новые силы в истомленную социальными взрывами западную цивилизацию:
Север, Запад, Юг в развале,
Пали троны, царства пали.
На Восток отправься дальный
Воздух пить патриархальный,
В край вина, любви и песни,
К новой жизни там воскресни.
(Перевод В. Левика)
Идея бесконечного обновления, рождения к новой жизни, и прежде
всего через любовь и творчество, проходит через весь «Западно-восточный диван»: «Призовем любовь сначала, // Чтоб любовью песнь
дышала...» Любовь Хатема и Зулейки – отражение великого закона
жизни, закона, данного некогда миру Творцом, когда «любовь одушевила // Все стремившееся врозь»:
И безудержно и смело
Двое стать одним спешат,
И для взора нет предела,
И для сердца нет преград.
Ждет ли горечь иль услада –
Лишь бы только слиться им,
И Творцу творить не надо,
Ибо мы теперь творим.
(Перевод В. Левика)
В «Западно-восточном диване» Гёте сформулировал – в стихотворении «Блаженное томление» («Selige Sehnsucht») – и свою великую
формулу бытия – «Stirb und werde!» («Умри и возродись!»):
496
Und so lang du das nicht hast,
Dieses: Stirb und werde!
Bist du nur ein trüber Gast
Auf der dunklen Erde.
И доколь ты не поймешь:
Смерть для жизни новой,
Хмурым гостем ты живешь
На земле суровой.
(Перевод Н. Вильмонта)
«Западно-восточный диван», отмеченный необычайной свежестью
чувства и глубиной мысли, серьезностью и лукавой иронией, поразительной музыкальностью, с новой силой подтвердил неугасшие творческие потенции семидесятилетнего поэта.
Одним из шедевров поздней лирики Гёте стала «Трилогия страсти»
(«Trilogie der Leidenschaft», 1823–1824), связанная с последним страстным увлечением поэта, с последним взлетом чувств и последним
«прости» миру любви. В первом стихотворении – «Вертеру» («An
Werther», 1824), написанном позже остальных, в связи с новым изданием романа «Страдания юного Вертера», поэт вспоминает о «мученике
мятежном», чья душа была так близка его душе, о роковой связи любви и смерти:
Ты мне напомнил то златое время,
Когда для нас цвели в полях цветы,
Когда, дневное забывая бремя,
Со мной закатом любовался ты.
Тебе – уйти, мне – жить на долю пало.
Покинув мир, ты потерял так мало!
...И вот опять неизъяснимый рок
По лабиринту страсти нас повлек,
Вновь обреченных горестной судьбе,
Узнать разрыв, таящий смерть в себе.
(Здесь и далее перевод В. Левика)
Второе стихотворение – «Элегия» («Elegie», 1823) – непосредственно посвящено юной возлюбленной Гёте – Ульрике фон Левецов, с которой он познакомился в 1821 г. на курорте Мариенбад, когда ей было
семнадцать лет, и встречался с ней именно в Мариенбаде в 1821–
1823 гг. Поэт был настолько очарован Ульрикой, что хотел жениться
на ней. Влюбленные даже обручились, однако против этого брака восстали родные Ульрики. Гёте вынужден был отказаться от встреч с ней.
Возможно, он осознавал, какая бездна в виде пережитого им опыта
пролегает между ними – как между Фаустом и Гретхен. Что означала
эта любовь для Ульрики, возможно, демонстрирует вся ее дальнейшая
судьба: она так и не вышла замуж, умерла, чуть-чуть не дожив до начала ХХ в., и тем самым связала собой эпоху Гёте и нашу современ-
497
ность. В «Мариенбадской элегии», как еще называется центральное
стихотворение цикла, поэт великолепно передал очищающее и обновляющее воздействие любви, тем более сильное, чем более осознается,
что она – последняя:
Уже, холодным скована покоем,
Скудела кровь – без чувства, без влеченья,
Но вдруг могучим налетели роем
Мечты, надежды, замыслы, решенья.
И я узнал в желаньях обновленных,
Как жар любви животворит влюбленных.
А все – она! Под бременем печали
Изнемогал я, гас душой и телом.
Пред взором смутным призраки вставали,
Как в бездне ночи, в сердце опустелом.
Одно окно забрезжило зарею,
И вот она – как солнце предо мною.
С покоем Божьим, – он душе скорбящей
Целителен, так сказано в Писанье, –
Сравню покой любви животворящей,
С возлюбленной сердечное слиянье.
Она со мной – и все, все побледнело
Пред счастьем ей принадлежать всецело.
Однако «Элегия» не только прославляет могучее и светлое чувство,
но и выражает сердечную муку, боль от утраты возлюбленной, боль,
сводящую с ума и влекущую к гибели, как некогда Вертера:
И ты ушла! От нынешней минуты
Чего мне ждать? В томлении напрасном
Приемлю я, как тягостные путы,
Все доброе, что мог бы звать прекрасным.
Тоской гоним, скитаюсь, как в пустыне,
И лишь слезам вверяю сердце ныне.
Мой пламень погасить не в нашей власти,
Но лейтесь, лейтесь горестным потоком.
Душа кипит, и рвется грудь на части.
Там смерть и жизнь – в борении жестоком.
Нашлось бы зелье от телесной боли,
Но в сердце нет решимости и воли.
Процесс преодоления боли и страдания, гармонизации чувств воссоздан в последнем стихотворении – «Умиротворение» («Aussöhnung»,
1823), навеянном игрой польской пианистки Марии Шимановской,
498
которая приехала в Веймар, чтобы специально играть для великого
поэта. Гёте всегда любил и ценил музыку и в финальном стихотворении «Трилогии страсти» великолепно передал ее могучее обновляющее воздействие на душу человека, торжество великого принципа –
«Умри и возродись!»:
Но музыка внезапно над тобою
На крыльях серафимов воспарила,
Тебя непобедимой красотою
Стихия звуков мощных покорила.
Ты слезы льешь? Плачь, плачь в блаженной муке,
Ведь слезы те божественны, как звуки!
И чует сердце, вновь исполнясь жаром,
Что может петь и новой жизнью биться,
Чтобы, на дар ответив щедрым даром,
Чистейшей благодарностью излиться.
И ты воскрес – о, вечно будь во власти
Двойного счастья – музыки и страсти!
(Перевод В. Левика)
Поэт прощается с миром сильных страстей, но с ним остается напряженная и волнующая мысль, живущая в его творениях. Философская лирика последних лет насыщена глубокими размышлениями над
жизнью человека и Вселенной. В ней многократно варьируется излюбленная мысль Гёте об органической связи всего сущего, части и целого, человека и универсума («все во мне, и я во всем»), о невозможности четкого разграничения внешнего и внутреннего. Так, в стихотворении «Эпиррема» («Epirrhema», ок. 1820), поэт призывает к целостному,
всеобъемлющему охвату жизни, ибо только так можно приблизиться
к ее непостижимому смыслу:
Мирозданье постигая,
Все познай, не отбирая:
Что – внутри, во внешнем сыщешь,
Что вовне – внутри отыщешь.
(Перевод Н. Вильмонта)
О связи человеческой жизни с жизнью космоса, всего громадного
мироздания, о бесконечной метаморфозе бытия, о вечном творческом
горении говорит стихотворение «Одно и всё» («Eins und alles», 1821):
В безбрежном мире раствориться,
С собой навеки распроститься
В ущерб не будет никому.
499
...Что было силой, станет делом,
Огнем, вращающимся телом,
Отдохновеньем – никогда.
Пусть длятся древние боренья!
Возникновенья, измененья –
Лишь нам порой не уследить.
Повсюду вечность шевелится,
И все к небытию стремится,
Чтоб бытию причастным быть.
(Перевод Н. Вильмонта)
Дополняет это стихотворение, составляя с ним своебразную дилогию,
знаменитый «Завет» («Vermächtnis», 1829), где прославляется вечное бытие, вечный космос, органичной частицей которого является человек:
Кто жил, в ничто не обратится!
Повсюду вечность шевелится.
Причастный бытию блажен!
Оно извечно; и законы
Хранят, тверды и благосклонны,
Залоги дивных перемен.
(Здесь и далее перевод Н. Вильмонта)
Поэт славит Творца – «того, кто звездам кругоходный // Торжественно наметил путь», но одновременно и человека, представляющего собой целую вселенную, где есть свое бессонное солнце – совесть,
нравственный закон:
Теперь – всмотрись в родные недра!
Откроешь в них источник щедрый,
Залог второго бытия.
В душевную вчитайся повесть,
Поймешь, взыскательная совесть –
Светило нравственного дня.
Эти поэтические строки Гёте перекликаются со знаменитыми строками И. Канта: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более
сильным удивлением и благоговением, чем чаще мы размышляем
о них, – это звездное небо надо мной и нравственный закон во мне».
До самой последней написанной им строки поэзия Гёте одухотворена
высокой верой в человека, в его разум и совесть.
С 1809 г. и до конца дней Гёте работал над автобиографией «Из
моей жизни. Поэзия и правда» («Aus meinem Leben. Dichtung und
Wahrheit»; последняя, четвертая, часть вышла после его смерти,
500
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]