Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
Итак, высшая цель искусства – воспитание «прекрасной души», а в
конечном счете – преображение мира. Опираясь на Канта, Шиллер
вместе с тем спорит с отдельными его положениями. В трактате «Каллий, или О красоте» (1793) он пишет о странности утверждения Канта
о том, что всякая красота, подчиненная понятию цели, не является чистой красотой. Шиллер полагает, что высшая человеческая красота
и есть цель искусства, что несколько противоречит его же тезису о незаинтересованности искусства в «Письмах об эстетическом воспитании человека». Во время работы над «Письмами» Шиллер одновременно полемизирует с Гердером, с его утверждением, что поэзия «порождается жизнью, временем, действительностью». Ему кажется, что
Гердер ставит знак равенства между поэзией и действительностью
(что не совсем так, ибо Гердер говорит о значимости не только формы,
но и содержания). По мнению Шиллера, чтобы вырвать поэзию из-под
тлетворного влияния «прозы», т.е. действительности, необходимо «покинуть область действительности и направить свои усилия не на опасный союз, а на полный разрыв с ней»
1
. Это означает, что художник
должен не «подражать природе», но отражать тот идеал прекрасного,
который возникает в его душе, и облекать этот идеал в благородную
форму в духе античного искусства. «Письма об эстетическом воспитании человека» заканчиваются провозглашением особого царства духа
и красоты, «царства эстетической видимости», которое пока является
достоянием немногих избранных, но выступает прообразом идеального общественного состояния.
Эстетические положения Шиллера соединились с теоретическими
установками Гёте, с его новым открытием античности, близким Винкельману. Так родился «веймарский классицизм», давший миру великие шедевры. Его плоды ярко проявились в поздней драматургии Шиллера, в «Фаусте», поздней лирике и романах Гёте. При этом Гёте по-
буждал Шиллера к большей пластичности и конкретности образов,
а Шиллер приветствовал обогащение художественной палитры Гёте
всем, что было наработано им за его долгий творческий путь. Не случайно в 1797 г. Шиллер писал своему старшему другу о том, что тот
вступил в «удивительную эпоху» своего развития, в эпоху синтеза
и универсализма. Это было связано прежде всего с выходом в свет романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796), первой части
дилогии о Вильгельме Мейстере, работа над которой растянулсь
до 1829 г. («Годы странствий Вильгельма Мейстера»)
2
.
В те же годы, когда Гёте завершал первую часть «Вильгельма Мейстера», Фридрих Гёльдерлин (Friedrich Hölderlin, 1770–1843) работал
1
Шиллер, Ф. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 7. С. 356.
2
См. подробнее в разделе, посвященном И.В. Гёте.
301
над своим романом «Гиперион, или Отшельник в Греции» («Hyperion,
oder Der Eremit in Griechenland»), который также стал своего рода синтезом эпохи, итогом духовных и эстетических исканий писателя, его
философских размышлений над прошлым и будущим человечества и в
котором автор намного опередил свое время. Гёльдерлин задумал роман о современном эллине и вместе с тем о современном молодом человеке вообще, о путях преобразования мира еще в самом начале своего творческого пути. Работа над романом началась в 1792 г. В 1794 г.
фрагмент из «Гипериона» был опубликован Шиллером в его журнале
«Талия». Затем замысел писателя видоизменился. Интенсивная работа
над новой редакцией романа шла во франкфуртский период творчества
Гёльдерлина (1796–1798) и вдохновлялась его духовным общением
с Сюзеттой Гонтар – Диотимой его поэзии, его любовью к ней
1
. Она
же стала прототипом Диотимы в романе «Гиперион», первый том которого вышел в 1797 г., второй – в 1799 г.
Эпистолярный по форме, роман несет в себе очень сильное лирическое начало и является своеобразной лирической автобиографией поэта (Гиперион пишет своему другу Беллармину, в котором исследователи угадывают черты то Шеллинга, то Гегеля). Сходным образом построен гётевский «Вертер», в котором письма героя к его другу
Вильгельму образуют лирическую исповедь. В «Гиперионе» соединились жанровые черты социально-философского романа и «романа воспитания», а также черты философского, политического и эстетического трактатов. Гёльдерлин создает новый тип дискурса, в котором в повествование органично «врастает» собственно философствование,
но при этом текст не теряет ни своей эмоциональности, ни своей художественной силы. Художественный образ легко перетекает в философское понятие, и наоборот: выявление субъективных ощущений и переживаний героя перерастает в раздумье о судьбах мира, красоты, искусства, о путях к подлинной духовной свободе. В этом смысле
Гёль дерлина наряду с Гёте в «Вильгельме Мейстере» можно считать
одним из предшественников так называемого интеллектуального романа ХХ в., основоположником которого общепризнанно считается
Т. Манн («Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Доктор Фаустус»).
При этом в отличие от «Вильгельма Мейстера» Гёте в «Гиперионе»
минимум внешнего действия, собственно нарратива, но важнейшую
роль играет действие внутреннее, формирование прекрасной души
прекрасного человека. Как герой «воспитательного романа» Гиперион
не только стоит в одном ряду с Вильгельмом Мейстером, но и предваряет таких романтических героев, как Генрих фон Офтердинген в од-
1
См. подробнее в разделе «Немецкая поэзия XVIII века».
302
ноименном романе Новалиса или Франц Штернбальд в романе
Л. Тика. И все же герой Гёльдерлина отличается от героев романтиков
величайшей цельностью характера, страстным энтузиазмом и столь
же страстной мечтой о счастливом будущем для всего человечества.
Если Новалис устремлен к Средневековью (в лице своего Генриха фон
Офтердингена, томящегося по таинственному Голубому цветку), к таинственной ночной стороне души, к мистическим тайнам Ночи, к тайнам трансцендентного мира (в «Гимнах к Ночи»), то Гёльдерлин и в
лирике, и в романе весь обращен к сияющему ослепительным солнечным светом миру Эллады (безусловно, идеализированной в его сознании). Это Эллада, в которой слиты прошлое, настоящее и будущее человечества и которая не только противопоставляется убогому настоящему Германии, но и сопоставляется с ней своей нынешней рабской
судьбой (современная Гёльдерлину Греция находилась под властью
Турции), а также несет в себе надежду на преображение родной Германии (не случайно писатель приведет своего Гипериона к немцам).
Имя главного героя выбрано совершенно не случайно. Согласно
греческому мифу, титан Гиперион стал отцом бога солнца – Гелиоса.
Титан, подаривший миру солнечный свет, словно бы заново является
в мир в современной Греции, стонущей под турецким игом и жаждущей освобождения. Возлюбленная Гипериона, Диотима, говорит ему:
«...твой великий тезка, небесный Гиперион, воплотился в тебе» (здесь
и далее перевод Е. Садовского). Под «небесным Гиперионом», возможно, понимается сам Гелиос. Мысль Диотимы подхватывает Гиперион:
«...покуда светят солнце и Диотима, для меня нет ночи». Герой задуман
как воплощение света, противостояния ночи и тьме, как титан, исполненный неистовой жажды свободы, красоты и преображения мира
по их законам. Безусловно, это и воплощение внутреннего «я» самого
Гёльдерлина, его духовных устремлений. К Гипериону вполне могут
быть отнесены гётевские слова о «свободной человечности». Герой
Гёльдерлина представляет всю полноту человеческого развития, и в
этом смысле автор «Гипериона» чрезвычайно близок по своим устремлениям веймарским классикам. Гиперион – прекрасный миф о прекрасном и совершенном человеке, и то же может быть сказано о его
прекрасной возлюбленной – Диотиме. Однако эти идеальные герои помещены в современность и несут в себе черты реальных людей
XVIII в. Время действия романа может быть определено очень точно,
ибо это время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. В какой-то мере
роман можно считать историческим, хотя это и совсем недавняя для
автора история, и в историческом, современном он ищет вневременное, в вечном – современное. При этом содержание романа гораздо
шире и глубже его элементарной фабулы.
303
Главное, что волнует писателя, – формирование характера современного молодого человека, но не мелочно погруженного в быт, а призванного к великим свершениям, формирование современного титана.
Не случайно эпиграфом к первому тому Гёльдерлин ставит следующее
латинское изречение: «Non coerceri maximo, contineri minimo, divinum
est» («Не знать меры в великом, хоть твой земной предел и безмерно
мал, – божественно»). Несомненно, эти слова выражают жизненную
установку не только Гипериона, но и его создателя: бесконечное стремление к безмерному, титанизм духа. Особый символический смысл
имеет в романе сцена, в которой Гиперион и его учитель и старший
друг Адамас поднялись на гранитную стену Кинфа на острове Делос,
где почитали некогда Аполлона, отождествленного с Гелиосом: «Еще
не рассвело, когда мы поднялись наверх. И вот он взошел, вечно юный
древний бог солнца; бессмертный титан, как всегда беспечный и неутомимый, воспарил, неся с собой несчетные радости, улыбаясь своей
опустелой земле, своим алтарям, колоннам своих храмов, которые судьба разбросала перед ним, словно сухие лепестки роз, мимоходом бездумно сорванные с куста ребенком и рассеянные по земле. “Будь подобен ему”, – воскликнул Адамас, схватил меня за руку и поднял ее навстречу светлому богу, и мне показалось, что утренние ветерки вот-вот
унесут нас, превратив в спутников святого солнца, которое сейчас всходило под самый купол небосвода, величавое и ласковое, наполняя нас
и вселенную как по волшебству своей силой и своим духом».
Человек, по мысли Гёльдерлина, и есть солнце, освещающее вселенную, исполненное неукротимого духа, особенно тогда, когда ему
открыта любовь: «Да, человек – солнце, всевидящее, всепреображающее, если он любит, если же он не любит, он – темная хижина, в которой еле горит лампадка». В романе раскрывается особая философия
любви, близкая платоновской концепции (не случайно имя Платона неоднократно появляется на страницах романа; философия Платона
чрезвычайно близка Гёльдерлину, но соединяется со своеобразным панентеизмом, со спинозизмом и выливается в результате в антропософскую концепцию всеединства). Любовь – важнейший закон, движущий
миром. «Знаешь ли ты, как любили друг друга Платон и его Стелла?
1
Так любил и я, так был я любим. О, я был счастливцем!» В отношениях Гипериона и Диотимы Гёльдерлин не только выразил свое представление об идеальной любви, но и воздвиг памятник своей реальной
любви, передал свои, подлинно духовные, взаимоотношения с Сюзеттой-Диотимой. Они были необычайно близки и внутренне, и внешне,
так что их принимали за брата и сестру. Точно так же за брата и сестру
1
Имеется в виду возлюбленный Платона – прекрасный юноша Астер, имя которого
по-гречески означает «звезда» (в переводе на латынь – Стелла).
304
принимают окружающие Гипериона и Диотиму. Это, говоря словами
Гёте, удивительное «избирательное сродство» душ, взаимопонимание
с полуслова или даже без слов, которое Гёльдерлин пережил в собственной жизни. «Ах, ее присутствие освящало и украшало все! Куда
бы я ни глянул, к чему бы ни притронулся – к коврику ли, к подушечке
или столику Диотимы, – все было связано с ней сокровенными узами.
А когда она в первый раз назвала меня по имени, когда она подошла
так близко, что меня коснулось ее чистое дыхание... Мы очень мало говорили. В такие минуты стыдишься обыденных слов. Вот если
бы стать музыкой и слиться в едином небесном гимне!»
Диотима предстает в романе как сама гармония, как синтез красоты
духовной и физической. В какой-то мере внутреннее наполнение этого
образа сходно с символикой образа Елены во второй части «Фауста»
Гёте. Однако существеннейшая разница заключается в том, что Елена
у Гёте – лишь символ, сознательно сконструированный, Диотима же –
вполне реальная женщина, образ которой излился из глубин поэтического духа Гёльдерлина. Он намеренно подчеркивает, что при всей своей
идеальности, надмирности, небесности, его Диотима – от мира сего,
и красота этой души проистекает именно из глубинного родства со всем
земным миром: «Ее сердце чувствовало себя как дома, среди цветов,
словно оно им сродни. ...И все это в ней было вовсе не напускное, не на-
думанное, а врожденное. Есть вечная истина, и она повсеместно подтверждается: чем чище, прекрасней душа, тем дружнее живет она с другими счастливыми существами, о которых принято говорить, что у них
нет души». И точно так же, как поэтам Гёльдерлин советовал – «даже
духовным, быть мирскими», снисходить к простым земным вещам, так
его Диотима воплощает абсолютное «доверие к земному» (слова Рильке
о Гёльдерлине). Высочайшей одухотворенности Диотимы не противоречат ее заботы о быте, о домашнем очаге, ибо и в этом – проявление природы: «Тысячу раз я от всего сердца смеялся над людьми, которые воображают, что натуре возвышенной отнюдь не положено знать, как готовится овощное блюдо. Диотима же умела вовремя и попросту упомянуть
об очаге, и нет, разумеется, ничего благородней, чем благородная девушка, которая поддерживает полезный для всех огонь в очаге и, подобно
самой природе, готовит приятное яство».
Диотима, уподобленная самой природе, воплощает концепцию «естественного человека», как и Гиперион, хотя он предстает гораздо более
мятущимся и разорванным, страдающим от диссонантности мира: «Мое
мятежное сердце льнуло к спокойствию этой чудесной девушки, как
волна океана к берегам блаженных островов. Мне нечего было дать ей,
кроме души, полной яростных противоречий, полной еще кровоточащих
воспоминаний; мне нечего было ей дать, кроме безграничной любви с ее
305
несчетными тревогами и буйными надеждами, а она стояла передо мной
в своей неизменной красоте, беспечная в своем улыбающемся совершенстве, и все страстные стремления, все мечты смертных, – ах! – все,
о чем в златой утренний час пророчествует гений, нашептывая об иных
мирах, – все воплотилось в одной этой кроткой душе». Последняя фраза,
как и последующие слова, недвусмысленно свидетельствует о том, что
Диотима предстает еще и как некая Мировая Душа, как воплощение Небесной Любви: «Я стоял перед ней, я слышал и видел небесную тишину,
и в ропоте хаоса мне явилась Урания». Любовь, по мысли Гёльдерлина,
является подлинным источником жизни и ее целью: «Все, что делали
и думали люди на протяжении тысячелетий, что все это перед единым
мгновением любви? Ведь она самое счастливое, божественно-прекрасное создание природы, к ней ведут все ступени у преддверия жизни! Оттуда мы пришли, туда мы идем».
Еще одним важнейшим фактором, преображающим мир, является,
согласно Гёльдерлину, дружба. Гиперион счастлив не только в общении с Диотимой, но и со своими друзьями – Нотарой, Алабандой, Беллармином (так счастлив был Гёльдерлин своей дружбой с поэтами
Нойфером и Магенау, с юными Шеллингом и Гегелем, с верным ему
до гроба Синклером). «Однажды мы с Нотарой – так звали друга, у которого я жил, – и с его приятелями, прослывшими на Калаврии подобно нам чудаками, сидели в саду Диотимы, под цветущими миндальными деревьями. Зашла речь о дружбе». В этом споре о дружбе Гиперион, вспоминая знаменитых Гармодия и Аристогитона, друзей, убивших
афинского тирана Гиппарха, говорит: «И в том моя надежда, мое утешение в часы одиночества, что такие благородные, а может, и более
благородные созвучья когда-нибудь снова зазвучат в симфонии бытия.
Тысячелетия, богатые жизнедеятельными людьми, – порождение любви, а нынче их возродит дружба. Из гармонии детства произошли
когда-то народы, гармония духа станет началом новой истории мира».
И, как чуткий камертон, откликаясь Гипериону, Диотима восклицает:
«Я все поняла дорогой, что ты хотел сказать! Любовь родила мир,
дружба должна его возродить. О, тогда вы, грядущие новые Диоскуры,
замедлите шаг, проходя мимо места, где спит Гиперион, помедлите,
вдохновленные свыше, над прахом забытого человека и скажите: “Он
был бы как мы, будь он сейчас среди нас”». Диотима подчеркивает, что
Гиперион весь устремлен к новому, лучшему миру, и предвестие этого
мира заключено в его любви к друзьям, в нем самом: «Ты ищешь иной,
блаженный, век, иной, лучший мир. Любя друзей, ты любил в них этот
мир и сам вместе с ними был этим миром».
В первом томе романа, в беседах Гипериона, Диотимы и их друзей,
которые они ведут над развалинами древних Афин, высказаны важней-
306
шие мысли Гёльдерлина о путях развития культуры и цивилизации,
о сути человека, о роли свободы и красоты в его жизни. «Речь зашла
о доблестях афинян, о том, откуда эти качества проистекают и в чем
заключаются. Один сказал: “Их создал климат”; другой: “Искусство
и философия”; третий: “Религия и государственный строй”. “Искусство и религия афинян, их философия и государственный строй – это
цветы и плоды дерева, но не почва и корни, – возразил им я. – Вы принимаете следствие за причину. А тот, кто говорит мне: “Источник всего
здесь – климат”, – пусть вспомнит, что и мы живем в этом климате”».
Источником блистательного расцвета Афин, по Гёльдерлину, явилось
их долгое, до начала взлета, существование в неприкосновенной гармонии с природой, без грубого давления извне. Это взрастило в них
Красоту, неотделимую от свободы и изначально заложенную в человеке. «Ведь человек есть бог, коль скоро он человек. А если он бог, то он
прекрасен. ...Так стал афинянин подлинным человеком, что и должно
было случиться. Он вышел прекрасным из рук природы, прекрасным
душой и телом... Первое детище человеческой, божественной красоты
есть искусство. В нем обновляет и воссоздает себя божественный человек. Он хочет постигнуть себя, поэтому он воплощает в искусстве
свою красоту. Так создал человек своих богов. Ибо вначале человек
и его боги были одно целое, когда существовала еще не познавшая
себя Вечная Красота. ...Первое дитя Божественной Красоты – искус-
ство. Так было у афинян. Второе – религия. Религия – это любовь
к красоте. ...Так и было у афинян. И без такой любви к Красоте, без та-
кой религии каждое государство будет голым скелетом, лишенным
жизни и духа, а всякая мысль и дело – деревом без вершины, колонной, с которой сбита капитель».
Собственно, такую «религию Красоты» создает Гёльдерлин в своем
творчестве. Красота для него – понятие онтологическое: Вечная Красота, Божественная Красота. Она есть исток мира, она тождественна
Всемирному Духу, который через нее заявляет о себе. Именно из Красоты, открывшейся грекам, проистекала их свобода. Таким образом,
свобода для Гёльдерлина не есть категория политики, но прежде всего – категория Духа. Дух открывается через прекрасное – прекрасную
природу, прекрасного человека и творимое им искусство. Развивая
идеи Гамана и Гердера о поэзии как праязыке человечества, об огромной роли интуиции и чувства как важнейших инструментов познания,
отчасти – идеи Ф.Г. Якоби, Гёльдерлин высказывает мысль о том, что
вся философия проистекает из поэзии, что греки «без поэзии... никогда
не были бы народом философов». «Поэзия, – заявляет он, – есть начало и конец этой науки; философия, как Минерва из головы Юпитера,
родится из поэзии бесконечного божественного бытия. И таким обра-
307
зом все, что есть в ней несоединимого, в конце концов сливается воедино в таинственном источнике поэзии».
Красота, по Гёльдерлину, синонимична гармоничному единению
всех элементов бытия, всеединству. В своем определении Красоты
он отталкивается от диалектической формулы Гераклита: «Великое
определение Гераклита – “единое, различаемое в себе самом” – мог открыть только грек, ибо в этом вся сущность красоты, и, пока оно
не было найдено, не было и философии. Теперь можно было давать
определения: оставалось разъять его на части. Отныне красота стала известна людям, она существовала и в жизни и в воображении, являя себя
в бесконечном единстве». Бросая прозрачный упрек «людям Севера»
(т.е. современным европейцам, немцам), Гёльдерлин устами своего героя говорит: «...единству цельного человека – красоте – не дают расцвести и созреть в детстве, пока человек еще не вырос и не развился. Голый
рассудок, голый разум – неизменные властители Севера». Путь «голого
разума» – тупиковый путь. На нем не создать ни искусства, ни философии. «Философия не рождается из голого рассудка, ибо философия есть
нечто большее, чем только ограниченное познание существующего. Философия не рождается из голого разума, ибо философия есть нечто большее, чем слепое требование стремиться к бесконечному прогрессу
в объединении и противопоставлении всевозможных объектов познания.
Но когда светит божественное “единое, различаемое в себе самом” –
идеал красоты целеустремленного разума, – то его требования не слепы,
и он знает, зачем, для чего он требует». Эти глубокие философские размышления Гёльдерлина не только подтверждают, что он предваряет
идеи романтиков (одновременно намного опережая их) о единстве поэзии и философии, но и остается верным гармоничному пониманию красоты, свойственному веймарским классикам, – «идеалу красоты целеустремленного разума».
Со взглядами веймарских классиков сходно и представление Гёльдерлина о путях преобразования мира. Гиперион готов сражаться
за свободу Греции, понимая, что нельзя сидеть сложа руки, когда гибнет родная земля. Однако крайне важно, что в видении окончательных
путей преображения мира он расходится со своим другом Алабандой,
воплощающим самоё борьбу за свободу, героическое действие, бунтарство (этот герой весьма близок штюрмерскому, особенно Карлу Моору
в «Разбойниках» Шиллера). Если Алабанда полагает, что нужно
«взрывать гнилые пни», т.е. революционным путем изменять действительность, то Гиперион считает, что необходимы глубинные духовные
перемены, что нужно воспитывать человека под знаком «теократии
красоты». Гиперион, как и Гёльдерлин, отвергает путь крови и насилия, а главное – путь, на котором дозволены любые средства. Он стра-
308
дает оттого, что Алабанда окружил себя страшными, нравственно опустошенными людьми. «Что ж, сказал я себе, лучше быть пчелой, строящей свой дом в невинности, чем разделять власть с властителями
мира и выть с ними по-волчьи, чем повелевать народами и марать руки
в нечистом деле...» В спорах Гипериона с Алабандой выявляется еще
одна сторона великой утопии Гёльдерлина: он мечтает об обществе без
государства, которое всегда, в любой форме есть орудие угнетения.
Это еще раз подтверждает, насколько Гёльдерлин не абсолютизировал
политические аспекты свободы, насколько он не идеализировал
и афинскую демократию, помня, что основой ее было рабовладение.
Гиперион говорит Алабанде: «Ты все-таки предоставляешь государству слишком большую власть. Оно не вправе требовать того, к чему
не в силах принудить. Но то, что достигается любовью и духовным
воздействием, нельзя вынудить. Так пусть государство к этому не прикасается, иначе придется пригвоздить все его законы к позорному
столбу. Клянусь, тот, кто хочет сделать государство школой морали,
не ведает, какой он совершает грех. Государство всегда оттого и становилось адом, что человек хотел сделать его для себя раем. Государство – жесткая скорлупа, облекающая зерно жизни, и только. Оно – каменная стена, ограждающая сад человечества, где растут цветы и зреют плоды. Но зачем ограждать сад, в котором высохла почва? Здесь
поможет одно: дождь с неба».
В этих размышлениях нельзя не различить упрек просветителям,
которые в «просвещенной монархии» видели орудие изменения мира.
Здесь Гёльдерлин поднимается до прозрения библейского уровня, ибо,
по мысли Библии, для людей, живущих по законам Божьим, не нужно
никакое государство. Гёльдерлин настаивает, как некогда библейские
пророки, что мир изменит только духовное преображение, Божественная Благодать, равнозначная Божественной Красоте: «О дождь с неба,
животворящий! Ты возвратишь народам весну. Государство не может
приказать тебе явиться. Только бы оно не мешало, и ты будешь, будешь, одаришь нас своим всемогущим блаженством, окутаешь золотыми облаками и вознесешь над всем смертным, и мы изумимся и спросим, мы ли это, – убогие, вопрошавшие звезды, не там ли расцветет
для нас весна... Ты хочешь знать, когда это будет? Тогда, когда любимица века, самая юная, самая прекрасная его дочь, новая Церковь,
сбросит свои запятнанные, ветхие ризы, когда пробудившееся чувство
Божественного возвратит человеку Божество и сердцу его – прекрасную юность. Когда это произойдет – не берусь предсказать, я могу
только догадываться, что это будет, будет».
При этом Гёльдерлин возлагает особую миссию в осуществлении
этого нелегкого дела на избранников – творцов, поэтов, художников.
309
Глядя на развалины Афин, на людей, которые «в веселом танце или
в священном мифе находят утешенье от позорного ига», Диотима призывает возлюбленного: «Отдай им то, что есть в тебе, отдай...» Гиперион потрясен ее словами и отзывается им всем сердцем. Но он тут
же думает о своем одиночестве – и одновременно о том, что и один может многое, если он настоящий человек: «Правда, я одинок и приду
к ним безвестным. Но разве один человек, если он поистине человек,
не сделает больше, чем сотни частиц человека? Святая природа!
Ты и во мне, и вне меня – одна и та же. Значит, не так уж трудно слить
воедино и существующее вне меня, и то Божественное, что есть
во мне. Удается же пчеле создать свое крохотное царство, почему же я
не смогу посеять и взрастить то, что нужно людям? ...Так пусть же все,
сверху донизу, станет иным! Пусть вырастет новый мир из корней человечества! Пусть новое Божество властвует над людьми, пусть новое
будущее забрезжит перед нами! В мастерских, в домах, на собраниях,
в храмах – всюду все станет совсем иным!»
Так Гиперион дает клятву: действовать отныне во имя обновления
духа, возрождения древней родины. Но он чувствует, что еще не созрел как художник: «Но мне еще надо поехать учиться. Хоть я и художник, но пока неискусный. Я творю в воображении, но рука моя еще
не окрепла». Диотима вдохновляет Гипериона, говоря, что ему достаточно несколько лет поучиться в Европе – в Италии, Германии, Франции, что он ведь «не какой-нибудь лентяй», он ищет «только самое великое и прекрасное». На вопрос героя о том, что же потом, Диотима
говорит: «Ты станешь учителем нашего народа и, надеюсь, великим
человеком». Таким образом, как и веймарские классики, Гёльдерлин
возлагает надежду на воспитание и преображение мира через искусство, через свободу духа, недостижимую без красоты. В финале первого тома герой исполнен веры в собственное предназначение, в лучезарное будущее: «Мы возвращались обратно, как после первого объятья.
Все казалось незнакомым и новым. Я стоял теперь над развалинами
Афин, как пахарь перед невозделанным полем. “Мир тебе, – думал я,
когда мы шли назад, на корабль, – мир тебе, спящая страна! Скоро
здесь зазеленеет юная жизнь и потянется навстречу благодатному небу.
Скоро тучи не напрасно будут кропить тебя дождем, скоро солнце
вновь приветит своих прежних питомцев”. Ты спрашиваешь, природа:
“Где же люди?” Ты стонешь, как струны лютни, которых касается
только брат Случая – залетный ветер, потому что мастер, ее настроивший, умер? Они придут, твои люди, природа! Обновленный юный народ вернет и тебе юность, и ты станешь как невеста его, и ваш древний
духовный союз обновится вместе с тобою. Надо всем будет царить
лишь одна-единая красота; и человечество и природа сольются в едином всеобъемлющем Божестве».
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]