Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
«школы разума». Таким образом, уже в Кёнигсберге он стал приверженцем классицизма.
В 1724 г. Готшеду, молодому магистру философии и изящных искусств, пришлось бежать из Пруссии, спасаясь от вербовщиков прусского короля. Вербовщики отлавливали для прусской армии «длинных
парней», а Готшед был весьма внушительного роста. Так в 1724 г.
он оказался в Лейпциге.
В Лейпциге Готшед сблизился с кружком И.Б. Менке, вступил
в члены кружка ревнителей немецкого языка и литературы, затем был
избран его председателем и преобразовал его в общество. С 1725 г.
он читает курс ораторского искусства в университете, в 1730 г. назначен экстраординарным профессором поэзии. В 1734 г. опубликован его
обширный труд «Первоосновы всей философии», который стал самым
распространенным учебником по философии Вольфа и способствовал
широкой популяризации его учения. После этого Готшед становится
ординарным профессором логики и метафизики (т.е. философии). Вся
его дальнейшая деятельность связана с Лейпцигом, его несколько раз
избирают ректором университета.
В поисках новых путей для популяризации вольфовской философии и собственных этических и эстетических взглядов Готшед начинает издавать нравоучительные журналы по образцу английских и гамбургского «Разумника» – «Разумные порицательницы» («Die
vernünftige Tadlerinnen», 1725–1726) и «Честный человек» («Der
Bidermann», 1728–1729). В них он выступает как просветитель-моралист, который стремится к внедрению, по его собственным словам,
«хороших нравов... среди необученных и недостаточно образованных
лиц». Готшед ратует за разумный образ жизни, за укрепление бюргерской семьи, выступает против светских пороков и излишеств, доказывает, что распространение образования и совершенствование интеллекта будут способствовать укреплению морали и счастью людей. Одновременно он проводит и главную идею своего учения о поэзии
(литературе): последняя должна выполнять прежде всего воспитательную функцию. Поэтому Готшед облекает свои умозаключения в форму
наглядных историй, своего рода простейших притч, которые он именует «баснями». «Басни» должны иллюстрировать просто и доходчиво
новые идеи, воспитывать и образовывать публику.
Мысль о том, что именно несовершенство человеческого интеллекта и невежество порождают зло, лежит в основе диссертации Готшеда
«Происхождение ошибки, то есть решение вопроса философии об источнике пороков» (1724), написанной на латинском языке. Вопрос теодицеи решается Готшедом гораздо более упрощенно, чем у Лейбница,
в полном согласии с Вольфом. Зло – всего лишь ошибка, его источ-
221
ник – несовершенство разума, а это значит, что через совершенствование разума зло может быть устранено. Диссертация Готшеда вызвала
резкие нападки как ортодоксальных лютеранских пасторов, так и пиетистов, ибо она, в сущности, сводила на нет доктрину первородного
греха, жесткий детерминизм в объяснении существования зла, свойственный лютеровской доктрине. И позднее Готшед неоднократно
сталкивается с клерикалами, выступает в защиту веротерпимости. Так,
в 1725 г., произнося в университете торжественную речь о веротерпимости, он не побоялся заявить: «...больше всего крови пролито на земле во славу религии, она пожрала больше человеческих жизней, чем
когда-либо загубила война, проглотила морская пучина, истребил
огонь». Тема осуждения религиозного фанатизма ярко прозвучит в трагедии Готшеда «Парижская кровавая свадьба»
1
. Смелым шагом со стороны Готшеда был перевод на немецкий язык изобиловавшего антиклерикальными выпадами «Словаря исторического и критического»
французского мыслителя-скептика П. Бейля.
Уже в конце 20-х гг. Готшед подходит к мысли о необходимости кардинальной реформы литературы, языка, театра. В литературе и театре
он видит не забаву, а мощное средство нравственного и интеллектуального воспитания. Поэтому он настаивает на профессионализме и ставит
целью создание в Германии высокой литературы и театра общенационального воспитательного значения, основанных на разуме и «хорошем
вкусе». С этим тесно связана выработка единой нормы литературного
языка. Такой нормой, по мнению Готшеда, должен стать язык образованных людей Верхней Саксонии (точнее, Майсена, или Мейсена). Готшед упорно стремился преодолеть языковой сепаратизм, который закреплялся государственной раздробленностью Германии и противостоянием католиков и протестантов (лютеран и кальвинистов).
Свои взгляды на литературу Готшед системно изложил в «Опыте
критической поэтики для немцев...» («Versuch einer kritischen
Dichtkunst vor die Deutschen…», 1730), в которой, как поясняется далее
в названии, «показывается, что внутренняя сущность поэзии состоит
в подражании природе». «Подражание природе» означало, по Готшеду,
что «басни», в которые облекаются поучения, должны быть логически
правдоподобными, чтобы достигнуть желаемого эффекта. Все правила
выводятся им из содержания просветительской дидактической литературы, и это принципиально отличает их от канонов классицизма
XVII в., в том числе и от установлений М. Опица. Показательно, что
Готшед не ставит знака равенства между действительностью и искус-
1
О драматургии И.К. Готшеда, равно как и о его театральной реформе, см. в разделе
«Немецкая драматургия XVIII века».
222
ством, не призывает к пассивному копированию: творчество писателя
или художника – это «искание», и нужно искать «совершенную природу». Речь идет о правдоподобии, типичности (как ее понимали классицисты), ясности, логичности, о выражении логических закономерностей вещей и явлений.
Готшед ставит на первое место для писателя интеллект, знания, которые нужно непрестанно расширять. «Нет такой науки, которую мог
бы игнорировать писатель», – заявляет он. Прежде всего настоящий
писатель не может обойтись без основательного знания человека, ибо
он изображает главным образом поступки человека, проистекающие
из его воли и склонностей души, а также из сильных аффектов. При
этом Готшед недооценивает эмоциональный элемент в стилистике произведения, исключает всякие элементы условности, фантастики, импровизации (в связи с этим он недооценивает народное искусство, считает невозможным подражание ему).
Готшед резко выступает против барокко, особенно его прециозного
крыла, осуждает гиперболизм в изображении страстей и чувств, усложненность языка, метафоричность (вплоть до полного изгнания метафор). Точкой отсчета для него являются французские классицисты
XVII в., и прежде всего Буало. «Подражание природе» у Готшеда – это,
в сущности, уже «подражание подражанию». Субъективно будучи горячим немецким патриотом, ревнителем немецкого языка, Готшед тем
не менее далек от понимания национального своеобразия литературы,
от того, что ее развитие определяется конкретным обликом времени,
конкретными социально-историческими условиями. Именно за это его
впоследствии будет резко критиковать Лессинг. Гёте же иронически
напишет в «Поэзии и правде»: «Готшеду удалось сколотить в своей
“Критической поэтике” целую систему полок и полочек, по существу
уничтожившую самое понятие поэзии, и заодно доказать, что и немцы
уже успели заполнить эти полки образцовыми произведениями»
1
.
Однако уже в 20–30-е гг. кристаллизуется оппозиция излишне рассудочной поэтике Готшеда в лице «швейцарцев» – швейцарских критиков Иоганна Якоба Бодмера (Johann Jacob Bodmer, 1698–1783) и Ио-
ганна Якоба Брейтингера (Johann Jacob Breitinger, 1701–1776), отстаивавших свой вариант просветительского классицизма, опиравшийся
на концепцию «воображения», допускавший в художественном произведении не только возможное, но и «чудесное», если оно логически
убедительно и наполнено конкретно-чувственной силой. С наибольшей полнотой взгляды «швейцарцев» были изложены в их «Критиче-
1
Гёте, И.В. Из моей жизни. Поэзия и правда / И.В. Гёте // Собрание сочинений: в
10 т. М., 1976–1980. Т. 3. С. 230.
223
ской поэтике...» («Kritische Dichtkunst…», 1741), полемически заостренной против «Опыта критической поэтики…» Готшеда
1
. Особое
значение для развития немецкого Просвещения имел моральный и художественный еженедельник «Беседы живописцев» («Discourse der
Malern»), издававшийся Бодмером и Брейтингером с 1721 по 1723 г.
Само его название подчеркивает, что литературу «швейцарцы» сближали с живописью, понимали ее буквально как «живописание словами», как «поэтическую живопись» («die poetische Malerei», как сказано
и в подзаголовке их «Критической поэтики»). Они подчеркивали значимость для художественного творчества не только рационалистического, но и сенсуалистического начала, необходимость соединения
в литературном произведении разума и чувства, «подражания природе» и воображения. На них значительное влияние оказали Дж. Локк
и Дж. Аддисон, а также французский теоретик Ж.Б. Дюбо с его «Критическими размышлениями о поэзии и живописи» (1719). Материалы,
публиковавшиеся Бодмером и Брейтингером в «Беседах живописцев»,
внесли существенный вклад в развитие немецкой эссеистики и публицистики, а также прозы вообще. За образец они взяли английские журналы, издававшиеся Р. Стилем и Дж. Аддисоном («Зритель», «Болтун»), заимствовали оттуда темы, а также печатали статьи из этих журналов в собственном переводе. Все это способствовало развитию
в немецкой прозе тенденций не только «чувствительного» классицизма, но и рококо.
Развитие жанра памфлета. Становление сатирического,
утопического и морально-дидактического романа:
Кристиан Людвиг Лисков, Готлиб Вильгельм Рабенер,
Иоганн Готфрид Шнабель, Кристиан Фюрхтеготт
Геллерт
В начале XVIII в. в Германии особую популярность приобретает
жанр памфлета, что в целом характерно для Раннего Просвещения (достаточно вспомнить, какую роль сыграли памфлеты Д. Дефо и Дж. Свифта в развитии Просвещения в Англии и в Европе в целом). В Германии
жанр памфлета весьма часто имел характер утилитарный, сниженный
до роли пасквиля: пасквилями осыпали друг друга философы, ученые,
богословы. Тем не менее на фоне этой обширной «продукции» рождались и шедевры памфлетного искусства, которым суждено было пре-
1
Подробнее о взглядах «швейцарцев» на природу поэзии и об их полемике с
И.К. Готшедом см. в разделе «Немецкая поэзия XVIII века».
224
одолеть рамки узкой утилитарности и злободневности, достигнуть высокой степени обобщенности. Именно такими являются памфлеты
К.Л. Лискова.
Кристиан Людвиг Лисков (Christian Ludwig Liskow, 1701–1760)
родился в Виттбурге (Мекленбург-Шверин), в семье пастора. Он изучал богословие и юриспруденцию в Галле, слушал там лекции К. Томазиуса. С начала 30-х гг. Лисков состоял на службе у герцога Карла
Леопольда Мекленбургского, изгнанного из своей страны, выполнял
его поручения в Париже, но не сумел добиться поддержки французского двора для своего герцога. Затем он служил секретарем прусского
посланника во Франкфурте-на-Майне, а в 1741 г. стал личным секретарем саксонского министра Брюля. В конце 1749 г. Лисков оказался замешанным во дворцовых интригах, связанных с финансовыми злоупотреблениями графа Брюля, и попал в тюрьму. Через несколько месяцев
заключения он был освобожден, но с условием: немедленно покинуть
Саксонию. Последние десять лет своей жизни опальный Лисков провел в уединении в своем поместье.
Пройдет время, и Гёте напишет о Лискове: «Лисков, отважный молодой человек, первым осмелился атаковать одного малоодаренного,
неумного писателя. В ответ тот повел себя так нелепо, что это дало Лискову повод подвергнуть его еще более жестокому разносу. Молодой
критик вошел во вкус; его разящая насмешка была направлена против
определенных явлений и определенных лиц, которых он презирал
и стремился сделать презренными, преследуя их со страстной ненавистью. Но его жизненный путь был недолог; он умер рано, и память
об этом беспокойном, горячем юноше почти изгладилась. Многого написать он не успел, но это не помешало его соотечественникам усматривать в его писаниях недюжинный талант и характер; впрочем, немцы всегда с особым благоговением чтут многообещающие дарования,
безвременно покинувшие этот мир. Как бы то ни было, но все вокруг
указывали нам на Лискова, отзываясь о нем как о замечательном
сатирике...»
1
На Лискова оказала несомненное влияние сатирическая традиция
немецких и нидерландских гуманистов XVI в. – Ульриха фон Гуттена,
Эразма Роттердамского (особенно «Похвала Глупости» последнего).
Также очевидно влияние на него памфлетов Дж. Свифта (особенно
«Предсказаний Исаака Бикерстафа») и «Басни о пчелах» Б. Мандевиля. В философском плане Лискову особенно близки философы-скептики М. Монтень и П. Бейль.
Памфлеты Лискова выходили в основном анонимно, ибо были нацелены на совершенно конкретных людей, но при этом воплощавших
1
Гёте, И.В. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 218–219.
225
определенные типы реакционеров, мракобесов, фанатиков, псевдоученых. Как отмечает Б.Я. Гейман, «значительность и острота его сатиры
в большой степени обусловлены тем, что по роду своей служебной деятельности он имел возможность глубоко заглянуть в механизм княжеской администрации»
1
.
Чаще всего памфлеты Лискова представляют собой псевдонаучный
трактат, написанный в ироническом ключе. «Автор то заставляет своих
героев раскрывать перед читателем свое невежество и мракобесные
воззрения, то, принимая на себя роль защитника глупцов, обиженных
поклонниками разума, он нагромождает гору аргументов, абсурдность
которых очевидна. Чем логичнее цепь иронических доказательств, тем
полнее раскрывается сатирический замысел автора»
2
. В своем первом
памфлете с показательным ироническим названием – «О бесполезности добрых дел для спасения души» («Über die Unnötigkeit der guten
Werke zur Seligkeit», 1732) Лисков от имени фанатика-ортодокса разоблачает и обличает ханжество церковной проповеди. В памфлете «Брионтес Младший, или Похвальное слово высокородному и высокоученому господину д-ру Иоганну Эрнсту Филиппи, профессору университета в Галле» («Briontes der Jüngere, oder Lobrede…», 1732) он
высмеивает «самого набожного из юристов», выступая вслед за Томазиусом за размежевание религии и науки.
Особенно показателен памфлет «Разбитые стекла, или Письма кавалера Роберта Клифтона к одному ученому самоеду» («Vitrea fracta,
oder des Ritters Robert Clifton Schreiben an einen gelehrten Samojeden»,
1732). Это сатира на псевдонауку. Непосредственный импульс к написанию памфлета дало пресловутое «открытие» совершенно реального
пастора Сиверса: гуляя на морском берегу, он нашел камень, разводы
на котором счел таинственными нотными знаками, и отправил сообщение об этом в Берлинскую академию наук. Кавалер Клифтон также сообщает о своем «выдающемся открытии»: среди морозных узоров
на оконном стекле он обнаружил магические знаки, химические формулы и т.д. Оказывается, по этим узорам можно даже читать мысли
людей в комнате, ибо дыхание в процессе речи определяет характер
узоров. Клифтон рекомендует свое «открытие» властям для искоренения «крамолы». Попутно производится сатирический смотр «ученым»,
которые, изучая эти узоры, легко и просто найдут в них указания
на все тайны мироздания: на близкое светопреставление, на способ получить философский камень, решить задачу квадратуры круга и т.п.
1
Гейман, Б.Я. Лисков. Шнабель / Б.Я. Гейман // История немецкой литературы: в 5 т.
Т. 2. С. 78.
2
Там же.
226
Благодаря подобному приему дается язвительная характеристика тому
«ученому кругу», к которому принадлежал пастор Сиверс.
Одним из самых знаменитых памфлетов Лискова является «Основательное доказательство превосходства и необходимости жалких писак» («Die Vortreffl ichkeit und Notwendigkeit der elenden Schribenten,
gründlich erwiesen von***», 1734). Он написан от имени плохого писателя. «Автор» призывает плохих писателей, обиженных «разумниками», преодолеть ложную скромность и предстать перед миром во всей
красе, в «естественности», присущей плохим писателям. Чем они, собственно, хуже хороших? Плохими считаются те авторы, в произведениях которых отсутствуют «разум, порядок и изящество». За что же их
осуждать? Ведь весь род человеческий неразумен, особенно те, кто находится у власти. Недаром еще мудрый царь Соломон сказал: «Поставлена глупость на высокие посты, а достойные внизу пребывают» (Еккл
10:6; перевод И.М. Дьяконова). Если правители-глупцы, иронически
рассуждает Лисков от имени ревнителя чести плохих писателей, легко
справляются со своими делами, если еще лучше справляются богословы, ведущие проповедь, в которой разум должен вообще умолкнуть,
если таковы же юристы и врачи, то чем же писатели хуже? И почему
запрещено писать книги, лишенные разумности? Неразумность – вообще единственная гарантия счастья. Разум же – прямая опасность для
государства и Церкви. Кто следует голосу своего разума, тот не может
быть ни верноподданным, ни добрым христианином. Разум – прямая
дорога к бунту, ведь тот, кто размышляет о приказах начальства, никогда не будет их исполнять. Поэтому лучше держать разум связанным
по рукам и ногам, а еще лучше – свернуть ему шею. Мы, плохие писатели, иронизирует Лисков, самые ревностные защитники правды, гроза еретиков, хотя совсем не понимаем, кто такие еретики и что такое
ересь.
В памфлетах Лискова доминирует рационалистическое начало,
по своему стилю они примыкают к традиции просветительского классицизма. Несмотря на наличие конкретных адресатов (и Лисков совершенно сознательно, в силу понятных обстоятельств, избегает затрагивать сильных мира сего), сатира Лискова носит весьма обобщенный
характер. Тем не менее это не лишает ее смелости, особенно для того
времени. Б.Я. Гейман справедливо отмечает: «Резкостью суждений,
смелостью обличения Лисков значительно возвышается над кругом немецких просветителей 30-х годов. Тем не менее именно для раннего
немецкого Просвещения его творчество особенно показательно своим
пафосом утверждения наиболее общих просветительских постулатов:
разума, цивилизации, науки в их наиболее всеобщей, универсальной
форме. Показательно четкое разделение тьмы невежества и света разу-
227
ма. Характерно, что проблема “добродетели” является для Лискова
еще второстепенной»
1
.
Традиции памфлета, заложенные Лисковом, в 40-е – начале 50-х гг.
продолжил Готлиб Вильгельм Рабенер (Gorttlieb Wilhelm Rabener,
1714–1771), близкий кругу «бременцев»
2
. Рабенер родился в селении
Вахау под Лейпцигом, учился в Лейпцигском университете и там
же сблизился с молодыми писателями-готшедианцами, из среды которых позднее выйдут «бременцы». Показательно, что сатиры Рабенера
печатаются сначала (с 1741 г.) в «Увеселениях ума и остроумия»
И.И. Швабе, а затем именно отсюда, вместе с другими отошедшими
от позиций Готшеда литераторами, он переходит в «Бременские материалы». Окончив юридический факультет, Рабенер служил в налоговом ведомстве, сначала в Лейпциге, а с 1753 г. – в Дрездене, где и завершилась его жизнь.
Умеренное мировоззрение «бременцев» оказало прямое воздействие на характер сатиры Рабенера, гораздо более мирный, нежели
у Лискова. Не случайно первому отдельному изданию своих памфлетов (1751) Рабенер предпослал статью «О злоупотреблении сатирой»
(«Vom Missbrauche der Satire»), в которой доказывал, что истинный сатирик руководствуется только любовью к людям и стремлением помочь им избавиться от своих пороков. Он полагал, что сатира не должна быть персональной, чтобы не обижать конкретных людей, и заявлял, что сам он «не создал ни единого сатирического образа,
на который не могли бы претендовать по меньшей мере десять дураков». Рабенер считал также недопустимым осмеяние монархов, представителей власти, Церкви и даже школьных учителей. У него нет резкого столкновения мира разума и невежества, света Просвещения
и мракобесия, как у Лискова. Он действительно обличает весьма обобщенные и частные пороки, но это не значит, что в его творчестве нет
острых социальных нот. Более того, именно Рабенер вводит конкретные бытовые сцены и ситуации в свои памфлеты. Он отказывается
от жанра памфлета-рассуждения, как у Лискова, и создает нравоописательный памфлет, опирающийся на типичные «случаи из жизни», несущий в себе моральное поучение и приближающийся по своим задачам и стилю к прозе английских и немецких моральных еженедельников. Обобщенность сатирических образов Рабенера свидетельствует
о классицистических установках его творчества, но в то же время ориентированность на конкретные бытовые сценки, на живой разговорный язык и одновременно изящество стиля говорят о наличии в пам-
1
Гейман, Б.Я. Лисков. Шнабель. С. 80.
2
О группе «бременцев» см. подробнее в разделе «Немецкая поэзия XVIII века».
228
флетах Рабенера рокайльных тенденций. Для него характерен также
прием объединения общей условной «рамой» отдельных мелких случаев, зарисовок, портретов (подобное тяготение к миниатюрности также можно отнести на счет рококо).
Наследие Рабенера довольно велико. Однако на этом фоне особо
выделяется своей социальной остротой памфлет «Тайное известие
о завещании д-ра Джонатана Свифта» («Geheime Nachricht von
Dr. Jonathan Swifts letzem Willen», 1746). Согласно остроумному замыслу автора, Свифт завещал значительную сумму денег на строительство больницы для умалишенных и сам составил список первых
ее пациентов. При этом речь идет об особых случаях не столько умственной, сколько моральной недостаточности, о «нравственном безумии», которому, по мнению завещателя, «как подагре, подвержены
главным образом знатные люди, редко – представители низших сословий». В соответствии с этой генеральной идеей весь памфлет состоит
из серии сатирических портретов порочных дворян и церковников.
Так, лорд Лават груб, как кучер, и кучером ему следовало бы и родиться; он уважает только немецкое имперское дворянство, настроенное
невероятно снобистски и презирающее «чернь». Снобом «наизнанку»
является лорд Полброу, гордящийся своим невежеством и без конца
обличающий ученых. Невероятно высокомерен церковный попечитель
Иринг, а епископ О’Керри оказывается не знающим сострадания ростовщиком. Давая короткие зарисовки подобных характеров, автор
в финале, словно бы мимоходом, оговаривается, что английские имена
в его сочинении вполне могут быть заменены немецкими.
Конкретный нравоописательный материал, широко охватывающий
немецкую действительность, представлен в «Сатирических письмах»
(«Satirische Briefe», 1752) Рабенера. Они состоят из нескольких циклов
писем, посвященных той или иной проблеме. Все же письма объединяет общая тема – лицемерие. Не случайно автор в предисловии обещает
«научить читателя понимать письма, авторы которых думают не то,
что пишут». Обличение лицемерия, общераспространенного порока,
становится для Рабенера поводом для сатирического смотра различных конкретных общественных неустройств и моральных отклонений
немецкого общества. Прежде всего достается ханжам-церковникам
(при этом автор настоятельно подчеркивает, что обличает не религию,
а лишь недостойных служителей Церкви). Особой социальной остротой выделяется серия писем, в которых излагается «теория взяточничества», подкрепляемая практическими примерами – разнообразными
письмами к судьям, написанными «умными» людьми, ведь взятка –
вернейший способ разъяснить служителям закона суть последнего. Рабенер иронически советует платить блюстителям справедливости са-
229
мой звонкой монетой за эту самую «справедливость». При этом часто
важно подкупить не самого судью, а его жену, руководящую своим мужем. Очень искусной формой взятки является проигрыш в карты. Судьи,
в свою очередь, все должны сделать, чтобы облегчить предложение
им взятки. Среди «Сатирических писем» наиболее выделяется письмо
к помещику некоей личности «с большим прошлым», т.е. попросту нечистоплотной. «Личность» напрашивается в судьи к помещику и прославляет его «здравые взгляды». Последние заключаются в том, что
помещик абсолютно свободно может распоряжаться жизнью и смертью своих крестьян, созданных, как дичь, для его пропитания и развлечения. «Личность» и видит свою задачу в качестве судьи как «ограбление крестьян в пользу помещика не иначе как на основе строжайшей
законности». Эта письмо, как и некоторые другие, свидетельствует, что
Рабенер порой поднимается до самой острой и всеобъемлющей сатиры – сатиры на всю действительность и крепостническую «законность».
В свое время известная советская исследовательница М.Л. Тронская подчеркивала, что главное своеобразие сатиры Рабенера состоит
в воссоздании им узнаваемой немецкой действительности того времени, в создании «конкретно-очерченного образа человека»
1
. Заслуга Рабенера заключается в преодолении излишне обобщенного и абстрактного, во внесении в сатирическую литературу конкретной нравоописательности. Это выявляет общую закономерность в развитии немецкой
литературы Раннего Просвещения: усиление и переплетение сатирических, морально-дидактических и нравоописательных тенденций.
В наибольшей степени подобный синтез осуществил в жанре романа Иоганн Готфрид Шнабель (Johann Gottfried Schnabel, 1699–1750?),
соединивший также сатиру на современное общество и мечту о прекрасном гармоничном мире, создавший первый на немецком языке
утопический роман с элементами сатирического и морально-дидактического романа.
И.Г. Шнабель родился в Саксонии, в деревушке Зандерсдорф близ
города Биттерфельд, в семье пастора. Он очень рано осиротел, много
бедствовал, так и не получил никакого системного образования,
с большими трудностями приобрел профессию фельдшера-цирюльника. Во время войны за испанское наследство Шнабель служил фельдшером в армии принца Евгения Савойского, героизированную биографию которого опубликовал позднее, после смерти знаменитого полководца (1736), под псевдонимом «Гизандер» («Крестьянин»). С 1724 г.
1 Тронская, М.Л. Немецкая сатира эпохи Просвещения / М.Л. Тронская. Л., 1962.
С. 37.
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]