Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
ся к тому типу монарха, которого просветители именовали просвещенным: он во многом разделял просветительские взгляды, проводил
толерантную и миролюбивую политику. Важно также, что Клопшток
не чувствовал себя в Копенгагене одиноким и оторванным от родной
языковой среды. При датском дворе было довольно много немцев, почитался и немецкий язык. Со временем в Копенгаген переселился друг
Клопштока Крамер, а также его старый цюрихский знакомый – знаменитый педагог И.Б. Базедов. Здесь проводят детство и юность братья
Штольберги, будущие поэты «Бури и натиска». Они с благоговением
и восторгом внимают Клопштоку, который становится в Копенгагене
признанным главой немецкого поэтического кружка. Именно это дает
ему силы творить: для него творческий процесс немыслим без приливов вдохновения, последнее же возможно только в атмосфере дружеского кружка.
Дожидаясь этих приливов вдохновения, Клопшток неторопливо работает над «Мессиадой», пишет драмы на библейские сюжеты:
«Смерть Адама» (1757), «Соломон» (1764), позднее – «Давид» (1773),
создает ярчайшие образцы любовной лирики, «лирики природы» и религиозно-философской лирики, в том числе и знаменитое стихотворение «Празднество весны», или «Весенний праздник» («Die
Frühlingsfeyer»), названное в первой редакции (1755) по первым строкам: «Nicht in den Ocean // Aller Welten...» («Не в океан // Всех миров...»). В 1759–1760 гг. Клопшток сотрудничает в издававшемся Крамером в Копенгагене журнале «Северный наблюдатель», где печатает
программные статьи «Мысли о природе поэзии» («Gedanken über die
Natur der Poesie», 1759), «О языке поэзии» («Von der Sprache der
Poesie», 1760), в которых провозглашает необходимость обновления
поэтического языка и поиска самобытного пути немецкой литературы.
В 1766 г. умер Фридрих V. Его преемник, Кристиан VII, окружил
себя новыми людьми. В 1770 г. получил отставку и уехал из Дании министр Бернстофф, который покровительствовал Клопштоку. Вслед
за ним поэт покидает Копенгаген и возвращается в Германию, в Гамбург. Последние 30 лет жизни он проводит на родине, в кругу родственников и друзей, занимаясь в первую очередь подготовкой к печати и публикацией своих произведений. В 1771 г. впервые вышел сборник од Клопштока, и это стало одним из крупнейших событий
культурной жизни Германии XVIII в. (до этого, в 1757 и 1769 гг., были
опубликованы два тома его «Духовных песен»). Молодое штюрмерское поколение воспринимает его как своего учителя и кумира. В начале 70-х гг. Клопшток работает над трактатом «Немецкая республика
ученых» («Die deutsche Gelehrtenrepublik»), который так и остался незавершенным (первая часть вышла в 1774 г.). В нем поэт размышляет
101
о путях развития немецкой культуры, о предназначении поэзии, говорит об ответственности писателя перед народом, а не перед тем или
иным князем. Он подтверждает свою позицию собственными поступками. Так, неудачной оказывается его попытка в 1774 г. найти пристанище в Карлсруэ, при дворе одного из германских князей – маркграфа
Карла Фридриха Баденского. Поэт вел себя слишком независимо,
осуждая угодливость придворных, и особенно придворных поэтов, что
вызвало всеобщее возмущение при дворе. В марте 1775 г. Клопшток
демонстративно покидает Карлсруэ, даже не простившись с маркграфом и увозя с собой свою знаменитую оду «Восхваление князей», название которой нужно понимать от противного. Он возвращается
в Гамбург. Во время поездки в Карлсруэ Клопшток заезжает в Гёттинген, где его восторженно встречают и чествуют поэты «Союза Рощи».
Два раза (по дороге в Карлсруэ и обратно) он встречается
во Франкфурте-на-Майне с Гёте, который также относится к нему с необычайным благоговением.
Горячий приверженец свободы, Клопшток приветствует начавшуюся в 1789 г. Французскую революцию. Многие его оды 1789–1792 гг.
посвящены Французской Республике и французскому народу. В оде
«Познайте себя» («Kennet euch selbst», 1789) Клопшток призывает немецкий народ познать себя самого, найти свой путь к свободе, разорвать цепи рабского покорства и молчания:
Unsere Brüder, die Franken! Und wir?
Ach, ich frag umsonst, ihr verstummet, Deutsche! Was zeigt
Euer Schweigen? bejahrter Geduld
Müden Kummer? oder verkündet es nahe Verwandlung?
(«...О судьба! итак, это они, это они, // Наши братья, то франки! А мы? // Ах, я вопрошаю зря, вы молчите, немцы! Что значит // Ваше молчанье? Привычка к терпенью? //
Горе печальное? иль возвещает оно близкое преображенье?»)
…O Schicksal! das sind sie also, das sind sie,
Поэт хочет видет свой народ преображенным, свободным. 14 июля
1790 г., в годовщину взятия Бастилии, на торжестве по этому случаю
в Гамбурге Клопшток читает оду с показательным названием: «Они,
а не мы» («Sie und nicht wir»). В оде выражено восхищение Францией,
которая «взошла на вершину свободы», и грусть по поводу того, что
это сделала не Германия. Клопшток искренне сочувствует Франции,
ведущей войну за свободу. Будучи истинным немецким патриотом,
он тем не менее посылает главнокомандующему немецко-австрийской
армией, вторгшейся во Францию, свою оду «Освободительная война»
(«Der Freiheitskrieg», 1792), в которой утверждает, что народ, вдохнувший воздух свободы, нельзя покорить огнем и мечом. 26 августа 1792 г.
102
Национальное собрание Франции присудило Клопштоку, в числе немногих иностранцев, звание почетного гражданина Французской Республики (из немцев этого звания были удостоены Шиллер и демократический публицист И.Г. Кампе). Клопшток восторженно принимает
это, по его словам, «беспримерное, величайшее отличие». Однако
весьма показательно, что буквально в следующем, роковом для Франции и Европы, 1793 г., когда начался якобинский террор и Франция
вступила на путь завоевательных войн, Клопшток осудил путь насилия
и террора (оды «Мое заблуждение» – «Mein Irrtum», «Завоевательная
война» – «Der Eroberungskrieg»), что еще раз говорит о его величайшей
последовательности и верности своим принципам. Это проявилось и в
его ответе Лафатеру, который посоветовал ему вернуть обратно диплом гражданина Французской Республики. Отказавшись сделать это,
Клопшток заявил: «Я считаю несправедливым делом объявить себя
враждебным целой нации только потому, что среди ее представителей
оказались негодяи».
До конца дней, будучи уже весьма пожилым и больным человеком,
Клопшток продолжал испытывать приливы вдохновения, творить.
И все же последнее десятилетие его жизни было исполнено горького
разочарования, и прежде всего из-за войн в Европе, свидетелем которых он стал. Одно из поздних стихотворений – «Разрыв»
(«Losreissung», 1801) – начинается горькими словами: «Weiche von mir,
Gedanke des Kriegs, du belastest // Schwer mir den Geist!» («Прочь
от меня, мысль о войне, ты угнетаешь // Тяжко мой дух!»). В мире, где
все кричали о войне и победах, он мечтал о гармонии и мире между
народами, о красоте природы и искусства, которые даруют вдохновение – несмотря на приближающийся призрак смерти:
Schöne Natur… o blühen viellleicht mir noch Blumen?
Ihr seid gewelkt; doch ist süss mir die Erinnerung.
Auch des heiteren Tags Weissagung
Hellet den trüben mir auf.
(«Прекрасная природа... расцветут ли еще для меня цветы? // Вы увянете; все же мне
сладостно воспоминанье. // Также ясного дня пророчество // Светит мне, омраченному».)
Возможно, эти строки поэта отсылали к его собственной оде «Пророчество» («Weissagung», 1773), в которой он выразил свою страстную
надежду:
Nicht auf immer lastet es! Frei, o Deutschland,
Wirst du dereinst! Ein Jahrhundert nur noch,
So ist es geschehen, so herrscht
Der Vernunft Recht vor dem Schwertrecht!
103
Вечно ли бремя? Оковы твои, Германия,
Падут в грядущем! Еще лишь столетие, –
Все сбудется, восторжествует
Право разума над правом меча.
(Перевод А. Гугнина)
Последняя строка как нельзя лучше выражает лучезарную мечту
всего века Просвещения, и Клопшток был одним из тех, кто приближал ее осуществление, преобразуя сознание своих современников.
Он умер после долгой болезни 14 марта 1803 г. Его проводили в путь,
воздав ему почести как первому поэту общенационального и общеевропейского масштаба. Он нашел успокоение рядом со своей Метой,
с которой никогда мысленно не расставался и подлинное свидание с
которой в мире ином предчувствовал («Свидание» – «Das Wiedersehn»,
1798):
Lang sah ich, Meta, schon dein Grab
Und seine Linde wehn;
Die Linde wehet einst auch mir,
Streut ihre Blum auch mir,
Nicht mir! Das ist mein Schatten nur...
Dann kenn ich auch die höhre Welt,
In der du lange warst,
Dann sehn wir froh die Linde wehn,
Die unsre Gräber kühlt.
Давно я вижу, Мета, гробницу твою,
И липа над ней веет;
Липа повеет однажды и мне,
Склонит цветы свои ко мне,
Не ко мне! Это только тень моя...
Тогда узнаю я тоже высший мир,
В котором ты уже так давно,
Тогда ощутим мы липы веянье,
Что наши гробницы овеет.
(Перевод наш. – Г. С.)
В сознание современников Клопшток вошел в первую очередь как
автор поэмы «Мессия», грандиозной христианской эпопеи, исполненной дерзкого новаторства – с точки зрения как содержания, так и формы. В «Поэзии и правде» Гёте вспоминает, как им с сестрой, когда они
были детьми, попалась в руки эта книга и как они «в свободные часы,
забившись в какой-нибудь дальний угол, усердно заучивали полюбившиеся нам места, и в первую очередь, конечно, наиболее страстные
и чувствительные»
1
. И уже с высоты пройденного им пути великий
поэт констатирует: «Небесный мир, живо прочувствованный Клопштоком, когда он замышлял и писал поэму, еще и теперь доходит до сердца каждого...»
2
Поэма, над которой Клопшток работал в общей сложности 25 лет
(1748–1773), состоит из двадцати песен и написана неровно: особой
1
Гёте, И.В. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 69.
2
Там же. С. 335.
104
художественной силой отличаются первые десять (это отмечает
и Гёте), из них общепризнанно настоящими шедеврами вдохновенного
искусства считаются первые три песни, прочитанные некогда в кругу
«бременцев» молодым поэтом. Поэма потрясла чувства и умы многих,
у многих вызвала растерянность своей новизной: казалось (особенно
людям, приверженным Церкви), невозможно так свободно фантазировать на темы Священного Писания, да еще используя столь непривычный размер (впервые на немецком языке прозвучали правильные гекзаметрические стихи, что было необычно для слуха не только немцев,
но и европейцев вообще). Замышляя свое творение, поэт совершенно
сознательно решил противопоставить типичному для его времени восхвалению в эпопеях подвигов героев-воителей, монархов, полководцев
подвиг совершенно иного рода – подвиг Спасения, великое самопожертвование Иисуса во имя людей. Подражая Гомеру, Клопшток провозглашает свою главную задачу и одновременно тему поэмы в первых
же ее стихах, обращаясь не к музе, но к собственной бессмертной
душе (в оригинале – «unsterbliche Seele»):
Sing, unsterbliche Seele, der sündigen Menschen Erlösung,
Die der Messias auf Erden in seiner Menschheit vollendet
Und durch die er Adams Geschlechte die Liebe der Gottheit
Mit dem Blute des heiligen Bundes von neuem geschenkt hat.
Пой, о дух мой бессмертный, людей согрешивших Спасенье,
Что на земле Мессия свершил в полноте человечьей
И чрез него поколеньям Адама любовь Божества
Кровью святого Союза снова вернул как дар.
(Перевод наш. – Г. С.)
Начало поэмы совершенно очевидно отсылает к финалу «Потерянного Рая» Милтона и к его же «Возвращенному Раю». «Мессиада» –
своеобразное продолжение милтоновских поэм и одновременно дерзкое соревнование с ними. В основе сюжета – евангельское описание
последних дней земной жизни Иисуса, от моления о чаше в Гефсиманском саду до мученической смерти на кресте, а затем – явление Христа
после Воскресения ученикам и вознесение на небо. При этом, как
и Милтон (и, в сущности, как Гомер), вокруг краткого с точки зрения
временной протяженности сюжета (всего три дня) Клопшток выстраивает огромное художественное пространство, создает, по меткому выражению Б.Я. Геймана, «грандиозное религиозно-космическое об рамление»
1
. В сущности, как и Милтон, немецкий поэт перелагает всю Би-
1
Гейман, Б.Я. Клопшток / Б.Я. Гейман // История немецкой литературы: в 5 т. Т. 2. С. 166.
105
блию – в единстве Ветхого и Нового Завета, выбирая наиболее
значимые, с его точки зрения, мотивы и образы и давая им часто достаточно вольную интерпретацию. Такой подход оправдан и с художественной, и с религиозно-философской точки зрения: понять подвиг
Спасения, свершенный Христом, невозможно без понимания замысла
Божьего относительно всего мира и человечества, без грехопадения
Адама, без истории избранного народа, призванного породить Мессию
и восстановить мировую гармонию. Клопшток показывает значение
подвига Христа для всех, кто жил до Него и после Него. В финальной
части поэмы Иисус воскрешает не только ветхозаветных праведников,
но и всех добродетельных язычников, эллинских и римских (в этом
нельзя не усмотреть полемику не только с христианскими догматами,
но и с Данте, который в «Божественной Комедии» помещает любезных
его сердцу античных мыслителей и поэтов в лимбе, но не может разрешить им доступ в Чистилище и Рай).
Как и у Милтона, действие в поэме Клопштока происходит сразу
в нескольких планах (то на небесах, то в преисподней, то на земле),
и поэт играет резкими их сменами. Вокруг Христа разворачивается
грандиозная борьба сил Бога и сил Сатаны. Как у Милтона пандемониум принимает решение развратить и погубить Человека, тем самым нанеся жестокий удар Богу, так и у Клопштока собрание дьяволов во главе с Сатаной решает погубить Христа, чтобы окончательно лишить человечество Спасения и жизни вечной. Именно по внушению Сатаны
Иуда Искариот решает предать Учителя, а Синедрион приговаривает
Его к смерти. При этом Клопшток ни в чем не повторяет Милтона
и по-своему разрабатывает демонологический план. Так, кроме Сатаны, в его поэме фигурирует Адрамелех, некий Сверхсатана, который
ищет способ уничтожения бессмертных душ. Особенной творческой
удачей поэта является образ падшего ангела Аббадонны (у Клопштока – Abbadonaa; в традиционной русской передаче – Аббадонна), только намеченный у Милтона. Аббадонна терзается сознанием собственного падения, оплакивает его, жаждет прощения, милости и любви
Бога. Он показан глубоко изнутри, психологически тонко и приковывает к себе внимание читателя, как привлек некогда В.А. Жуковского, переведшего в 1814 г. фрагмент из «Мессиады» под названием «Аббадонна»:
106
Сумрачен, тих, одинок, на ступенях подземного трона
Зрелся от всех удален серафим Аббадонна. Печальной
Мыслью бродил он в минувшем: грозно вдали перед взором,
Смутным, потухшим от тяжкия, тайныя скорби, являлись
Мука на муке, темная вечности бездна. Он вспомнил
Прежнее время, когда он, невинный, был друг Абдиила.
...Сильно билось в нем сердце; тихие слезы катились,
Ангелам токмо знакомые слезы, по бледным ланитам;
Тяжкими вздохами грудь воздымалась; медленный трепет,
Смертным и в самом боренье с концом не испытанный, мучил
В робком его приближенье...
Столь же глубоко показаны борение чувств, тяжкие душевные муки
Христа и перед арестом, в час моления о чаше, и в час смерти. Главное
достоинство поэмы – именно в тонкости изображения внутреннего
мира героев, их мыслей и чувств. Вся поэма перенасыщена чувствами,
что превращает ее в грандиозную сентименталистскую эпопею, в которой эпическое начало теснейшим образом переплетается с лирическим.
При этом сам автор активно присутствует в тексте, высказывая свое отношение к происходящему, выражая порой предельное лирическое волнение. Это было новым для жанра эпопеи и оказало влияние не только
на сентименталистов младшего поколения, но и на романтиков.
В сущности, даже в эпосе Клопшток оставался лириком. Лирическая стихия на протяжении всего творческого пути была главной для
поэта. И потому не меньшим, если не большим, чем появление «Мессиады», событием для немецкой культуры стал выход в свет в 1771 г.
сборника лирических стихотворений Клопштока, вобравшего в себя
все лучшее, написанное к этому времени поэтом, – его оды, элегии,
песни, философские и религиозные гимны. А началось все с оды
«К моим друзьям» (1747), прочитанной в кругу «бременцев» и открывшей новую страницу в немецкой поэзии. В этой оде выражены радостное сознание глубинного взаимопонимания, ликующее чувство братской общности, энтузиастический взлет творческих сил, невозможный
без дружбы, ведь она «чувствительным, высоким душам // Гения мощный полет дарует. // Из всех златых столетий избрала ты // Друзей,
природа: вновь, как и в древности, // Встают великие поэты, // Благословляя свое призванье» (перевод Г.И. Ратгауза). Стихотворение стало
своего рода паролем кружка «бременцев», а затем паролем и ориентиром множества подобных дружеских кружков, в которых формировались поэты нового поколения, в том числе и «Союза Рощи» в Гёттингене, и кружка Гёльдерлина, Нойфера, Магенау в Тюбингенском
университете. Их вдохновителем и кумиром был Клопшток, формировавший вокруг себя атмосферу творчества и энтузиазма.
Показательно, что ода «К моим друзьям» не только задает магистральную проблематику творчества Клопштока, но и самим звучанием стиха навевает определенные аллюзии: в его ритмической
структуре угадываются преображенные под пером немецкого поэта
строфические размеры эолийской силлабометрики, в данном случае –
алкеева строфа. Клопшток экспериментирует с устойчивыми эолий-
107
скими логаэдами – алкеевой, сапфической, асклепиадовой строфой.
Он не всегда следует точному их рисунку, но, скорее, создает на их
основе свои собственные вариации, что было дерзко и непривычно
для тогдашней немецкой поэзии (и европейской в целом). Не случайно в одном из ранних стихотворений он заявляет о себе как об «ученике греков» («Ученик греков» – «Der Lehrling der Griechen», 1747).
Само звучание эллинской сольной мелики, органично «врастающее»
в строй немецкой речи, по-видимому, символизирует для поэта обновление и грядущий расцвет немецкой поэзии и культуры, их самобытность, предполагающую усвоение всего лучшего, что накопили
мировая культура и поэзия. Прихотливое, непредсказуемое и в то же
время отчасти дисциплинируемое строем классической эллинской
мелики движение стиха в одах Клопштока несет в себе мысль о свободе поэтического мышления и дыхания, о слиянности традиции
и эксперимента. Пройдет полвека, и под пером самого гениального
ученика Клопштока – Фридриха Гёльдерлина – немецкая философская ода навсегда канонизируется как ода, написанная классическими
эолийскими строфическими размерами (прежде всего абсолютно точно воспроизведенными в силлаботонике алкеевой и 3-й асклепиадовой строфами). Приучать же немецкий слух к этим необычным метрам начал именно Клопшток. Точно так же он открывает для немецкой поэзии элегический дистих как канонический размер элегии – и в
абсолютно точном его звучании, и в свободных вариациях на его основе. Первая немецкая элегия, написанная элегическим дистихом, –
большое стихотворение Клопштока «Грядущая возлюбленная» («Die
künftige Geliebte», 1747), в котором поэт с присущим ему необычайным волнением и эмоциональным напором начертал зыблющийся
абрис чувствительной, трепещущей женской души, откликающейся
на малейшее колебание его собственного духа:
108
Ach, wie schlägt mir mein Herz! Wie zittern mir durch die Gebeine
Freud und Hoffnung, dem Schmerz unüberwindlich dahin!
Unbesiegbare Lust, ein süßer begeisternder Schauer,
Eine Träne, die mir still den Wangen entfi el;
Und, o ich sehe sie! Mitweinende, weibliche Zähren,
Ein mir lispelnder Hauch, und ein erschütterndes Ach...
Ах, как бьется сердце мое! Как трепещут, пронзая все члены,
Радость с надеждой, гоня непреодолимую боль!
Необоримый восторг, вдохновенный сладостный трепет,
Тихо слеза скатилась вниз по щеке;
И – о, я вижу ее! С моими сливаются женские слезы,
Что-то мне шепчущий вздох и потрясенное «ах!»...
(Перевод наш. – Г. С.)
Клопшток создает необычную для своего времени любовную лирику – трепетно-экстатическую, пытающуюся запечатлеть текуче-зыбкие
миги и неуловимые движения души, пограничные состояния влюбленных между явью и сном, в царстве грезы, где сливаются их души. Особенно это касается цикла небольших од, посвященных Мете (Цидли):
«Ее дрема» («Ihr Schlummer»), «К ней» («An sie»), «Страх [трепет] возлюбленной» («Furcht der Geliebten»), «Присутствие отсутствующей»
(«Gegenwart der Abwesenden»), «Лента [цепь] из роз» («Das
Rosenband»), «Мертвая Кларисса» («Die tote Clarissa»), «К Цидли»
(«An Cidli») и др. В них с удивительной настойчивостью повторяется
мотив сна, точнее – полусна, дремоты, сковывающей рассудок и высвобождающей глубинный, спонтанный язык души, голос сердца. Самое частотное слово в этих текстах – глагол schlummern («дремать»,
«находиться в полусне», «спать») и однокоренные образования от него.
Дремота возлюбленной властно охватывает все существо влюбленного, извлекая из его души звуки необычайной гармонии («Ее дрема»):
Sie schläft. O gieß ihr, Shlummer, gefl ügeltes
Balsamisch Leben über ihr sanftes Herz!
Aus Edens ungetrübter Quelle
Schöpfe den lichten, kristallnen Tropfen
Und laß ihn, wo der Wange die Röt entfl oh,
Dort duftig hintaun! Und du, o bessere,
Der Tugend und der Liebe Ruhe,
Grazie deines Olymps, bedecke
Mit deinem Fittich Cidli. Wie schlummert sie,
Wie stille! Schweig, o leisere Saite selbst!
Es welket dir dein Lorbeersprößling,
Wenn aus dem Schlummer du Cidli lispelst!
Она спит. О, пролей, ты, дрема, крылатую
Жизнь бальзамически над нежным сердцем ее!
Из Эдема источников незамутненных
Возьми ты светлые, кристальные капли
И дай им там, где сбегает со щек румянец,
Душисто растаять! И ты, о лучшая,
Добродетели и любви тишь,
Грация твоего Олимпа, укрой
Своим крылом Цидли. Как дремлет она,
Как тиха! Молчи, о струна тишайшая!
Да поникнет твой венец лавровый,
Если от сна ты Цидли пробудишь.
(Перевод наш. – Г. С.)
109
В оригинале перед нами достаточно точная имитация алкеевой
строфы с неожиданными и совершенно нетипичными для предшествующей немецкой поэзии enjambements – резкими разрывами синтаксиса
и переносами на границах строк и строф, переливающихся друг в друга. Обращает на себя внимание соединение предельно кратких фраз,
взываний, обращений, восклицаний, постпозитивных определений и
качественных слов, дробящих поэтическую речь на отдельные составляющие, и обширной, многослойной синтаксической конструкции, в
которой мысль воссоединяется в своей целостности. Именно эту манеру будет развивать дальше Гёльдерлин, доводя до логического предела
обе взаимодействующие и разнонаправленные тенденции – стремление к предельной краткости и амплификацию.
Клопшток также достаточно точно имитирует сапфическую строфу
с ее женственным, нисходящим ритмом, с ее выразительным кратким
финальным адонием, содержащим всего два ударения и эффектно завершающим высказывание. Однако чаще всего он экспериментирует,
создавая свои строфические формы, хранящие тонкие отзвуки эллинской метрики. Такова его «Лента из роз», или «Цепь из роз», – великолепный образец соединения сентименталистской чувствительности
и рокайльного изящества, грациозности, миниатюрности. И вновь
в центре внимания поэта – таинственное состояние полусна-полуяви,
бессловесное, неподвластное сугубо рациональному языку слияние
душ (не случайно лирический герой говорит: «Я хорошо чувствовал
это и не знал этого»; «я шептал ей бессловесно»):
Im Frühlingsschatten fand ich sie;
Da band ich sie mit Rosenbändern:
Sie fühlt’ es nicht und schlummerte.
Ich sah sie an; mein Leben hing
Mit diesem Blick an ihrem Leben:
Ich fühlt’ es wohl und wußt’ es nicht.
Doch lispelt’ ich ihr sprachlos zu
Und rauschte mit den Rosenbändern:
Da wachte sie vom Schlummer auf.
Sie sah mich an; ihr Leben hing
Mit diesem Blick an meinem Leben,
Und um uns ward’s Elysium.
Поэтический перевод этого стихотворения – один из считанных переводов из Клопштока на русский язык – очень удачно выполнен Александром Кочетковым и носит у него название «Цепь роз»:
В тени весенней спит она.
Я цепью роз ее опутал, –
Она не слышит: сон глубок.
Взглянул я, – жизнь моя в тот миг
Слилась со спящей воедино:
То знал я сердцем лишь одним.
Но я позвал ее без слов –
И шелест роз мне тихо вторил.
Тогда она проснулась вдруг.
Взглянула, – жизнь ее в тот миг
Слилась с моею воедино –
И обнял нас небесный рай.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]