Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
определенной концепции»1. Действительно, уже некоторые современники (в том числе и великие, как, например, Виланд) упрекали Шиллера в умозрительности и холодной аллегоричности его лирики. Это
было не совсем справедливо, ибо стиль Шиллера, пламенный и энтузиастический, отмеченный виртуозным владением словом, кристаллической четкостью мысли, никогда не был «холодным». Стремление
же не столько развернуть цепь пластических образов, сколько показать
движение самой мысли, нацеленной на выражение идеала, было сознательной установкой поэта. Шиллер, безусловно, продолжает столь
свойственную немецкой поэзии эпохи Просвещения традицию «лирики мысли» (Gedankenlyrik), усиливая при этом именно стихию мысли
и лишь изредка воплощая ее в аллегорических мифологических образах (как в стихотворении «Идеал и жизнь», вызвавшем восхищение
А.В. Шлегеля именно силой и отточенностью мысли).
Однако во второй половине 90-х гг. в поэзии Шиллера акценты существенно меняются в сторону гармоничного единства интеллектуального и пластического начал, и происходит это во многом под влиянием
Гёте. Плодом совместного творчества двух поэтов стал знаменитый
цикл эпиграмм «Ксении» («Xenien»; букв. с греч. «подарки гостям»),
написанных элегическими дистихами. Опубликованные в «Альманахе
муз на 1797 год», «Ксении» вызвали ажиотаж в литературных кругах,
ибо содержали в себе не только комплиментарные эпиграммы, посвященные великим писателям (в том числе и современникам) – Шекспиру, Лессингу, Виланду, но и резкие выпады против К.Ф. Николаи,
К.В. Рамлера, А.В. Иффланда, Ф.Л. Штольберга и др. Теперь уже практически невозможно установить, какие именно «ксении» написаны
Гёте, какие – Шиллером, но, по мнению немецких литературоведов,
самые ядовитые сатирические эпиграммы принадлежат именно последнему. Важно, что «Ксении» продемонстрировали сближение эстетических позиций великих писателей, их негативное отношение
к Французской революции, к насильственным путям изменения мира,
их понимание, что мир может преобразиться только через красоту, воплощенную в прекрасном искусстве.
Во многом результатом совместных дискуссий, совместного осмысления проблем жизни и искусства стали баллады Гёте и Шиллера, написанные ими в 1797 г., навсегда вошедшем в историю литературы под
названием «балладного года». Особенно много великолепных баллад
написал Шиллер («Кубок», «Перчатка», «Рыцарь Тогенбург», «Поликратов перстень», «Ивиковы журавли» и др.), причем именно Гёте под-
1 Тураев, С.В. Творчество Шиллера 1788–1805 годов / С.В. Тураев // История немец-
кой литературы: в 5 т. Т. 2. С. 377.
161
сказал Шиллеру идеи некоторых его знаменитых баллад или даже «подарил» ему сюжеты как более достойные, по его мнению, дарования
младшего друга. Так, например, это произошло с балладами «Кубок»
(название дано В.А. Жуковским в его переводе; в оригинале у Шиллера – «Der Taucher» – «Ныряльщик», «Искатель жемчуга») и «Ивиковы
журавли» («Die Kraniche des Ibykus»).
В жанре баллады, который до сих пор игнорировал Шиллер, поновому раскрылся его многогранный талант, заставив многих изменить мнение о нем как о поэте сугубо «умозрительном». Шиллер обнаружил здесь вкус к выразительной художественной детали, к пластическим ландшафтным описаниям, умение создать объемный,
индивидуализированный и в то же время предельно обобщенный образ. Гёте первым отметил поэтическую живописность стиля Шиллера,
восхищаясь описанием водоворота и подводного мира в первой по времени балладе – «Кубок», описанием тем более удивительным, что поэт
никогда не видел моря:
И воет, и свищет, и бьет, и шипит,
Как влага, мешаясь с огнем,
Волна за волною; и к небу летит
Дымящимся пена столбом;
Пучина бунтует, пучина клокочет...
Не море ль из моря извергнуться хочет?
И вдруг, успокоясь, волненье легло;
И грозно из пены седой
Разинулось черною щелью жерло;
И воды обратно толпой
Помчались во глубь истощенного чрева;
И глубь застонала от грома и рева.
...И смутно все было внизу подо мной
В пурпуровом сумраке там,
Все спало для слуха в той бездне глухой;
Но виделось страшно очам,
Как двигались в ней безобразные груды,
Морской глубины несказанные чуды.
Я видел, как в черной пучине кипят,
В громадный свиваяся клуб,
И млат водяной, и уродливый скат,
И ужас морей однозуб;
И смертью грозил мне, зубами сверкая,
Мокой ненасытный, гиена морская.
(Перевод В. Жуковского)
Эту знаменитую балладу уже современники уподобляли драме,
столь динамично и неожиданно в ней развитие действия, столь тонки
психологические мотивировки поведения отважного юноши и царской
дочери, во имя любви к которой герой вторично решается нырнуть
в морскую пучину. Чрезвычайно сильно воздействует на читателя и неожиданный (как и положено в балладе) финал, тем более трагический,
чем более кратко и афористично выраженный: «И с трепетом в бездну
царевна глядит... // И бьет за волною волна... // Приходит, уходит волна
быстротечно: // А юноши нет и не будет уж вечно».
В целом в балладах благотворно сказался особый талант Шиллерадраматурга, превращающий их в шедевры балладного жанра. В центре
же усилий поэта в балладах – поиски «свободной человечности»
162
(Гёте), идеала гармоничной и совершенной личности. Ставя своих героев в экстремальные ситуации, предельно заостряя драматические
коллизии, Шиллер демонстрирует максимально обобщенные и в то же
время психологически убедительные модели поведения человека, связанные с высочайшими проявлениями благородства, чести, достоинства, самоотверженности, дружбы, веры, любви. Одновременно поэт
обличает тиранию, самодурство, жестокость, неискренность чувств,
особенно людей, облеченных властью или принадлежащих к высшим
слоям общества (в том же «Кубке» или «Перчатке»).
Особое место среди баллад Шиллера занимают «Ивиковы журавли», являющиеся своеобразным манифестом «веймарского классицизма». Баллада связана со знаменитой античной легендой о реально существовавшем древнегреческом поэте Ивике (VI в. до н. э.), который
вел жизнь странствующего певца и прославился своими парфениями
(песнями для девичьих хоров), песнями о любви и природе. Согласно
преданию, во время одного из странствий поэт был ограблен и убит
разбойниками, когда он направлялся в Коринф на Истмийские игры.
Однако перед смертью Ивик успел спеть одну из своих прекрасных песен, которую подхватили журавли, пролетавшие в этот момент над местом преступления. И затем журавли с той же песней Ивика пронеслись над агорой Коринфа, где как раз разбирали дело об убийстве поэта. Журавли, помня предсмертный наказ Ивика, своей песней
помогают изобличить убийц (точнее, убийцы сами выдают себя, слыша песнь Ивика в исполнении журавлей). В переписке Гёте и Шиллера
дошли споры двух поэтов, как лучше обработать этот сюжет, известный в передаче Плутарха и еще в нескольких античных версиях. При
этом Гёте, высказывая мнение о первом варианте баллады, в котором
сохранялась атмосфера сверхъестественности, свойственная античной
легенде, настаивает на том, чтобы абсолютно точно психологически
мотивировать историю с журавлями и поведение убийц. Шиллер соглашается с его доводами и вносит некоторые изменения в текст. «Мое
произведение, – подчеркивает он, – не должно вторгаться в область чудесного. Обыкновенный случай должен объяснить катастрофу: он ведет журавлей через театр и т.д.».
Итак, старое предание предстает у Шиллера в совершенно новом
освещении. Как и в легенде, в балладе Ивик призывает журавлей
в свидетели своей гибели и просит их указать людям на убийц:
И пал он ниц, и пред кончиной
Услышал ропот журавлиный
И громкий крик, и трепет крыл
В далеком небе различил.
«Лишь вы меня, родные птицы,
В чужом не бросили краю!
Откройте ж людям, кто убийцы,
Услышьте жалобу мою!»
(Здесь и далее перевод Н. Заболоцкого)
163
Однако убийц, по замыслу Шиллера, изобличают не просто журавли, но великая сила искусства. Убийцы сидят в Коринфском театре,
смотрят трагедию и слушают хор ужасных богинь возмездия за пролитую кровь – Эриний:
Их руки тонкие трепещут,
Мрачно-багровым жаром плещут
Их факелы, и бледен вид
Их обескровленных ланит.
И, привиденьям безобидны,
Вокруг чела их, средь кудрей
Клубятся змеи и ехидны
В свирепой алчности своей.
И гимн торжественно согласный
Звучит мелодией ужасной
И сети пагубных тенет
Вкруг злодеяния плетет.
Смущая дух, волнуя разум,
Эриний слышится напев,
И в страхе зрители, и разом
Смолкают лиры, онемев.
И так, зловещим хороводом,
Они поют перед народом,
И, чуя близость божества,
Народ вникает в их слова.
И тишина вокруг ложится,
И в этой мертвой тишине
Смолкает теней вереница
И исчезает в глубине.
«Хвала тому, кто чист душою,
Вины не знает за собою!
Без опасений и забот
Дорогой жизни он идет.
Но горе тем, кто злое дело
Творит украдкой тут и там!
Исчадья ночи, мчимся смело
Мы вслед за ними по пятам.
Куда б ни бросились убийцы, –
Быстрокрылатые, как птицы,
Мы их, когда настанет срок,
Петлей аркана валим с ног.
Не слыша горестных молений,
Мы гоним грешников в Аид
И даже в темном царстве теней
Хватаем тех, кто не добит».
Именно в этот момент напряженной тишины, когда под воздействием трагедии, переживая катарсис, сердца людей преисполняются ужаса
и трепета, когда наступает момент истины, над театром появляется журавлиный клин. Один из убийц невольным восклицанием, обращенным к другому, выдает их обоих. Ему кажется, что это Ивик «накликал
журавлей».
164
И вдруг, как молния средь гула,
В сердцах догадка промелькнула,
И в ужасе народ твердит:
«Свершилось мщенье Эвменид!
Убийца кроткого поэта
Себя нам выдал самого!
К суду того, что молвил это,
И с ним – приспешника его!»
Преступники вынуждены сознаться в страшном злодеянии. В интерпретации Шиллера справедливость торжествует благодаря великой
силе искусства, его высокому нравственному пафосу. Как справедливо
замечает С.В. Тураев, «в этом кульминационном моменте баллады запечатлено моральное торжество высокого искусства: разоблачение
убийц явилось как бы реальным эпилогом мифологического представления в античном театре»
1
. Возможно, журавли сами по себе не смогли бы выявить истину, но воздействие их появления подготовлено
и усилено всем ходом театрального представления. Благодаря этому
предсмертная песня Ивика оживает в сознании убийцы, и свершается
месть поэта, месть самого песнопенья. Переводчик и ислледователь
творчества Шиллера Н.А. Славятинский пишет о балладе «Ивиковы
журавли»: «У поэта единственное оружие – песня; она и борется
за него, проявляя всю свою невидимую, но тем не менее неотвратимую
силу. То, что во “Власти песнопения” Шиллер сказал о поэзии вообще,
здесь выражено в других образах: поэзия – карающее божество, мстительница. Искусство, над которым надругались в лице его жреца, жестоко карает убийцу, открывая его и предавая гибели»
2
. Однако важно
еще и то, что, по мысли Шиллера, искусство кардинально преобразует
мир и человека, что только искусству дано постичь истину.
Жанр баллады, равно как и осмысление античного мира в его соотнесенности с настоящим, продолжается в лирике Шиллера начала
XIX в. Теперь все чаще поэт подчеркивает неизбывный трагизм бытия,
непостижимое разумом чередование счастья и несчастья. В большой
балладе «Геро и Леандр» (1801) он обработал сюжет, известный
в древнегреческой поэзии с V в. до н. э., – о двух влюбленных, разделенных проливом Дарданеллы (Геллеспонтом), о великой любви, которую не может одолеть смерть. Каждую ночь Леандр спешит вплавь
к другому берегу, к скале, где горит смоляной факел, зажженный Геро:
Там из плена волн студеных
В плен восторгов потаенных
Он любимой увлечен;
И лобзаньям нет преграды,
И божественной награды
...О, лишь тот изведал счастье,
Кто срывал небесный плод
В темных безднах преисподней,
Над пучиной адских вод.
Полноту приемлет он.
Но заря счастливца будит,
И бежит, как сон, любовь, –
Он из пламенных объятий
В холод моря кинут вновь.
(Здесь и далее перевод В. Левика)
1
Тураев, С.В. Творчество Шиллера 1788–1805 годов. С. 378.
2
Славятинский, Н.А. Примечания / Н.А. Славятинский // Шиллер, Ф. Драмы; Сти-
хотворения. М., 1975. С. 856.
165
«Над пучиной адских вод» – эти слова уже предвещают трагическую развязку. После месяца блаженства счастье изменяет влюбленным: сентябрьской ночью на море, прежде спокойном, начинается
шторм. И как ни молит Геро морских богов, самоё Афродиту о спасении Леандра, верного своей клятве и плывущего к ней через бушующую стихию, юноша погибает. Напряженно-тревожное ожидание Геро
завершается страшной развязкой: волны приносят к ее ногам тело Леандра:
Это он! И бездыханный –
Верен ей, своей желанной.
Видит хладный труп она
И стоит, как неживая,
Ни слезинки не роняя,
Неподвижна и бледна;
Смотрит в небо, смотрит в море,
На обрывы черных скал –
И в лице бескровном пламень
Благородный заиграл.
Мужественно принимая волю рока и благодаря богов за изведанное
счастье, Геро решает навеки соединиться с возлюбленным:
«Я постигла волю рока.
Неизбежно и жестоко
Равновесье бытия.
Рано сниду в мрак могилы,
Но хвалю благие силы,
Ибо счастье знала я.
Юной жрицей, о Венера,
Я вошла в твой гордый храм
И, как радостную жертву,
Ныне жизнь тебе отдам».
И она, светла, как прежде,
В белой взвившейся одежде
С башни кинулась в провал,
И в объятия стихии
Принял бог тела святые
И приют им вечный дал.
И, безгневный, примиренный,
Вновь во славу бытию
Из великой светлой урны
Льет он вечную струю.
Баллада (точнее, поэма в балладной форме) звучит как апофеоз вечной любви и одновременно как размышление о трагичности удела человеческого. В новом, не идеально-лучезарном, но скорее отрешеннотрагическом, свете предстает античность в еще одной балладе-поэме
Шиллера – «Торжество победителей» (1803). Поэт всматривается в тот
знаменитый момент гомеровского эпоса, когда корабли ахейцев-победителей отправляются на родину от сожженных стен Трои:
Суд окончен, спор решился,
Прекратилася борьба;
Все исполнила Судьба:
Град великий сокрушился.
(Здесь и далее перевод В.А. Жуковского)
Поэт подчеркивает (вопреки названию), что торжество победителей
неполно, ибо слишком многие навсегда остались под стенами Трои,
причем пали лучшие, благороднейшие:
166
Скольких бодрых жизнь поблёкла!
Сколько низких рок щадит!
Нет великого Патрокла;
Жив презрительный Терсит.
С болью и печалью поэт говорит и об участи поверженной Трои,
о тех, кто уведен в плен. В уста Диомеда он вкладывает слова высокого уважения к павшему за родину Гектору:
«Смерть велит умолкнуть злобе
(Диомед провозгласил):
Слава Гектору во гробе!
Он краса Пергама был;
Он за край, где жили деды,
Веледушно пролил кровь;
Победившим – честь победы!
Охранявшему – любовь!
Кто, на суд явясь кровавый,
Славно пал за отчий дом,
Тот, почтенный и врагом,
Будет жить в преданьях славы!»
Убеленный сединами Нестор утешает страдалицу Гекубу, поднося
ей чашу с вином и напоминая еще об одной великой страдалице, потерявшей своих детей, – Ниобее. Горький и величественный итог всему
подводит Кассандра:
Все великое земное
Разлетается, как дым:
Ныне жребий выпал Трое,
Завтра выпадет другим...
Смертный, Силе, нас гнетущей,
Покоряйся и терпи;
Спящий в гробе мирно спи;
Жизнью пользуйся живущий!
О душевной муке того, кто обречен на горькое знание, о трагической двусмысленности познания, о том, какой страшной ценой приходится платить за постижение истины, размышляет Шиллер в балладе
«Кассандра» (1802), которая тесно связана с «Торжеством победителей» и является своеобразной прелюдией к нему (не случайно в финале последней баллады появляется именно Кассандра). Образ мудрой
и несчастной вещей дочери Приама, осененный высоким трагизмом,
становится для поэта вневременной и одновременно глубоко интимной парадигмой выражения горького опыта поэтического предвидения
страшных катастроф в истории человечества, в судьбе родины и собственной судьбе, предчувствия своей преждевременной гибели:
Что Кассандре дар вещанья
В сем жилище скромных чад
Безмятежного незнанья
И блаженных им стократ?
Ах! Почто она предвидит
То, чего не отвратит?..
Неизбежное приидет,
И грозящее сразит.
И спасу ль их, открывая
Близкий ужас их очам?
Лишь незнанье – жизнь прямая;
Знанье – смерть прямая нам.
Феб, возьми твой дар опасной,
Очи мне спеши затмить:
Тяжко истины ужасной
Смертною скуделью быть.
167
Все предчувствуя и зная,
В страшный путь сама иду:
Ты падешь, страна родная, –
Я в чужбине гроб найду...
(Перевод В. Жуковского)
Дар поэта – также дар Феба-Аполлона, не менее опасный, чем дар
вещей Кассандры. В поздней лирике Шиллера усиливается ощущение
болезненного разрыва между мечтой и действительностью, все четче
кристаллизуется мысль о принципиальной недостижимости идеала.
В стихотворении «Начало нового века» (1801) поэт, озирая пространство и время его родного XVIII века, размышляя о рубеже веков, ознаменованном социальными потрясениями, говорит о крушении старого
уклада жизни, прежних ценностей, с тревогой всматривается в иррациональное – взамен чаемого Царства Разума – нарастание агрессии,
войн, жестокости, тотального насилия над свободой:
Где приют для мира уготован? Сокрушились старых форм основы,
Где найдет свободу человек? Связь племен разорвалась; бог Нил,
Старый мир грозой ознаменован, Старый Рейн и Океан суровый –
И в крови родился новый век. Кто из них войне преградой был?
Два народа2, молнии бросая
И трезубцем двигая, шумят
И, дележ всемирный совершая,
Над свободой Страшный суд творят.
(Здесь и далее перевод В. Курочкина)
1
Предваряя романтическую парадигму, Шиллер с неизбывной грустью
констатирует невозможность счастья в пределах земного мира, недостижимость подлинной свободы, обреченность красоты существовать лишь в мире прекрасного искусства, которое осмысливается как
последнее убежище человека:
Нет на карте той страны счастливой,
Где цветет златой свободы век,
Зим не зная, зеленеют нивы,
Вечно свеж и молод человек.
Заключись в святом уединенье,
В мире сердца, чуждом суеты!
Красота цветет лишь в песнопенье,
А свобода – в области мечты.
1
Речь идет о войнах в Африке, Европе и Америке.
2
Французы и англичане.
Пред тобою мир необозримый!
Мореходу не объехать свет;
Но на всей Земле неизмеримой
Десяти счастливцам места нет.
168
Чрезвычайно близко романтическому мироощущению и стихотворение «Путешественник» (1803), варьирующее архетипический мотив
странствования. Очарованный своей мечтой странник, казалось, вотвот достигнет заветной цели:
И в надежде, в уверенье
Путь казался недалек.
«Странник, – слышалось, – терпенье!
Прямо, прямо на восток.
Там увидишь храм чудесный;
Ты в святилище войдешь;
Там в нетленности небесной
Все земное обретешь».
(Здесь и далее перевод В. Жуковского)
Однако все усилия странника, взбирающегося на горные стремнины, пересаживающегося в зыбкий челнок и плывущего по бурным морям, оказываются тщетными, цель – все более недостижимой:
Ах! В безвестном океане
Очутился мой челнок;
Даль по-прежнему в тумане,
Брег невидим и далек.
И вовеки надо мною
Не сольется, как поднесь,
Небо светлое с землею...
Там не будет вечно здесь.
Подобные настроения свидетельствовали о кризисе просветительского сознания, о том, что Шиллер не только теоретическими работами, но и поэтическими текстами предваряет поиски романтиков, оказывает на них влияние, охотно подтверждаемое ими (особенно
Ф. Шеллингом, братьями Шлегелями). Очень сильное воздействие
на формирование русского романтизма оказали в мастерских переводах В.А. Жуковского такие стихотворения Шиллера, как «Жалоба»
(1802), «Путешественник», а также баллады (особенно «Рыцарь Тогенбург»). Однако, несмотря на очевидное сближение с настроениями романтиков, несмотря на болезненные разочарования, Шиллер все же
остается верен просветительской мечте о Царстве Разума, о торжестве
духовности, которого можно достичь благодаря упорной духовной работе, благодаря искусству, благодаря поэзии. Это подтверждают его
размышления в последних написанных им стихотворениях о путях
развития немецкой поэзии и культуры в целом. Вслед за Клопштоком
Шиллер в стихотворении «Немецкая муза» (1802) с гордостью говорит
о том, что подлинная немецкая поэзия выросла в противостоянии тирании, что она никогда не питалась подачками князей:
Ей из отческого лона,
Ей от Фридрихова трона
Не курился фимиам.
Может сердце гордо биться,
Может немец возгордиться:
Он искусство создал сам.
(Перевод А. Кочеткова)
169
В черновиках осталось последнее шиллеровское стихотворение –
«Немецкое величие», в котором великий поэт, отвергавший любые
формы шовинизма, национальной ненависти, насилия человека над человеком, словно бы предвидя тяжкие события ХХ в., предупреждает
своих соотечественников, что подлинное величие Германии – не в
мощной империи, не в завоеваниях территорий и покорении других
народов, но в завоеваниях разума и духа, в покорении вершин искусства:
Доблесть немца и величье –
Не в неправде ратных дел.
Битвы против заблуждений,
Чванных, злобных обольщений,
Мир духовных достижений –
Вот достойный нас удел!
...Не в империи германской,
Не в князьях народа честь.
Рухни древняя держава –
Он величье, гордость, славу
Сможет сам в века пронесть!
...Нет на свете выше славы:
Меч подняв, – но не кровавый! –
Правды молнией разить!
Разуму снискать свободу –
Значит каждому народу
И Грядущему служить!
(Здесь и далее перевод Н. Славятинского)
Последние лирические строки, написанные рукой Шиллера, еще
раз подтверждают его верность идеалам Просвещения, провозглашенным им в «Оде к радости», его веру в торжество универсальных, общечеловеческих ценностей, в грядущее братство народов, в котором найдет место и его Германия:
И позор всем детям века,
Для кого сан Человека
Не превыше всех корон...
...Все народы на земле
Озарит сиянье славы,
Путь в бессмертье величавый
Светит каждому во мгле.
Нашей славы час пробьет –
Немца день еще придет!
Лирика Шиллера навсегда осталась одним из самых великих явлений не только немецкого, но и мирового духа и искусства. Шиллер –
и не только как драматург, но и как поэт – всегда был чрезвычайно популярен в России. Явлениями русской культуры навсегда стали блистательные переводы из Шиллера, выполненные В.А. Жуковским и во
многом определившие парадигму русского романтизма. Шиллера пере-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]