Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
водили такие замечательные русские поэты и переводчики, как
Г.Р. Державин, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев, А.А. Фет, М.Л. Михайлов, Л.А. Мей, В.С. Курочкин, К.М. Фофанов, Н.А. Заболоцкий,
А.С. Кочетков, В.В. Левик, Л.В. Гинзбург и др. Не случайно Ф.М. Достоевский, напоминая, что Французская Республика удостоила Шиллера звания почетного гражданина Франции, подчеркивал, что поэт оказался «гораздо роднее и гораздо национальнее» в России, что он «в
душу русскую всосался, клеймо в ней оставил, почти период в истории
нашего развития обозначил». Безусловно, речь идет и о драматургии
Шиллера, в которой он все равно оставался великим поэтом. Насколько Шиллер, особенно в начале XIX в., был близок русским мыслителям и поэтам, вольнолюбивой молодежи, прекрасно свидетельствуют
знаменитые строки Пушкина: «...Поговорим о бурных днях Кавказа, //
О Шиллере, о славе, о любви...»
Фридрих Гёльдерлин
Как восторженный ученик и почитатель Шиллера и Клопштока
вступил в литературу Иоганн Кристоф Фридрих Гёльдерлин (Johann
Christoph Friedrich Hölderlin, 1770–1843), которому суждено было стать
не просто завершителем выдающихся поэтических начинаний XVIII в.
(прежде всего в жанре оды и философского гимна в свободных ритмах), но и гениальным новатором, намного опередившим свое время
и вошедшим на равных в круг поэтов ХХ в.
Гёльдерлин – один из самых гениальных немецких лириков, чье
имя стало символом мощи и красоты немецкого языка. «Чудо, кристалл германской речи», – так отзывался о языке Гёльдерлина немецкий поэт ХХ в. И.Р. Бехер. В сонете «Слезы Отечества. Anno 1937»
поэт, покинувший родину с приходом к власти нацистов, перечисляет
сокровища немецкого духа, называя как вершину немецкого поэтического слова (помимо А. Грифиуса, незримо присутствующего в самой
форме, названии и теме сонета) гимн Гёльдерлина:
Германский мощный хор: кантаты, фуги Баха;
Небес Грюнвальдовых златая синева...
О, властный Гёльдерлин в сиянье торжества!
О, слово, краска, звук – добыча зла и страха!
(Перевод Г. Ратгауза)
Точнее, в оригинале сказано: «Du, Hymne Hölderlins, die feierlich
uns strahlt…» («Ты, гимн Гёльдерлина, который празднично нам сияет...»). Выдающийся немецкий философ ХХ в. М. Хайдеггер в работе
171
«Гёльдерлин и сущность поэзии» писал: «...поэзия Гёльдерлина несет
поэтическое назначение – собственно сочинять сущность поэзии. Для
нас Гёльдерлин – поэт поэта (курсив автора. – Г. С. ) в некотором со-
вершенном смысле. Вот почему он избран»
1
. Пройдет почти полвека,
и в интервью журналу «Экспресс» в 1969 г. Хайдеггер в ответ на вопрос корреспондента: «Почему среди поэтов вас особенно интересует
Гёльдерлин?» – повторит: «Гёльдерлин – это не только один из великих поэтов. Он в каком-то смысле поэт самой сущности поэзии»
2
. «Что
же и ты, о Вечный, не исцелил нас // от недоверья к земному?» (перевод
Г. Рат гауз а) – обращался мысленно к Гёльдерлину, считая его своим
учителем, великий австрийский поэт ХХ в. Р.М. Рильке. «Орфическим
певцом», певцом вне времени, воплощением духа Орфея провозглашал
Гёльдерлина глава немецких символистов Ст. Георге.
Так полагали и полагают отдаленные потомки Гёльдерлина, люди
ХХ–ХХI вв. Однако так не считали современники и ближайшие потомки, люди XVIII–XIX вв., совершенно не заметившие и не оценившие
своеобразного гения поэта. «Поэт, которого просмотрел не только век,
но и Гёте», – так в присущей ей манере ответила М. Цветаева на запрос М. Горького о Гёльдерлине (ему нужна была информация о поэте
для предполагавшегося словаря писателей). Цветаева была едва ли ни
единственной в Росии, кто с детства знал и любил поэзию Гёльдерлина. Для нее век в сравнении с Гёте – ничто. И тем горше, что даже великий Гёте не оценил по достоинству талант Гёльдерлина, хотя и отзывался о нем с большой симпатией, отмечая в его стихах «нежность,
задушевность и чувство меры». Гораздо более прохладным было отношение к Гёльдерлину Шиллера, хотя последний и опубликовал (скорее
всего, из жалости к земляку) около десяти его стихотворений в своих
журналах, а также рекомендовал издательству Котта его роман «Гиперион». Однако и Гёте, и Шиллер советуют молодому поэту не уноситься в эмпиреи, описывать «простые идиллические случаи», избегать
«философских тем». Г.И. Ратгауз, известный германист и переводчик,
подготовивший первое на русском языке репрезентативное собрание
сочинений Гёльдерлина, пишет: «Несомненно, что если бы Гёльдерлин последовал этим советам до конца и оставил бы свое “философское глубокомыслие”, о котором с неудовольствием говорит Шиллер
в одном из писем к Гёте, его поэзия потеряла бы свое лицо. Гёте
и Шиллер и не подозревали, что перед ними открываются первые контуры нового поэтического явления»
3
. Гёльдерлина с восторгом привет-
1
Хайдеггер, М. Гёльдерлин и сущность поэзии / М. Хайдеггер // Логос. 1991. № 1. С. 42.
2
Хайдеггер, М. Интервью в журнале «Экспресс» / М. Хайдеггер // Логос. 1991. № 1. С. 57.
3
Ратгауз, Г.И. Комментарии / Г.И. Ратгауз // Гёльдерлин, Ф. Сочинения / сост. и
вступ. ст. А.И. Дейча; коммент. Г.И. Ратгауза. М., 1969. С. 519.
172
ствовали первые немецкие романтики – Август Шлегель, Ахим фон
Арним, Клеменс Брентано, Беттина Брентано, но и для них он остался
не совсем понятым, порой пугающим необычностью своего поэтического мышления, провозвестником нового мира.
Необычна творческая судьба Гёльдерлина, необычна его судьба человеческая – одна из самых поразительных и трагических в мировой
литературе. «Судьба» (das Schicksal) – одно из самых частотных слов
в поэтическом словаре Гёльдерлина. Оно звучит в заглавиях некоторых
его программных стихотворений: «Судьба», «Песнь судьбы Гипериона» и др. Судьба же самого поэта стала своего рода символом трагизма
поэтической судьбы вообще. «Но нам не дано найти приюта нигде...» –
написал он в «Песне судьбы Гипериона». Это сказано и о нем самом.
Бесприютность, скитания, неосуществленность надежд, любви –
и только Поэзия, ставшая приютом и убежищем, только истовое служение поэтическому слову, без всякой надежды на скорое понимание
или понимание вообще. И болезнь, страдания, ранний уход в таинственный мрак безумия, и продолжение творчества в этом состоянии –
как, быть может, попытка защититься от распада сознания. Гёльдерлин
с полным правом мог жаловаться на судьбу, обвинять жизнь, но искренне полагал, что последняя всегда права, утверждая: «Да не оправдывает себя никто тем, что мир погубил его. Каждый губит себя сам».
Такая позиция – сродни библейской, она еще раз свидетельствует
о мощи его удивительного духа.
Фридрих Гёльдерлин родился в городке Лауфен, стоящем на реке
Неккар, в Швабии, в бюргерской семье, принадлежавшей к старинному роду. Его отец был управляющим монастырскими угодьями, а среди предков было много лютеранских священников (эту судьбу прочили
и будущему поэту). В возрасте двух лет Гёльдерлин потерял отца.
Мать вскоре вторично вышла замуж за бургомистра города Нюртинген, и вся семья переселилась в этот утопающий в зелени, как и Лауфен, и также стоящий на берегу Неккара небольшой городок. Неккар
станет первой рекой, воспетой Гёльдерлином и страстно любимой
им до конца дней:
В твоих долинах, Неккар, под плеск волны
Проснулось к жизни сердце в груди моей,
И все холмы, которым ведом,
Странник, твой путь, мне не чужды с детства.
...Быть может, суждено когда-нибудь
Тебя узреть, Эллада. Но даже там
Я сердцем верным не забуду
Неккара милых долин и пастбищ.
(Перевод П. Гурова)
173
Для формирования дарования Гёльдерлина огромное значение имела его погруженность с детства в прекрасные швабские ландшафты,
которые ассоциировались в его воображении с ландшафтами Эллады,
где гармоничный, прекрасный человек жил в полном слиянии с живой,
одушевленной и обоготворенной природой – природой, населенной
богами. Позднее в стихотворении «Детство» поэт напишет:
Когда я был дитя,
Бог меня часто спасал
От суда и крика людского,
Я безмятежно играл
С цветами зеленых рощ,
И ветерки небес
Играли со мной.
Как же, сердце, ты
Радовалось траве,
Как та навстречу тебе
Тянула руки свои,
Так же радовал сердце ты,
Отец Гелиос! И, словно Эндимион,
Твоим я был милым,
Луна святая!
О вы, мне верные
Благие боги!
Вы бы знали,
Как душа моя вас любила!
Пусть еще тогда я не звал
По именам вас и вы
Так меня не звали, как люди
Называют друг друга.
Но знал я вас лучше,
Чем когда-либо знал людей,
Я внимал тишине эфира,
Слов людских я не понимал.
Я взращен глаголом
Благозвучных рощ,
Я любить учился
Среди цветов.
На ладони богов я рос.
(Перевод В. Куприянова)
Гёльдерлин учится в монастырских школах в Денкендорфе и Маульбронне, а затем – в закрытом университете при Тюбингенском мо-
174
настыре, где успешно штудирует древние языки – древнееврейский,
древнегреческий, латинский (он знал их в совершенстве), а также теологию, что будет удостоверено особой записью в его дипломе: «Studia
theologica magno cum successo tractavit. Orationem sacram recte
elaboratam decenter recitavit» («С большим успехом занимался теологией. Достойно произнес тщательно приготовленную проповедь»). Однако деятельность священника, которой Гёльдерлин должен был посвятить себя после окончания университета, совершенно не привлекала
его. Зато все более увлеченно он изучает античные искусство и литературу, философию, эстетику (закончит университет защитой магистерской диссертации «История изящных искусств у греков»). Своими
мыслями и открытиями Гёльдерлин делится с друзьями-однокашниками, живущими с ним в одной келье, – будущими знаменитыми философами Ф. Шеллингом и Г.В.Ф. Гегелем. Несомненно влияние на них
Гёльдерлина, гораздо раньше созревшего духовно и интеллектуально.
В речи, посвященной 200-летию со дня рождения Гёльдерлина,
В. Дитце говорил: «...поразительно не только полное совпадение политических максим Гёльдерлина и конституционно-правовых суждений
раннего Гегеля, но прежде всего появление триадического способа
мышления как в “Феноменологии духа”, так и – заметим, гораздо раньше! – в поэтической схеме “крайностей” (Extremen – термин Гёльдер-
лина. – Г. С.) и их единства, их “гармонии”»
1
. Несомненно также влияние Гёльдерлина на концепцию греческого искусства в «Эстетике» Гегеля, который посвятил своему рано погрузившемуся во тьму безумия
и забвения другу элегию «Элевсин». Совпадения обнаруживаются и в
мыслях, высказанных Гёльдерлином в его философском романе «Гиперион», в его письмах, с «Системой трансцендентального идеализма»
Шеллинга.
В Тюбингенском университете Гёльдерлин нашел еще двух друзей,
с которыми его объединило страстное увлечение поэзией, – поэтов
К.Л. Нойфера и Р. Магенау. Они создали поэтический кружок – «Союз
трех» – по образцу гёттингенского «Союза Рощи»; их кумиром, как и у
гёттингенцев, был Клопшток. Кроме того, они благоговели перед своим земляком – Шиллером. Встречаясь в окрестностях Тюбингена у колодца, вода которого символизировала для них воды Кастальского источника, они омывали руки этой водой и читали друг другу оды Клопштока, «Оду к Радости» Шиллера и свои собственные стихи.
Дружба – одно из священных понятий в поэзии Гёльдерлина, и не случайно им так любимы Диоскуры, ставшие вечным символом нерушимой дружбы:
1
Dietze, W. Rede zum zweihundertsten Geburtstag Friedrich Hölderlins / W. Dietze.
Berlin, 1970. S. 5.
175
Но где бы мы, расставшись, ни скитались
По прихоти разлучницы-судьбы,
Ни пропасти, что пролегла меж нами,
Ни времени, которое нас точит,
Не сокрушить утеса нашей дружбы.
(Перевод В. Шора)
Молодых поэтов окрыляло сознание глубинного взаимопонимания,
готовности их духа к неясным еще, но великим свершениям:
Братья! Жертвенное пламя
Вами в душах возжено;
Благодарными делами
И святой любви слезами
Пусть питается оно!
(Перевод В. Шора)
Пройдут годы, и Гёльдерлин все так же восторженно будет обращаться к своим друзьям – например, к Нойферу в одноименном стихотворении:
Братское сердце! К тебе я пришел, как росистое утро,
Ты, словно чашу цветка, радости душу открой,
Небо в себе заключи, облака золотые восторга.
Светлым и быстрым дождем звуков прольются они.
(Перевод Г. Ратгауза)
Радостно воспринимает Гёльдерлин известие о революции, начавшейся во Франции. Вместе с Гегелем и Шеллингом он сажает в 1789 г.
во дворе Тюбингенского монастыря «дерево свободы», приветствуя
штурм Бастилии и воспринимая его как надежду на освобождение всего человечества. Выдающийся австрийский писатель ХХ в. С. Цвейг
писал о Гёльдерлине и его друзьях: «Фанфары революции пробудили
это юношество, блаженная весна духа, новая вера пламенит их души»
1
(здесь и далее перевод П. Бернштейн). Однако восторженное отношение Гёльдерлина к Французской революции вовсе не означает, что его
нужно воспринимать как революционера в прямом смысле слова и тем
более как сторонника режима Робеспьера, как это неоднократно пытались сделать литературоведы бывшей ГДР. Дальнейшее творческое
развитие Гёльдерлина, и особенно его роман «Гиперион»
2
, свидетель-
ствует, что он, как и веймарские классики, отрицательно относился
1
Цвейг, С. Гёльдерлин / С. Цвейг // Собр. соч.: в 7 т. М., 1963. Т. 6. С. 98.
2
См. раздел «Немецкая проза XVIII века».
176
к насильственным методам изменения действительности и полагал,
что мир и человека нужно менять через воспитание, и именно воспитание красотой, под знаком «теократии красоты» («Гиперион»). Пока
же юный поэт пишет исполненные духа опьяняющей свободы, проникнутые идеями Руссо и Гердера «Гимны к Идеалам Человечества»
(они же – «Тюбингенские гимны»).
После окончания университета, в 1793 г., Гёльдерлин оказался
на распутье: он никак не мог найти место службы и по рекомендации Шиллера, который болел за незадачливого земляка и из жалости опубликовал несколько его стихотворений в своем альманахе
«Талия», молодой человек оказался домашним учителем в доме
Шарлотты фон Кальб, давней приятельницы Шиллера. С этого момента и, в сущности, до конца своей короткой жизни Гёльдерлин
будет служить гувернером в различных богатых семьях и с горечью
осознавать свою бесприютность, нереализованность талантов
и способностей...
Лишь два года жизни Гёльдерлина во Франкфурте-на-Майне (1796–
1798) можно назвать подлинно счастливыми, ибо они озарили его
жизнь немеркнущим светом любви к Сюзетте Гонтар, которую он воспел под именем Диотима (греч. «богобоязненная»), позаимствованном
из трактата Платона «Пир». В Сюзетте Гонтар поэт нашел воплощение
своего идеала гармоничной духовной и телесной красоты. Она была
женой богатого банкира, и Гёльдерлин был приглашен в его дом в качестве домашнего учителя для их детей. Он внес в жизнь Сюзетты, натуры тонкой, мечтательной, темпераментной, дух музыки и поэзии, несовместимый с делами ее мужа. Это было удивительное, редко встречающееся родство душ, глубинное понимание с полуслова или даже
без слов. Биографы утверждают, что внутренняя близость Гёльдерлина
и Сюзетты Гонтар подчеркивалась и внешним сходством, так что
их можно было принять за брата и сестру. У Диотимы был облик гречанки, она казалась поэту афинянкой века Перикла, заблудившейся
в нынешнем бездушном столетии. Обращаясь к ее Гению в одноименном стихотворении, Гёльдерлин писал:
Шли изобильно ей в дар плоды и цветы полевые,
Вечную молодость ей, благостный дух ниспошли!
Облаком счастья укрой, – да не знает афинянки сердце,
Как одиноко оно в этом столетье чужом.
Только в краю блаженных очнется она и обнимет
Светлых своих сестер, видевших Фидиев век.
(К ее Гению. Перевод Г. Ратгауза)
177
Трагедия домашнего учителя, влюбившегося в хозяйку дома, – тривиальная тема литературы XVIII в. Однако, как отмечает А.И. Дейч,
«во франкфуртской истории Сюзетты Гонтар и Фридриха Гёльдерлина
нет и оттенка подобной тривиальности. Обыденная жизнь, хоть и неизвестная нам в деталях, намечается как бы пунктиром, а на первый план
выступает могучая и радостная симфония духовного общения двух
пылких, восторженных и необычайно чувствительных к красоте и поэзии существ»
1
. Чем была для Гёльдерлина эта любовь, он сам объяснил в письме к Нойферу от 16 февраля 1797 г.: «Это вечная, радостная,
святая дружба с существом, которое, право же, заблудилось в нашем
бедном, бездушном и беспорядочном столетье! Отныне мое чувство
прекрасного не подлежит разрушению. Оно будет вечно ориентироваться на эту головку мадонны. Общение с ней – школа для моего ума,
а моя мятущаяся душа с каждым днем становится мягче, светлее от ее
немудрствующего спокойствия. ...Я пишу мало и почти не философ-
ствую. Но в том, что я пишу, больше жизни и больше чувствуется форма, моя фантазия свободнее принимает в себя образы внешнего мира,
сердце мое полно радости...»
2
Франкфуртский период стал самым плодотворным в творчестве
Гёльдерлина. Именно здесь, в беседах с Диотимой, окончательно
определились очертания задуманного ранее философского романа
«Гиперион». Впоследствии Гёльдерлин будет корить себя за то, что
заставил героиню романа, также названную им Диотимой, умереть
и тем самым «напророчил» раннюю смерть реальной Диотимы.
Именно ей он пришлет рукопись завершенного романа в 1799 г., когда они уже будут в разлуке: «Вот наш “Гиперион”, дорогая! Хоть
какую-то радость он все же тебе доставит, этот итог наших одухотворенных дней. Прости, что Диотима умирает. Помнишь, мы с тобой
и раньше не совсем были в этом согласны. Я полагал, что это необходимо вытекает из всего замысла. Возлюбленная, прими все, что
кое-где сказано о ней и о нас, о жизни нашей жизни, как благодарность, которая часто тем искренней, чем она косноязычней» (пере-
вод Н. Гнединой)
3
. Во Франкфурте Гёльдерлин работает также над
трагедией «Смерть Эмпедокла». И здесь же, испытывая необычайный душевный подъем, приливы вдохновения, он создает большое
количество любовных и философских стихотворений, обращенных
к Диотиме:
1
Дейч, А.И. Фридрих Гёльдерлин / А.И. Дейч // Гёльдерлин, Ф. Сочинения. С. 23.
2
Hölderlin, F. Werke und Briefe: in 2 Bd. / F. Hölderlin; hrsg. von F. Beissner und
J. Schmidt / Frankfurt a. M., 1969. Bd. 2. S. 867.
3
Гёльдерлин, Ф. Сочинения. С. 510.
178
Молодость невозвратима,
Но поэзии цветы
Вновь раскрылись, Диотима,
В час, когда явилась ты.
Я молчал в немой печали,
Но сверкнул мне образ твой,
И, как прежде, зазвучали
Гимны радости живой.
...Как твой лик высок и светел!
Как я долго ждал, скорбя!
Прежде, чем тебя я встретил,
Я предчувствовал тебя.
(Диотима. Третья редакция. Перевод Е. Эткинда)
Однако счастье общения с Диотимой длилось недолго. Словно
предчувствуя, что это удивительное блаженство, абсолютное состояние творческого вдохновения скоро закончится, поэт молит грозных
богинь судьбы дать ему хотя бы еще одно лето, хотя бы еще одну
осень, чтобы пожать плоды творчества:
Одно мне лето дайте, могучие,
Одну лишь осень, чтобы дозрела песнь,
И, сладкою игрой насытясь,
Смерти безропотно покорюсь я.
Не знав при жизни доли божественной,
Душа покоя в Орке не ведает,
Но если я святыне сердца –
Песне – придам совершенство, будешь
Ты мне желанно, царство безмолвия!
Пускай умолкнут струны мои во тьме,
Чего еще искать мне в мире,
Если, как боги, я жил однажды!
(К Паркам. Перевод В. Микушевича)
Но судьба не дала поэту еще одной счастливой осени. В сентябре
1798 г. последовало объяснение Гёльдерлина с банкиром Гонтаром,
наконец-то «прозревшим», и поэт вынужден был покинуть его дом.
Он уехал в Гомбург, где нашел приют в доме своего преданного друга
Исаака Синклера, дипломата, философа, поэта, страстного республиканца, мечтавшего о преображении жизни в Германии. Гёльдерлин тоскует вдали от своей Диотимы, но она поддерживает его своими письмами, дышащими невероятной любовью и нежностью (все эти письма,
179
до единого, бережно сохранил поэт1). Гёльдерлин продолжает работать над трагедией «Смерть Эмпедокла» (над различными ее редакциями), пишет новые лирические стихотворения, в которых все чаще воображаемые им эллинские ландшафты сливаются с родными немецкими, в которых он размышляет о судьбах Германии и немцев («Рейн»,
«Гейдельберг», «Песня немца», «К немцам», «Германия» и др.).
Гомбургский период завершается весной 1800 г., когда Гёльдерлин
отправляется сначала в Штутгарт, где работает домашним учителем
в одном из купеческих домов. Однако постоянная душевная тревога
(«Но нам не дано найти покоя нигде...») вновь вынуждает его двинуться в путь. Он странствует по Швейцарии, и новые открытые им ландшафты – альпийские – переполняют его душу вдохновением, изливающимся в гениальном «Паломничестве»:
О благодатная Свевия, матерь моя,
Ты, сходная ликом с твоей лучезарной
Сестрой Ломбардой,
Как и она, ты пропитана влагою ста
Бурливых потоков!
Деревья твои закипают
Белой и розовой пеной,
Темной, глубоко-зеленой листвой,
И тебя осеняют альпийские горы
Швейцарии, рядом с тобою
Нашего дома священный очаг, и ты внемлешь тому,
Как из серебряной жертвенной чаши,
Наклоненной рукой непорочной,
Льется и льется струя – это солнце коснулось
Льдистых кристаллов, и, тронутый легким
Утренним светом, на землю
Рейн ниспадает со снежных вершин
Чистейшей водой.
(Здесь и далее перевод Е. Эткинда)
Альпийский ландшафт, открытый в немецкоязычной поэзии швейцарцем А. Халлером, обретает новое, глубинно-метафорическое, свойство у Гёльдерлина, органично вписывается в гигантский ландшафт
1
Г.И. Ратгауз указывает: «Значительная часть писем Гёльдерлина к Диотиме, повидимому, утрачена... Письма Диотимы к Гёльдерлину были обнаружены и изданы
лишь в 1921 году и с тех пор неоднократно переиздавались. Из этих писем, обладающих
высокими художественными достоинствами, видно, что Диотима была достойной
подругой поэта» (Ратгауз, Г.И. Комментарии // Гёльдерлин, Ф. Сочинения. С. 525). На
русском языке письма Диотимы впервые вышли в следующем издании: Гёльдерлин, Ф.
Гиперион; Стихи; Письма / Ф. Гёльдерлин; изд. подгот. Н. Т. Беляева. М., 1988. С. 395–466.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]