Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
ского и вдобавок задающим определенный музыкальный ритм: «Die
uns im Frühlinge // zur Andacht reizende // Vergnügung des Gehörs, // in einem Sing-Gedichte» («Весною в нас // благоговение возбуждающее //
услаждение слуха // в стихотворении для пения», 1721). Наделенный
тонким музыкальным слухом, Броккес создает этот текст для пения,
а музыку к нему напишет известный композитор Г.Ф. Телеман (заметим, что многие тексты из генерального сборника Броккеса положил
на музыку И.С. Бах). Песенную и благоговейно-религиозную интонацию задает также эпиграф из Псалтири: «An den Bergen sitzen die Vögel des Himmels, // und singen unter den Zweigen» («На горах сидят птицы небес и поют среди ветвей»; точнее, в самой Книге Псалмов, или
Книге Хвалений, как она называется в оригинале, сказано: «При них
[горах] обитают птицы небесные, из среды ветвей издают голос» –
Пс 104/103:12). Броккес не случайно апеллирует именно к Псалму
104-му (в греческой и славянской нумерации – 103-му), дает развернутую вариацию на его тему, ибо это один из тех Псалмов, который содержит целостную картину гармонично устроенного Богом мироздания и который можно назвать философско-созерцательным. Все это
близко творческим устремлениям поэта.
Кантата членится на арии, предназначенные для пения, и речитативы двух типов – «Die Aufmunterung» («Ободрение», или «Поощрение»)
и «Die Betrachtung» («Созерцание», или «Наблюдение»). При этом
в ариях использована классическая регулярная силлаботоника, а в речитативах – так называемый вольный стих, преимущественно неравностопный ямб с произвольным чередованием строк разной длины (подобный вольный стих еще в XVII в. культивировал А. Грифиус в своих
пиндарических одах, мастерски играя на резких контрастах долгих
и кратких строк). Показательно, что тенденция к увеличению длины
стиха свойственна как раз тому типу речитатива, который определен
как «Созерцание», и эта долгая строка действительно вносит ощущение величавого эпического созерцания, настроения и интонации, свойственные идиллии:
Da stellen sich in dem beblühmten Grünen,
Das, durch den Tau, geschmückt mit Demant-gleichem Schein,
Die ämsigen, die unverdross’nen Bienen,
Mit sumsenden Gemurmel, ein...
...Hier brüllt ein satter Ochs; dort wiehern muntre Pferde;
Im Grase rauscht und knirscht der Biß der fetten Herde...
(«Здесь в покрытой цветами зелени, // Которая благодаря росе украшена сиянием,
подобным бриллианту, // Являются (снуют) усердные, неутомимые пчелы со своим
жужжащим бормотанием... // Здесь ревет сытый бык, там ржут бодрые лошади; //
Сытое стадо шуршит и хрустит травой...»; здесь и далее подстрочный перевод наш. – Г. С.).
71
Мы погружаемся в стихию звуков, самых разнообразных, и потому
в тексте так уместны мастерские звуковые имитации, ономатопеи
в лучших традициях Пегницкого пастушеского ордена и Второй Силезской школы. Броккес создает полное ощущение слышания и видения: например, стремительно мелькающих, со свистом несущихся ласточек («...die schnellen Schwalben schwirren») или воркующих горлинок («...die Turtel-Tauben girren»). Он подбирает большое количество
глаголов, чтобы передать разнообразные звуки, издаваемые соловьем,
а также воздействие его пения на человека: «Ihr kleiner Hals, voraus ein
fl ötend Glucken quillt, // Lockt, schmeichelt, girret, lacht, singt feurig,
schlägt und pfeift...» («Его маленькое горло, из которого изливается заливистое бульканье, // Заманивает, ласкает, воркует, смеется, поет
страстно, бьет и свистит...»). Воистину, как говорит поэт, все звуки
птичьих песен, все манеры, мелодии, напевы Дух Природы объединил
в соловье: «Fast aller Singe-Vögel Klang, // Manieren, Melodey, Gesang //
Hat der Natur-Geist, wie es scheint, // In einer Nachtigall vereint». В кантате поражает превосходное знание поэтом самых разнообразных животных и птиц, их повадок и напевов, умение вглядываться в самое малое
и неприметное, вслушиваться в самые разнообразные звуки. Иногда
его текст кажется пособием по флоре и фауне родного края. Однако это
раздробление действительности на отдельные мельчайшие компоненты (в «Созерцаниях») дополняется ощущением единого могучего потока жизни, единства всего живого, славящего Бога – в ариях: «Alles
redet itzt und singet, // Alles tönet und erklinget // GOTT von Deiner Wunder-Macht!» («Все говорит сейчас и поет, // Все звучит и возглашает, //
БОГ, Твою чудесную силу!»).
Это глобальное единство, заданное в начале, раздробляется на частности, а затем вновь воссоединяется, но уже на новом уровне – с видением непрестанно движущейся, неумолчной птичьей массы – «крылатых обитателей покрытых листвой ветвей», поющих песнь ликования
и благодарности благости Творца. И в этом хоре не может не прозвучать голос человека, и особенно поэта, которому дана частица Божьего
творческого дара. Обращают на себя внимание неожиданные перебивы
ритма в самых эмоционально напряженных местах, как, например,
в следующем:
Gefl ügelte Bürger beblätterter Zweige,
Befl iederte Sänger, ihr preiset, ihr rühmt,
Da alles belaubet, da alles beblühmt
Die Güte des Schöpfers; und ich schweige?
Nein...
Согласно заданной ритмической схеме, четвертая строка должна
была бы звучать, вероятно, следующим образом: «...Die Güte des Schöp-
72
fers; und ich aber schweige?» («...Благость Творца; и разве я умолчу?»).
Однако поэт, нарушая читательское ожидание, опускает aber («но»,
«разве») и выносит в следующую строку одно-единственное слово
nein («нет»), тем самым добиваясь особой экспрессии, заостряя мысль
о неуместности и невозможности молчания в ликующем хоре природы. Лишь поколение спустя к подобным ритмико-синтаксическим экспериментам обратится великий обновитель немецкой поэзии
Ф.Г. Клопшток. Броккес же призывает собственное сердце взмыть
вверх и голосом и струнами распространять славу о чудесах Творца,
Который является единственным источником гармонии:
Auf! auf! mein Herz, mit Stimm’ und Saiten
Des Schöpfers Wunder auszubreiten,
Von Dem allein die Harmonie entspringt.
А затем вновь, после вслушивания в скрипение вальдшнепа, в пробы голоса молодого ворона, в шелест ветвей и листьев, в кваканье лягушки, в журчание ручья, в тихое прикосновение ветра (и вновь – великолепная звукопись: «Die Schneppe schnarrt und ächzet»; «Ein junger
Rabe krechzet»; «...es lispeln Zweig’ und Blätter»), поэт говорит о невозможности не слышать всего этого великолепия, призывает не молчать
и подхватить благодарственную песнь Богу:
Willt du, Mensch, da Gott zu Ehren,
Alles tönet, schallt und spricht;
Tauben Ottern gleich nicht hören?
Höre, rühme, schweige nicht!
Laß, da selbst von harten Klippen
Schöne Töne rückwärts prallen,
Die durchs Ohr gereizte Lippen
GOTT ein Dank-Lied wieder schallen!
Чувство, одушевляющее поэта, так искренне, так очевидна его
огромная любовь к этому земному миру, в каждой малости которого
для него сияет отблеск мощи Творца, что, думается, и современный
читатель готов простить ему излишнее пристрастие к мелочам, умилительную серьезность в отношении к каждой букашке и педантичность,
с которой он бесконечно иллюстрирует все одну и ту же мысль: целесообразность и совершенство сотворенного Богом мира. Поэт ХХ в.,
также связанный с традицией «лирики природы» и «лирики мысли», –
Георг Маурер (Georg Maurer) – в эссе «Природа в лирике от Броккеса
до Шиллера» («Die Natur in der Lyrik von Brockes bis Schiller») напишет о том, что, «если Броккес описывает природу со всей силой своего
чувства, причем скрупулезные описания не нарушают общего замыс-
73
ла, а напротив, придают ему смысл и напряжение, – тогда ему удаются
стихотворения, которые принадлежат к самым великолепным образцам
немецкой поэзии о природе» (перевод А. Гугнина)
1
.
Поэзия Броккеса – наглядное воплощение просветительского сенсуалистического рационализма. Чувства, выраженные в его стихах,
не являются, в сущности, субъективными, но претендуют на некую
обязательность и идут рука об руку с размышлениями. Однако, несомненно, Броккес готовит почву для появления чувствительного направления в немецкой поэзии, противостоит излишне рационалистической эстетике Готшеда. Опыт Броккеса будет крайне важен для швейцарских критиков, полемизировавших с Готшедом, – Бодмера
и Брейтингера, для швейцарско-немецкого поэта А. Галлера (Халлера),
для Клопштока и штюрмерского поколения. Не случайно Гердер отмечал особую любовь Броккеса к предмету своего изображения, особое
восторженное состояние его души.
Фридрих фон Хагедорн
Влияние Броккеса испытал и его младший друг, также знаменитый
гамбургский поэт Фридрих фон Хагедорн, или Гагедорн (Friedrich von
Hagedorn, 1708–1754), сказавший новое и яркое слово в поэзии немецкого Просвещения, во многом подготовивший ее зрелые формы.
Поэт родился в дворянской семье. Его отец был дипломатом датской службы и дал своему сыну юридическое образование. Однако
Хагедорн отказался от дипломатической карьеры и поступил, испытав ряд жизненных неудач, на службу в качестве секретаря в крупную
английскую торговую фирму в Гамбурге, обрел материальный достаток и женился на дочери местного портного, что, с точки зрения тогдашних нравов, было безусловным мезальянсом. Однако именно
бюргерский образ жизни, умение радоваться жизни и быть счастливым, необычайное обаяние, незаурядные знания и поэтический талант привлекали к Хагедорну сердца гамбуржцев и заставляли гордиться им как особой достопримечательностью вольного ганзейского
города. Слава Хагедорна как поэта, чрезвычайно образованного человека, знатока классических языков, древней и современной литературы, обладавшего самым взыскательным вкусом, была велика и во
всей Германии. Из разных немецких княжеств ему на суд присылали
литературные произведения, и его оценка получала силу окончательного приговора.
1
Цит. по: Вебер, П. Литература эпохи Просвещения (1700–1789) / П. Вебер // Исто-
рия немецкой литературы: пер. с нем.: в 3 т. М., 1985. Т. 1. С. 248.
74
Поэзия Хагедорна развивалась в русле анакреонтики и представляла собой яркий образец искусства рококо, органично сплавленного
с некоторыми другими тенденциями. Хагедорн очень хорошо знал
в оригинале и ценил искусство Анакреонта и его античных подражателей, но при этом опирался также на Горация, галантную поэзию
XVII в. (итальянскую, испанскую, английскую), поэзию Второй Силезской школы (прежде всего Гофмансвальдау), на опыт студенческих песен Гюнтера и в особенности на французскую и английскую поэзию
рококо. Авторитетом для Хагедорна был также и Буало, критиковавший излишества прециозного стиля. Изящество и виртуозность сочетаются в поэзии Хагедорна с простотой и разумной мерой, игривость
и утонченный гедонизм – с морализаторством. Таким образом, ярко
выраженные рокайльные тенденции синтезируются в его поэзии с барочными и классицистическими, что придает ей неповторимое своеобразие и еще раз демонстрирует органичность «смешанной поэтики»
для литературы XVIII в.
Мироощущение Хагедорна чрезвычайно оптимистично и гармонично. Он, в отличие от своего старшего друга Броккеса, не склонен
к религиозной экзальтации и тяготеет к деизму в его умеренном, шефтсберианском, варианте. Оптимизм раннего Просвещения преломляется
у Хагедорна своеобразно: «мудрость – это знание того, как быть счастливым», и человека – существо разумное (animal rationale – «разумное
животное») – можно научить жить счастливо. Такой подход неизбежно
влечет его к Эпикуру и Горацию, к философии меры и «золотой середины». Хагедорн много переводит и перелагает Горация, который выступает для него не только как образцовый поэт, но и как учитель жизни;
к своему кумиру поэт обращает стихотворение «К Горацию», в котором излагает и собственное жизненное кредо. Личная свобода, частная
жизнь, исполненная простых радостей и разумных наслаждений, – вот
истинное счастье. «Настоящее счастье – не принадлежать ни к какому
сословию», – утверждал Хагедорн, и это было крайне важно в Германии, разделенной сословными перегородками. Наслаждение малым,
каждым мгновением честной частной жизни, безмятежное спокойствие и ясность души, которой чужды разрушительные страсти и разнузданная чувственность, гармония духа и разума, избегающего роковых «проклятых» вопросов бытия и упорядочивающего «малое» (но
столь важное для человека) бытие, – вот нравственный идеал Хагедорна. В сравнении с Броккесом, который повлиял на Хагедорна в плане
эмоциональности, чувствительности поэзии, у последнего, как справедливо замечает С.В. Тураев, «резко меняются акценты: поэта интересует не столько внешний мир, Вселенная, природа, сколько сам человек и его маленький внутренний мир, круг близких ему по духу
75
друзей»1. Согласно Хагедорну, человек должен отстаивать независимость своей частной жизни, только тогда он может раскрыться понастоящему; этому способствует также дружеский круг: «Без друзей
нет жизни. Надо с кем-то делить свое сердце, свои заботы, свои шутки,
свой смех и слезы». Это, однако, не означает, что Хагедорн замыкается
в кругу мелких и узких тем, не касаясь основных проблем века Просвещения. Так и о дружбе поэт рассуждает как о явлении глобальном,
ниспровергающем социальные, национальные и прочие искусственные барьеры, поставленные между людьми. Как и для остальных просветителей, человек для Хагедорна прежде всего космополит, и в стихотворении «Блаженство» он пишет о солидарности всех людей, являющихся «гражданами мира».
Ранние стихотворения Хагедорна вошли в сборник «Стихотворные
опыты, или Избранные пробы пера в часы досуга» («Versuch einiger
Gedichte, oder Erlesen Proben poetischer Nebenstunden», 1729), более
поздние – в «Собрание новых од и песен» («Sammlung neuer Oden und
Lieder», Bd. 1–3, 1742–1752). Последний сборник несколько раз переиздавался и разросся до пяти книг, объединенных в три тома. Хагедорн
предстает как великолепный мастер «легкой» поэзии, противостоящей
в равной степени излишней монументальности и тяжеловесности барокко, излишней трезвости и рассудочности готшедовского классицизма, сухости и педантизму бюргерской морализаторской литературы.
Он создает прекрасные застольные песни, отличающиеся необычайной
легкостью и изяществом, воспевающие вино, веселье, любовь, радость
бытия: «Вино» («Der Wein»), «Юность» («Die Jugend»), «К радости»
(«An die Freude») и др. В духе гедонизма рококо поэт утверждает, что
естественные радости и удовольствия не противоречат разуму, но просветляют его. Все, что дарит человеку природа, служит на благо ему.
В стихотворении «День радости» («Der Tag der Freude») Хагедорн призывает:
Umkränzt mit Rosen eure Scheitel
(Noch stehen euch die Rosen gut)
Und nennet kein Vergnügen eitel,
Dem Wein und Liebe Vorschub thut.
Was kann das Todten-Reich gestatten?
Nein! lebend muss man fröhlich seyn.
Dort herzen wir nur kalte Schatten:
Dort trinkt man Wasser, und nicht Wein.
1
Тураев, С.В. Немецкая литература / С.В. Тураев // История всемирной литературы:
в 9 т. М., Т. 5. С. 200.
Венцом из роз себя венчайте
(Лишь юным – роза суждена!),
Утех мирских не отвергайте:
Любви и дерзкого вина.
Что в царстве мертвых нам предложат?
Пока мы живы – будем жить,
Когда умрем, начнем, быть может,
Как трезвенники, воду пить.
(Перевод Г. Ратгауза)
76
Свою мудрость, свою этическую программу поэт предлагает ненавязчиво, в легкой, отточенной, иронически-изящной форме. Очень типично для него стихотворение, представляющее небольшой шутливый
рассказ о каком-либо типичном случае, любовный анекдот, но всегда
с итоговой дидактической формулой, которая учит душевному равновесию и невозмутимости духа несмотря ни на что. И хотя в целом Хагедорн – певец обобщенных чувств и размышлений, он органично вводит в поэзию приметы современного ему быта, создает картину уютного бюргерского существования – например, картину бюргерского
«праздника на воде» – на реке Альстер (приток Эльбы), на которой
стоит Гамбург, среди живописных окрестностей родного города, картину праздника с вином, музыкой и пышными красавицами в стихотворении «Альстер» («Die Alster»):
Der Elbe Schiffahrt macht uns reicher,
Die Alster lehrt gesellig sein!
Durch jene füllen sich die Speicher,
Auf dieser schmeckt der fremde Wein.
In treibenden Nachen
Schifft Eintracht und Lust,
Und Freiheit und Lachen
Erleichtern die Brust.
Нас Эльба всех обогащает,
А Альстер счастье нам дает,
Та кошельки нам набивает,
А этот пить вино зовет.
В челнах проплывают
Довольство и смех,
Здесь хватит свободы
И счастья на всех.
(Перевод А. Гугнина)
В 1750 г. выходят «Нравоучительные стихотворения» Хагедорна,
в которых в наибольшей степени нашли выражение жизненные идеалы
автора: мудрость «золотой середины», разум и справедливость, разумное наслаждение скоротечными часами жизни. В скованной немецкой
действительности это было важным шагом вперед к раскрепощению
человеческой личности, к признанию полноты и возможного совершенства земного бытия.
Хагедорн также возрождает (а по сути – создает) в Германии жанр
басни в эзоповском ее варианте – в знаменитом сборнике «Опыты стихотворных басен и рассказов» («Versuch in poetischen Fabeln und
Erzählungen», 1738). В басне Хагедорна особенно наглядно переплетаются тенденции классицизма и рококо. С одной стороны, он следует
традиции Лафонтена и достигает предельного обобщения в той или
иной животной маске, при этом, как и великий французский баснописец-классицист, перенося акцент с собственно морали на художественную разработку фабулы, на внесение в нее живых подробностей. У Хагедорна эти тенденции представлены еще более ярко, ибо преломлены
через специфическую рокайльную манеру: он стремится не только обличить порок, но и доставить читателю удовольствие, преподнести по-
77
учение в игривой, изящной, остроумной форме. Особенно виртуозен
и изящен Хагедорн в диалогах, создающих специфический комический и юмористический эффект. В его баснях животные постоянно беседуют, причем в изысканнейших формах салонной вежливости: лиса
беседует с козлом («Der Fuchs und der Bock»), волк – с молодым оленем («Der kranke Hirsch und die Wölfe»), лошадь – с зайцем («Der Hase
und viele Freunde»). Эти «светские» разговоры, вложенные в уста животных, служат одним из средств юмористического оживления серьезного матерала, актуализации читательского восприятия. В сущности,
басня Хагедорна скорее является стихотворной новеллой, широко вбирающей в себя материал повседневного немецкого быта. Хагедорн
дает большой импульс развитию басни в Германии: этот жанр, практически игнорировавшийся барочными поэтами, становится очень популярным, басни пишут Д. Триллер, Д. Штоппе, И.В.Л. Глейм, М. Лихтвер, К.Ф. Геллерт, Н.Д. Гизеке, А. Шлегель, К.М. Виланд, Г.Э. Лессинг.
Ближе всех к Хагедорну при этом оказывается Геллерт.
Главной заслугой Хагедорна перед немецкой литературой является
создание легкого и изящного поэтического языка, гибкой стиховой
формы, передающей свежее и полнокровное гедонистическое мироощущение, ненавязчиво пропагандирующей новую внесословную мораль, свободный и осмысленный образ жизни «естественного» человека. В этом смысле Хагедорн значительно повлиял на молодых Лессинга и Гёте, на Виланда, Бюргера и др.
Альбрехт Галлер
Одной из крупнейших фигур – фигур общеевропейского масштаба – в немецкоязычной поэзии Раннего Просвещения стал швейцарец
Альбрехт Галлер (Халлер; Albrecht Haller, 1708–1777), чья личная и поэтическая судьба оказалась тесно связанной с Германией и немецкой
литературой. Как и Броккес, он является одним из зачинателей немецкой «лирики природы» (Naturlyrik) и «лирики мысли» (Gedankenlyrik),
описательной и метафизической поэзии. В том варианте, в каком она
является у Броккеса, акцент, безусловно, падает на чувственно-конкретное, описываемое энтузиастически-вдохновенно и в то же время
логично и рационально. Собственно философская мысль, особенно
связанная с парадоксами и противоречиями бытия, его антиномиями
и сложнейшей диалектикой, еще чужда Броккесу. Следующий шаг сделал Галлер, чье творчество во многом разворачивается параллельно
с поздним творчеством Броккеса (лучшее в области лирики создано
было молодым поэтом). Галлер также писал о высшей целесообразно-
78
сти творения, но при этом был ближе самому Лейбницу, нежели Броккес, ибо совершенство мира не означало для Галлера отсутствия противоречий в нем. Он прямо ввел в поэтический текст философские
размышления, соединил их с глубокой эмоциональностью и создал новую модель «поэзии мысли», в которой мысль, в сущности, и стала
главным объектом поэтической рефлексии.
Галлер родился в Берне, в семье юриста, изучал медицину и естественные науки в Тюбингенском (Германия) и Лейденском (Голландия)
университетах, совершил образовательные путешествия в Лондон
и Париж. В 1728 г. он вернулся в Швейцарию и в Базеле изучал математику и физику у знаменитого Иоганна Бернулли (широта естественнонаучного кругозора Галлера особо скажется в его поэзии). В 1729 г.
Галлер открывает в Берне врачебную практику. Одновременно его неудержимо влечет к себе поэзия (пристрастие к сочинению стихов обнаружилось у него еще в детстве). В 1732 г. выходит в свет сборник Галлера «Опыты швейцарской поэзии» («Versuch schweizerischer Gedichte»), который только при жизни выдержал 11 изданий и прославил
автора как большого мастера Naturlyrik и Gedankenlyrik, как поэта-фи-
лософа и одновременно сатирика. Сборник открывала знаменитая поэма «Альпы» («Die Alpen», 1729), которая впервые ввела в поэзию альпийский ландшафт и стала образцом просветительского соединения
аналитической мысли, научного подхода к природе и конкретно-чувственного ее восприятия.
Острая критика бернского патрициата в сатирах Галлера приводит
к тому, что поэт вынужден покинуть родной город и переехать в Германию. С 1736 по 1751 г. Галлер является профессором Гёттингенского
университета, где приобретает общеевропейскую известность своими
трудами по ботанике, физиологии, анатомии («Флора Швейцарии»,
«Первые начала физиологии»), а также блестящей педагогической деятельностью. Одновременно он продолжает писать в разных поэтических жанрах (басни, эпиграммы, стихотворения на случай), но поэзия
теперь отодвигается на второй план. Европейская слава Галлера вынудила патрициат Берна переменить свое отношение к нему: в 1745 г.
он был заочно избран членом Большого совета Берна, а в 1751 г. возвратился в родной город, однако смог занять лишь пост директора солеварен в Роше. В конце жизни, несколько подзабыв бунтарские
настроения юности, Галлер пишет свои весьма посредственные в художественном отношении «политические романы», в которых рас сматривает и оправдывает различные формы правления: «Узонг» («Usong»,
1771), «Альфред, король англосаксов» («Alfred, König der Angelsachsen», 1773), «Фабий и Катон» («Fabius und Cato», 1774). Он, некогда предвосхитивший руссоистские мотивы в своих «Альпах», ведет
79
полемику с Руссо, опровергая его «Общественный договор», и даже
содействует изгнанию великого мыслителя из Берна.
Галлер навсегда вошел в историю литературы именно своими ранними произведениями, остался в сознании образованных европейцев
певцом Альп и поэтом-философом. Он широко прославился моральнодидактическими и религиозно-философскими поэмами «Мысли о разуме, суеверии и неверии» («Gedanken über Vernunft, Aberglauben und
Unglauben», 1729), «Лживость человеческих добродетелей» («Die
Falschheit menschlier Tugenden», 1730), «О происхождении зла» («Über
den Ursprung des Übels», 1734), «Незавершенная поэма о Вечности»
(«Unvollkommenes Gedicht über dei Ewigkeit», 1734). В них варьируются религиозно-философские идеи «Теодицеи» и «Монадологии» Лейбница, а также этические идеи Шефтсбери. В духе лейбницианской телеологии Галлер говорит о высшей целесообразности мира, доказывающей существование Творца, о предустановленной гармонии добра
и зла, защищает «естественную» религию – деизм, отвергая в равной
степени и атеизм, и религиозные предрассудки, суеверия, фанатизм.
Вслед за Лейбницем он провозглашает возможность согласования религиозного чувства и научно-философского познания, их непротиворечивость, прославляет человека как высшее творение Бога. Во многом
Галлер близок Броккесу, но если в сознании последнего мир предстает
цельным, ясным, гармоничным, то для первого очевидны существование сложных, трудноразрешимых проблем в обществе, противоречивость мира и человека (Галлер оказывается ближе самому Лейбницу,
в то время как Броккес – популяризатору Лейбница Вольфу). Мысль
о высочайшем совершенстве созданного Богом мира уживается у Галлера с представлением о греховности человека, поэтому религиознофилософские размышления соединяются в поэмах с обличением пороков общества. При этом рассудочность соседствует с великой и волнующей эмоцией.
Особенно показательна «Незавершенная поэма о Вечности», или
«Незавершенная ода о Вечности» («Unvollkommene Ode über dei
Ewigkeit»), которую современники называли совершеннейшим и великолепнейшим поэтическим произведением и которая до сих пор включается в немецкие хрестоматии. В небольшой по размерам поэме еще
ощущается барочный антураж (мысли о бренности мира и человека,
представление о мире как «сцене», «театре», где человек играет слепую роль, о величии и ничтожности человека), но сама манера поэта,
взывающего к темным лесам, ручьям, безмолвным скалам, тоскующего по безвременно ушедшему другу («Mein Freund ist hin. // Sein
Schatten schwebt mir noch vor dem verwirrten Sinn…» – «Мой друг
ушел. // Но тень его парит еще перед моим безумным взором...»), ис-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]