Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
к тому, чтобы раскрыть божественную тайну языка и сокровенную
суть человеческой мысли. Действительно, перед нами наглядное
стремление стиха передать всю многоассоциативность, многосложность, необычайную динамичность и в то же время затрудненность,
подчас парадоксальную алогичность работы человеческой мысли, упорядочивающей хаос, осваивающей действительность и проникающей
в трансцендентное. При всей кажущейся излишней громоздкости, хаотичности, отсутствии внешней логической связи гимны поражают глубокой внутренней продуманностью, скорее ощущаемой интуитивно,
нежели осознаваемой рационально. Не случайно Рильке говорит, обращаясь к Гёльдерлину: «В речи твоей // замыкалась строка, как судьба...» (перевод Г. Ратгауза).
Стремясь создать целостный образ мира, Гёльдерлин закономерно
обращается к верлибру. Как известно, свободный стих свободен
не только от рифмы, но и от четко определимого ритма: последний меняется от стиха к стиху. Верлибр строится на ритмических контрастах,
на максимальной выделенности и обособленности – при единстве целого – каждого слова. Показательно, что в отличие от Клопштока Гёльдерлин предпочитает не синтаксический, но антисинтаксический вариант верлибра, когда законченная мысль или фраза не укладывается
в рамки стиха и резко выносится в следующую строку. Эта форма верлибра, ставшая такой органичной для немецкоязычной традиции,
и прежде всего благодаря Гёльдерлину, даже в ХХ в. осознается некоторыми литературами как особо авангардная, экспериментальная (так,
она практически не прижилась в русской поэзии). У Клопштока есть
отдельные примеры антисинтаксического верлибра, но они достаточно
редки. Гёльдерлин же пользуется им мастерски, заставляя играть
и резко пульсировать мысль на резких, неузаконенных обрывах мысли
и стиха – особенно в тех случаях, когда разрываются сказуемое и подлежащее, когда в предыдущей строке остается союз.
Сознавая новизну своего стиля, поэт определяет его как гигантскую
«инверсию», подчеркивая, что это не идентично лингвистической инверсии: «Существуют инверсии слов внутри периода. Более сильна инверсия, когда сами периоды становятся материалом для нее. Логический распорядок, когда за основанием следует развитие, за развитием
цель, когда придаточные предложения сзади привешиваются к главным, к которым они относятся, – этот распорядок лишь в редчайших
случаях может оказаться пригодным для поэта»
1
. Стих должен передавать не логическую последовательность и завершенность мысли,
но трудный процесс ее рождения и работы. В сущности, перед нами
1
Hölderlin, F. Werke und Briefe. Bd. 2. S. 378.
201
первая попытка воспроизведения «потока сознания» в поэзии – потока
рафинированного поэтического сознания, познающего мир. Именно
отсюда проистекает чрезвычайная сложность синтаксиса позднего
Гёльдерлина, которую отмечал еще первый его исследователь, Н. фон
Хеллинграт, подчеркивая, что это не бессилие больного поэта, не способного справиться с языковой стихией, как считали некоторые, но совершенно особый стиль, находящий себе внутреннее оправдание
1
.
Поэтический синтаксис поздних гимнов Гёльдерлина опирается
на две, казалось бы, противоречащие друг другу тенденции. Первая
из них – стремление к краткости, к использованию (вслед за Клопштоком) «крамольных» грамматических и синтаксических конструкций,
что выражается в пропуске несущественных логических связок, предлогов и артиклей. Цель, которая достигается при этом, – максимальная
динамичность поэтического высказывания, позволяющая языку следовать за стремительной мыслью. Тенденция к краткости выражается
также в обособлении практически каждого слова – благодаря постпозитивным определениям, анжанбеманам и инверсиям. Тенденция поротивоположная – все более возрастающая длина предложения, стремление поэтической мысли выразиться в обширном смысловом целом
(длина предложения достигает 140–156 слов). Таким образом, «жесткий стиль» (harte Fügung – термин Хеллинграта; точнее – «жесткая
связь»), создающий перерывы в течении стихотворной речи, раздробляющий ее на отдельные компоненты, сочетается с амплификацией –
с разрастанием предложения изнутри за счет факультативных конструкций, за счет развертывания мысли и образа по ассоциации. Целое
как бы дробится на части, а затем воссоединяется в грандиозном синтаксическом целом, образуя лавинообразные предложения, гигантские
строфоиды, переливающиеся друг в друга, как, например, в гимне
«Am Quell der Donau» («У истоков Дуная»):
Denn, wie wenn hoch von der herrlichgestimmten, der Orgel
Im heiligen Saal,
Reinquillend aus den unerschoepfl ichen Roehren,
Das Vorspiel, weckend, des Morgens beginnt
Und weitumher, von Halle zu Halle,
Der erfrischende nun, der melodische Strom rinnt,
Bis in der kalten Schatten das Haus
Von Begeisterungen erfuellt,
Nun aber erwacht ist, nun; aufsteigend ihr,
Der Sonne des Fests, antwortet
Der Chor der Gemeind: so kam
Das Wort aus Osten zu uns,
1
См.: Hellingrath, N. Hölderlins Vermächtnis / N. Hellingrath. München, 1936.
202
Und an Parnassos Felsen und am Kithaeron hoer ich,
O Asia, das Echo von dir und es bricht sich
Am Kapitol und jaehlings herab von den Alpen
Kommt eine Fremdlingin sie
Zu uns, die Erweckerin,
Die menschenbildende Stimme.
Как будто настроенный свыше,
Орган в святом зале,
Из неисчерпаемых труб изливая
Пролог пробужденный, утром звучит,
И вдаль из чертога в чертог
Поток мелодий свежий течет,
Пока не наполнит в холодной тени
Дом вдохновеньем,
И, разбуженный, вставая навстречу
Солнцу праздника, отвечает
Хор общины; так
С Востока Слово пришло к нам,
И на высотах Парнаса, и на Кифероне я слышу,
Азия, эхо твое, и оно отдается
На Капитолии, и стремглав с Альп,
Как странник, нисходит,
Нас пробуждая,
Животворящий голос.
(Перевод В. Микушевича)
Показательно, что такие сложнейшие многослойные конструкции
часто прерываются очень краткими предложениями или даже обособленными незавершенными фразами, как, например, в «Мнемозине»:
«Вне сомненья // Только Единый. И Он всегда // Возможет путь обратить. Едва ль // Ему нужен закон» (перевод С. Аверинцева). Или в «Титанах»: «И все же час // Не пробил. Они покуда // Не скованы. Чуждого
Бог не коснется. // Иначе спор возгорелся б // С Дельфами» (перевод С.
Аверинцева). Это ощущение предельной, кажущейся алогичной краткости, которая отмечает одновременно и остановку, и непрерывное
течение мысли, усиливает внешне нелогичное употребление в начале
стихотворения или новой конструкции, вне видимой связи с предшествующим текстом, союзов und («и»), как в последнем примере, и denn
(«потому что», «ибо»): «Ибо не все // Небесные могут» («Мнемозина»); «Ибо немало осталось в хартиях верных...» («Титаны»; перевод
С. Аверинцева).
Эти новаторские поиски, равно как и новаторское содержание, сделали верлибр Гёльдерлина органичным для ХХ в. Огромно его влия-
203
ние на всю немецкоязычную поэзию ХХ в.: на Ст. Георге, позднего
Рильке, экспрессионистов (особенно Г. Тракля, но и И.Р. Бехера,
Г. Бенна и др.), на Й. Вайнхебера, Н. Закс, П. Целана, Р. Ауслендер,
Г. Маурера, Э. Арендта, И. Бобровского. Не случайно последний советовал молодым авторам, подобно Гёльдерлину, «через античные метры
прийти к свободному обращению со словом»
1
.
В сознании потомков оды и гимны Гёльдерлина остались как вершинные достижения не только немецкой, но и мировой поэзии. Вполне обоснованно утверждать, что они обязаны своим появлением
не только прозрениям гениального поэта на переломе эпох, не только
внутренней полемике с традиционной поэтикой, но и развитию новаторских форм, порожденных самим XVIII веком.
***
Итак, немецкая поэзия XVIII в. создала значительные художественные ценности, демонстрирующие и сегодня напряженность и новаторство эстетических исканий той эпохи. Она не только подготовила (особенно усилиями штюрмерского поколения) становление романтизма
раньше всего именно в Германии, но и оказала большое влияние
на развитие немецкой и мировой поэзии конца XIX–XX вв. Плодотворное воздействие таких гениев, как Клопшток, Шиллер, Гёте, Гёльдерлин, и доныне ощутимо в мировом литературном процессе.
1
Bobrowski Johannes: Selbstzeugnisse und neue Beuträge über sein Werk. Berlin, 1975.
S. 164.
НЕМЕЦКАЯ ПРОЗА XVIII ВЕКА
В своем развитии немецкая проза (точнее – прозаические эпические жанры) прошла несколько этапов в связи с общими закономерностями литературного процесса в Германии. Лидирующим из этих жанров оказался, как и в других западноевропейских литературах, роман –
этот воистину эпос Нового времени. Опираясь на собственный опыт,
накопленный в XVII в., и прежде всего на традиции Г.Я.К. Гриммельсгаузена, созданного им социально-дидактического и сатирического романа «низового» барокко, на традиции немецкого галантно-героического романа, а также на опыт западноевропейского романа XVII–
XVIII вв. в целом, немецкая литература предприняла собственные новаторские поиски и достигла значительных успехов в жанре романа,
особенно во второй половине XVIII в.
1. Публицистика, философская и художественная
проза первого этапа Раннего Просвещения (1680–1720)
Поиски немецкой художественной прозы на рубеже XVII–XVIII вв.
подготавливают грядущие просветительские тенденции – и прежде всего развитие бюргерского моралистического и сатирического романов.
Однако собственно просветительские идеи на рубеже веков проявляются
в философской прозе и публицистике. В этой связи особенно важны философские и публицистические труды Г.В. Лейбница, К. Томазиуса,
К. Вольфа, осуществивших своеобразную «философскую подготовку»
немецкого Просвещения и способствовавших распространению просветительских идей среди широких слоев немецкого бюргерства.
Философская проза и публицистика: Готфрид Вильгельм
Лейбниц, Кристиан Томазиус, Кристиан Вольф
Тем, кто заложил в Германии фундамент Просвещения, был Гот фрид Вильгельм Лейбниц (Gottfried Wilhelm Leibniz, 1646–1716) –
205
выдающийся мыслитель и ученый, чрезвычайно одаренная личность,
проявившая себя в самых разнообразных сферах: философ, математик,
физик, теолог, юрист, историк, языковед, дипломат, поэт. Лейбниц был
человеком истинно планетарного (и в этом смысле истинно просветительского) масштаба мышления, ратовавшим за единство мировой или
по крайней мере европейской науки и культуры. Не случайно именно
он явился генератором идеи академий наук в современном смысле этого слова: с его точки зрения, эти академии, вбирающие в себя всю полноту человеческих знаний, человеческой деятельности (в том числе
и изучение культуры, литературы, искусства), будут служить «просвещению умов», консолидации лучших созидательных сил человечества,
его преображению и расцвету. Именно Лейбниц не только подготовил,
но и осуществил первый проект создания подобной академии – Берлинской академии наук, точнее – Академии наук и свободных искусств
(1700), стал первым ее президентом. Лейбниц участвовал также в подготовке создания Российской академии наук в Санкт-Петербурге.
Особое внимание ученый уделял гармонии и взаимодействию религиозно-философского и научного познания мира, гуманитарных и естественных наук. Среди наиболее выдающихся открытий Лейбница – разработка им, параллельно с И. Ньютоном и независимо от него, дифференциального и интегрального исчислений. Вместе с тем стрем ление
к рациональному познанию мира уживалось в нем, как и в Ньютоне,
со страстной жаждой постижения тайн мироздания, лежащих вне сферы разума, с жаждой постижения Тайны тайн – Творца и Его творения.
В силу широчайшей образованности и разносторонней одаренности
Лейбницу удалось стать своего рода символом синтетичной и универсальной культуры Просвещения.
Будущий великий мыслитель родился в Лейпциге, в профессорской
семье. После окончания университета он сознательно отказался
от университетской карьеры, чтобы не быть скованным и привязанным
к какому-либо определенному месту. Много лет он жил в Западной Европе, особенно длительным было его пребывание в Париже в качестве
дипломата. Затем большую часть своей жизни Лейбниц провел
в Майнце и Ганновере, при дворах местных герцогов, работал библиотекарем и историографом. Ученый с мировым именем, он завязывал
отношения и вел переписку с европейскими монархами, возлагая надежды на типичную для просветителей идею просвещенной монархии.
По своим религиозным взглядам и философским убеждениям Лейбниц был деистом и пытался органично соединить философию и религию, науку и идею Бога. Однако его деизм несколько иного качества,
нежели деизм Локка. Если Локк выступил с критикой любых врожденных идей, то Лейбниц исходит из наличия некоторых изначальных
206
идей, заложенных Богом в природу, в том числе и человеческую.
Огромное значение для формирования взглядов Лейбница имела философия Баруха (Бенедикта
1
) Спинозы (1632–1677), чьи идеи в целом
оказали большое влияние на немецкое Просвещение, особенно на философские концепции Лессинга, Гердера, Гёте. Согласно Спинозе,
Бог – неисчерпаемая Первопричина всего сущего, всех явлений мира
в их бесконечной взаимосвязи и движении. Все насквозь пронизано
Божественным началом, все пребывает в Боге, равно как и Бог пребывает во всем (в связи с этим концепция Спинозы, кардинально отличающаяся от языческого пантеизма, может быть названа панентеизмом).
По Спинозе, истинная любовь к Богу и истинное познание Его предполагают непредвзятое изучение природы и деятельную любовь к ближнему. Особенно сильное впечатление произвела на Лейбница, как и на
последующую немецкую философию, спинозистская идея единства
универсума, созданного Богом, – идея единой, вечной и бесконечной
мировой взаимосвязи.
Свою концепцию мира и понимание Бога Лейбниц изложил в работе, написанной на французском языке, – «Монадология» («La Mo nadologie», 1714). Согласно этой концепции, все сущее состоит из духовно-материальных замкнутых субстанций, наделенных независимой индивидуальной сущностью, обладающих активностью и способностью
к саморазвитию, «деятельной силой». Это некие первоэлементы мироздания – монады (от греч. monos – «один»). Каждая монада несет
в себе строй мирового целого, является зеркалом универсума (так реализуется спинозистский – панентеистический – принцип, который блестяще выражен поэтически в гётевском «что вовне – внутри отыщешь», а также в тютчевском «все во мне, и я во всем»). В монадах
осуществляется гармония духовного и телесного, однако именно духовное начало наделяет монады «деятельной активностью». При этом
Лейбниц исходит из представления о полной непрерывности процессов, происходящих в природе, что соответствовало современному ему
1
Бенедикт (Benedictus – «благословенный») – латинский эквивалент ивритского (ев-
рейского) имени Спинозы – Барух – с тем же значением. Подвергнутый херему (отлучению) еврейской общиной Амстердама, Спиноза был одним из первых философов-профессионалов в Европе. Будучи евреем по происхождению, Спиноза преодолевал рамки
ортодоксального иудаизма и в то же время опирался в равной степени как на достижения еврейской религиозной рационалистической философии, соединявшей классический иудейский монотеизм с опытом греческой философии – опытом Платона и Аристотеля (Филон Александрийский, Саадия Гаон, Ибн Дауд, Ибн Гвироль, Маймонид), так и
на еврейскую религиозно-мистическую традицию, прежде всего традицию Каббалы.
В связи с этим Спиноза особенно интересовался сочинениями Я. Бёме, на которого очевидно влияние мистики Каббалы, и дал первый органичный синтез рационализма и мистики – специфическую концепцию панентеизма («все в Боге и Бог во всем»).
207
уровню естествознания, базировавшегося на законах классической механики, сформулированных Ньютоном. Однако мысль о способности
монад к самодвижению и саморазвитию вносила сильнейшие элементы диалектики в механистическую картину мира.
В «Монадологии» Лейбниц формулирует также закон достаточного
основания: «...ни одно явление не может оказаться истинным и действительным, ни одно утверждение – справедливым без достаточного
обоснования, почему дело обстоит так, а не иначе». Это также связано
с механистическим пониманием природы. В материальном мире природы, по мысли Лейбница, всякое явление может быть объяснено механически, с точки зрения причинности, ибо у всякого видимого, механического, движения есть очевидный источник, есть причина. Но мир
как целое не может быть объяснен механически, с точки зрения причинности. Для своего объяснения он требует высшей целесообразности, за которой стоит Бог. Только Творец может быть «достаточным основанием» для всего сущего, поэтому движение монад, их «деятельная
активность» устремляет их к высшей цели, к воссоединению с Высшей Монадой – Богом.
Таким образом, Лейбниц сочетает рационалистический принцип
механической причинности и религиозный принцип высшей целесообразности мира. Если Спиноза объяснял мир каузально (лат. causa –
«причина»), то Лейбниц объясняет мир не только каузально, но и телеологически (греч. telos – «цель»). Каузальность действует в мире физическом, в мире тел, телеология – в мире метафизическом, в мире душ.
При этом между причиной и целью, телом и душой существует изначально установленная Богом гармония – harmonia praestabilitata
(«предустановленная гармония»), что и придает высшую целостность
и высшую целесообразность миру, сотворенному Богом.
Это учение оказало очень сильное воздействие на немецких просветителей. Оно позволяло органично сочетать веру и научное познание
мира. При этом и в вопросах веры, и в вопросах познания Лейбниц решающее значение придает интеллекту. Ощущения и чувства для него –
лишь низшая ступень мышления (чувственные восприятия Лейбниц
определяет как «смутные мысли»). Излюбленный метод ученого – дедукция, а самые весомые и надежные истины – выводимые дедуктивно
(хотя при этом он не отвергает и «истин факта», устанавливаемых
опытным путем, т.е. индуктивно).
Оправданию высших целей Творца и размышлению о причинах
и смысле существования в мире зла посвящена знаменитая работа
Лейбница «Теодицея», точнее – «Опыты теодицеи о благости Бога,
свободе человека и первопричине зла» (1710), также написанная пофранцузски. Именно в этом трактате Лейбниц впервые употребил изо-
208
бретенный им же термин для обозначения одной из самых роковых
и неразрешимых проблем бытия и сознания, особенно сознания монотеистического, – проблемы справедливости Бога, осмысленности
и оправданности сотворенного Им мира перед лицом самого страшного, необъяснимого зла – страданий праведных и невинных. Весьма часто слово «теодицея» (от греч. theos – «Бог» и dike – «справедливость») условно переводят как «Богооправдание», а после появления
трактата Лейбница оно стало восприниматься и как жанровое обозначение произведения, в той или иной форме ставящего и пытающегося
решить проблему теодицеи.
Признавая существование Бога, Лейбниц вынужден признать и то,
что Творец допустил существование в мире зла. Он дает классификацию зла, опираясь на Спинозу, чья классификация, в свою очередь,
восходит к выдающемуся еврейскому мыслителю XII в. Маймониду:
1) зло метафизическое (конечность всех вещей); 2) зло физическое
(стихийные бедствия, болезни и связанные с ними страдания и гибель
людей); 3) зло моральное (продукт человеческой воли). С первым видом зла нужно смириться, оно – естественный закон нашей жизни;
второе случается не столь часто. Третий же вид зла для того и существует, чтобы человек воспитал в себе свободу воли и умение осознанно выбирать добро. По Лейбницу, существует «предустановленная гармония» добра и зла: все дурное – необходимое условие функционирования мира, который дает человеку высшую из возможных мер
счастья. Лейбниц заявляет, что, сотворяя мир, Бог «избрал наилучший
из всех возможных вариантов». Тем самым он указывает на пути общественного прогресса, объявляет мир достойным полем человеческой активности: нужно изменять и переустраивать этот мир, не считая
его всего лишь земной юдолью, а единственно достойным человека –
мир загробный.
Оптимистическая концепция Лейбница, свойственная Раннему
Просвещению (сходные позиции высказал английский мыслитель
А.Э.К. Шефтсбери), вызвала критику со стороны Вольтера в «Поэме
о гибели Лиссабона, или Проверке аксиомы: все хорошо», а также
в философской повести «Кандид, или Оптимизм» со знаменитой фразой Панглоса: «Все к лучшему в этом лучшем из миров». Вольтера
беспокоило, что подобный оптимизм может стать оправданием любого
зла. Лейбниц вовсе не стремился оправдать любое зло, но объяснял его
происхождение высшими целями Творца, не только не снимающими
ответственности с человека, но, наоборот, усиливающими ее.
Идеи Лейбница (особенно идея взаимосвязи всех явлений, единства
индивидуального и универсального, бытия и становления) намного
опередили его время. Впервые они были по-настоящему восприняты
209
в философии истории Гердера, натурфилософии и философской поэзии Гёте – в связи с осмыслением значения Спинозы, в 70-е гг.,
в штюрмерский период, а затем получили широкое распространение
в 80-е гг., когда в Германии развернулась дискуссия о Спинозе. До этого времени идеи Лейбница были в основном известны в адаптации
К. Вольфа, чему немало способствовало то обстоятельство, что Лейбниц писал на французском и латинском языках (хотя он протестовал
против галломании и защищал права немецкого языка, писал на немецком стихотворные произведения).
Одним из тех, кто способствовал выходу немецкого Просвещения
из «кабинетной» стадии, кто впервые во всеуслышание заявил о своих
просветительских взглядах и провозгласил необходимость преобразования жизни Германии по законам Разума и Природы, необходимость
воспитания бюргерства в духе естественного права и идеала «естественного человека», был Кристиан Томазиус (Christian Thomasius;
настоящая фамилия – Thomas (Томас); 1655–1728). Он родился в профессорской семье в Лейпциге, там же получил университетское образование (юридическое), но деятельность свою начал во Франкфуртена-Одере в качестве адвоката и доцента местного университета. Уже
тогда, во второй половине 70-х гг. XVII в., Томазиус, которому было
чуть более двадцати лет, предстал перед трудным выбором: пойти
на поводу консервативных взглядов и представлений, стать конформистом – или быть нонконформистом, заявить о своей точке зрения, отличной от мнения большинства, поддержать гонимых. Молодой Томазиус должен был публично выступить против учения знаменитого нидерландского мыслителя и юриста Гуго Гроция и его немецкого
последователя Самуэля Пуфендорфа (1632–1694) о естественном праве, но вместо этого горячо поддержал новую теорию.
В своих более поздних работах, написанных на латыни, – «Три книги Божественной науки о праве» (1685), «Принципы естественного права и права народов, основанные на здравом рассудке» (1705) – Томазиус
защищает естественное право. По его мнению, право и мораль возникли естественно, в процессе общения людей, и опираются на их разум,
здравый смысл. Он разграничивает сферы философии и теологии:
«Цель философии – земное благополучие людей, цель теологии –
их Божественное благо». Поэтому теологи не должны претендовать
на полное подчинение им философии и науки. Кроме того, Томазиус ратует за связь науки с жизнью, за реформу образования и разумное переустройство бюргерского быта. Ему близки положения философии Эпикура о разумном наслаждении как основе счастья; на этой основе
он строит свою концепцию этики, противополагая ее жесткому ригоризму и ханжеству официальной морали, пропагандируемой Церковью.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]