Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
и Ценида» («Idris und Zenide», 1768), состоящая из целого ряда вол­шебных историй, связь между которыми нарочито затруднена для по­нимания (Виланд одним из первых использует фрагментарность как структурообразующий принцип, предваряя тем самым поиски роман­тиков).
Характеризуя ироикомические поэмы Виланда, Е.В. Карабегова от­мечает такие их черты, как «сказочность, фантастичность, подчеркну­тое присутствие автора, его ироническая оценка происходящего»
1
, а также гипертекстуальность, свойственную ироикомической поэме как таковой и изобильно представленную у немецкого поэта. Кажется, Виланд поставил задачу в своей поэме собрать все возможные сказоч­но-мифологические сюжеты и архетипы (чудесные помощники и та­лисманы, заколдованные замки, царство фей, кентавры, похищающие красавиц, скатерти-самобранки и т.д., и т. п.). При этом все приправле­но остроумием и тонкой эротичностью и служит не только развлече­нию читателя и доставлению ему удовольствия, но и способом актуа­лизации как серьезных просветительских идей, скрытых за внешней несерьезностью, так и самого читательского восприятия. Е.В. Карабе­гова приводит мнение немецкого литературоведа Ф. Зенгле о том, что «под такой фривольной внешней формой должны скрываться метафи­зика, мораль, движение самых таинственных пружин человеческого сердца, критика, сатира, характеры, образы, страсти, рефлексии, чув­ства, – словом, все, что вы пожелаете, наряду с волшебством, история­ми о духах, с поединками, кентаврами, гидрами, горгонами и амфибия­ми, все должно быть прекрасно изложено и перемешано друг с другом, и все это в разнообразном стиле, обрисовано с легкостью, в легких стихах, с кокетливой рифмой и в размере октавы»
2
.
Виланд создал большое количество «фейных сказок»: «Ханн и Гюльценхе, или Много сказано – ничего не сказано. Восточная по­весть» (1773), «Сикст и Клерхен» (1775), «Зимняя сказка» (1776), «Гандалин, или Любовь за любовь» (1776), «Герон Благородный. Рас­сказ из времен короля Артура» (1777), «Шах Лоло» (1778), «Перфонте, или Желания» (1778), «Клелия и Синибальд. Легенда XII века» (1783) и др. Виланд чрезвычайно много сделал для популяризации сказок и легенд разных народов, издав сборники «Рассказы и сказки» (1776–
1780), «Джиннистан, или Избранные фейные и волшебные сказки, от­части заново сочиненные, отчасти заново переведенные и обработан­ные» (1786–1789). Он во многом способствовал огромному интересу,
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»: Поэтика жанра / Е.В. Карабегова // XVIII век: Судьбы поэзии в эпоху прозы / отв. ред. проф. Н.Т. Пах­сарьян. М., 2001. С. 165.
2
Там же.
121
который проявляли к жанру сказки романтики – и к народной немец­кой сказке, и к восточной, исполненной невероятных чудес, и к средне­вековым легендам. При этом сам Виланд, несомненно, в 70–80-е гг. ис­пытал влияние концепции Гердера, настаивавшего на значимости на­родного искусства как основы всякой литературы.
Небольшие стихотворные сказки Виланда, как и его большие ирои­комические поэмы, насквозь пронизанные сказочными мотивами, яв­ляются шедеврами поэтического искусства. Характеризуя их, Б.И. Пу­ришев пишет: «Такой чистоты стиля, такого гибкого живого языка не знала немецкая эпическая поэзия до Виланда»
1
. Напоминая слова М. Горького о сказках «Тысячи и одной ночи», из которых Виланд ча­сто брал сюжеты, – «словесный ковер изумительной красоты», иссле­дователь отмечает: «Таким же “словесным ковром”, очень узорным и красочным, являются поэмы и сказки самого Виланда. Нарядность – их отличительная черта. Виланд буквально влюблен в чувственное ве­ликолепие земного мира. Природа у него сияет и блещет красотой. Мы видим “волшебное смешение скал, водопадов, тенистых рощ, до­лин и цветочных полей”. Родники источают прозрачное золото, поляны зеленеют смарагдами, а воздух напоен ароматом фиалок и жасмина (“Идрис”, II, 85–86). Здесь из земли вырастают дворцы, украшенные с небывалой роскошью, и красавицы так густо усеяны сверкающими карбункулами, что их блеск затмевает сияние дворцовых свечей (“Пер­фонте, или Желания”, III, 215–218)»
2
. На этом сверкающем фоне раз­ворачиваются истории человеческих страстей, насыщенные тонкой эротикой и прославляющие подлинную любовь. При этом всем сказ­кам Виланда присущи философичность и поучительность, преподне­сенные в изящной и остроумной форме. «Поверьте мне, – утверждал Виланд, – что не существует такой легковесной сказки, которая бы не могла сделать человека более мудрым».
Одно из лучших поэтических творений Виланда – ироикомическая поэма в 18 песнях «Новый Амадис» («Der neue Amadis», 1771; вторая редакция опубликована в 1818–1823), в которой поэт переосмысливает мотивы куртуазных романов и следует предписанию Горация «при­правлять шутку сократической мудростью». Поэма поражает неожи­данными поворотами сюжета, намеренно запутанной композицией, обилием авантюр и чудес. В ней царит, по словам автора, лукавый «дух Каприччио», который именно так распорядился действием. При этом поэт активно присутствует в своем произведении, сопровождая происходящее своим ироническим комментарием. На первый взгляд
1
Пуришев, Б.И. Виланд. С. 187.
2
Там же. С. 188.
122
произведение кажется лишь пародией на рыцарскую литературу. Одна­ко за внешней несерьезностью и озорством скрываются серьезные и глубокие мысли и идеи. Странствующий рыцарь Амадис ищет жен­щину своей мечты, в которой будет воплощена телесная и духовная гармония. Вновь и вновь влюбляясь и разочаровываясь, он приходит ко двору султана Бамбо и, как многие, поддается чарам красоты его га­лантных дочерей. Однако их внешняя красота оказывается пустой обо­лочкой, скрывающей бездуховность, нравственное уродство. Подлин­ную духовную красоту Амадис открывает во внешне непривлекатель­ной, но умной и тонко чувствующей Олинде. Он с удивлением понимает, что наконец-то испытал подлинное глубокое чувство. Имен­но когда Амадис по-настоящему полюбил Олинду, к вящему удоволь­ствию читателя раскрывается главная тайна: оказывается, чародей Тюльпан некогда лишил Олинду ее несравненной красоты, и теперь он готов вернуть ее ей. Все завершается свадьбой Амадиса и Олинды, выходят замуж и принцессы, что сопровождается ироническим афо­ризмом автора: «Мы надеемся, что каждый горшок нашел свою крыш­ку». Как и в «Музарион», в «Новом Амадисе» торжествует идеал гар­моничной красоты в единстве духовного и телесного, но при этом ве­дущая роль отдается духовно-нравственному началу, без которого плотская красота теряет смысл.
Общепризнанно самым блистательным поэтическим произведени­ем Виланда и одним из шедевров поэзии XVIII в. считается ироикоми­ческая поэма в 12 песнях «Оберон» (1780), о которой Гёте сказал: «...до тех пор, пока поэзия останется поэзией, золото золотом, а кри­сталл кристаллом, поэма “Оберон” будет вызывать общую любовь и удивление как шедевр поэтического искусства». Любовь и удивление продолжает вызывать мастерство, с которым Виланд рассказывает о главном чуде жизни – чуде любви и верности, чуде стойкой, претер­певающей самые невероятные испытания человеческой души.
Сюжет поэмы восходит к анонимному французскому рыцарскому роману «Гюон де Бордо» (рубеж XII–XIII вв.), образы повелителя эль­фов Оберона и его супруги Титании Виланд позаимствовал из «Сна в летнюю ночь» Шекспира (Виланд великолепно знал творчество вели­кого английского драматурга и первым целиком перевел его на немец­кий язык: 8 томов вышли в Цюрихе в 1762–1766 гг.). Однако в «Оберо­не» гораздо больше аллюзивных пластов. Е.В. Карабегова, подчерки­вая, что «в основе художественной системы “Оберона” лежит... принцип гипертекстуальности»
1
, отмечает среди составивших основу произведения гипотекстов также роман «Тристан и Изольда», «Рассказ купца» из «Кентерберрийских рассказов» Дж. Чосера, новеллу из седь-
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 166.
123
мого дня «Декамерона» Дж. Боккаччо, различные библейские сюжеты и эпизоды, которые «составляют наиболее важный структурный эле­мент поэмы» и в которых «заложена ее философская проблематика»
1
(это прежде всего притча о грехопадении, экспозиция к Книге Иова, история Иосифа, Книга Ионы и др.).
Действие поэмы протекает в двух планах – реальном и условно-фан­тастическом, которые многократно пересекаются. Завязкой служит ссора Оберона и Титании, ставших свидетелями супружеской измены (коми­ческий эпизод, воспроизводящий «Рассказ купца» Чосера). Разгневан­ный на всех женщин Оберон отдаляет от себя Титанию и объявляет, что они смогут помириться только в том случае, если найдется молодая чета, которая выдержит все посланные им испытания (так вводится тема спора о человеке и его испытания – генеральная в Книге Иова, экспози­ция которой стала также основой спора о человеке в «Прологе на небе» в «Фаусте» Гёте). Таким образом, супружеское счастье Оберона и Тита­нии зависит от благородства и верности людей. Испытуемой парой и становятся главные герои поэмы: рыцарь Гюон и его возлюбленная Ре­ция (Аманда). Им придется пройти через свое «грехопадение» и утрату «рая» и обрести счастье, доказав стойкость собственного духа, глубину и высоту чувств, подтвердив гордое звание человека.
Непосредственная фабула «Оберона» связана с тем, что благород­ный рыцарь Гюон невольно навлек на себя гнев короля Карла Велико­го, который отправил его в восточные земли с заведомо невыполни­мым заданием, тем самым обрекая рыцаря на смерть. Попав в Вави­лон, Гюон влюбляется в дочь вавилонского султана – Рецию. Однако его любовь кажется неосуществимой, равно как и трудное задание Карла. Странствуя с верным слугой Шерамзином, Гюон встречает ко­роля эльфов Оберона, который, естественно, открылся рыцарю не слу­чайно. Оберон обещает Гюону свое покровительство и помогает ему выполнить поручение короля и увезти с собой возлюбленную Рецию. Однако при этом король эльфов, выступающий в поэме Виланда как олицетворение животворящих сил природы и – что самое важное – нравственного христианского начала (это было дерзким и смелым нов­шеством писателя), берет с влюбленных обет целомудрия. Герои долж­ны хранить его до возвращения в Рим, где Реция сможет принять хри­стианство. Только тогда станет возможно их подлинное супружество. Гюон и Реция, обуреваемые страстью, нарушают обет (совершают «грехопадение») и оказываются на острове Титании, где, как изгнан­ные из Эдема Адам и Ева, должны начать суровую борьбу за существо­вание и за свое право на счастье, противостоя искушениям, проходя через жестокие испытания, духовно преображаясь. «Так возникает не-
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 169.
124
мыслимая не только в рыцарском романе, но до сих пор и в ироикоми­ческой поэме тема – тема тяжкого труда на земле, когда герои, заботясь друг о друге, совершают каждодневный подвиг. Но они не только учат-
ся трудиться, но и переживают настоящее духовное преображение. ...И
если они и нарушили запрет Оберона, то, пройдя через испытание жизнью на острове, они стойко противостоят соблазнам и домогатель­ствам султана и султанши в заключительных главах поэмы. Так есте­ственная нравственность героев, их добрая природа, осознаются и ут­верждаются автором как огромная ценность, как залог и основа гармо­нии всего общества и мироздания»
1
. Виланд противопоставляет грубой чувственности и жестокости султана Альманзора и султанши Альманзориды чувствительность, гармоничность, возвышенность чувств Гюона и Реции, их доброту и человечность. Герои смогли заслу­жить прощение Оберона, который помогает им спастись от казни на костре по приказу султана и султанши, а также возвращает Гюона, его супругу и их сына ко двору Карла Великого, где герой прощен и са­мим королем.
В поэме сильны элементы воспитательности, ярко представленные в романах Виланда – типичных образцах «романа воспитания». В «Обероне» также очевидно влияние идей Лейбница и Шефтсбери о предустановленной гармонии добра и зла в мире, о том, что зло – частный компонент мироздания, способствующий совершенствованию того, кто его претерпевает. При всех отсылках к Книге Иова Виланд далек от акцентирования трагических антиномий, разрывающих созна­ние библейского героя, от постановки роковых и принципиально не­разрешимых проблем (таковой, по сути, является проблема теодицеи). Гармоничное разрешение проблемы, всепобедная вера в человека (именно это роднит поэму Виланда с духом библейской книги) продик­тованы истинно просветительским оптимизмом и законами жанра. Од­новременно совершенно очевидно, что Виланд преобразует ироикоми­ческую поэму, сложившуюся еще в XVII в. Как справедливо замечает Е.В. Карабегова, «использование художественных приемов бурлеска и травестии в ироикомической поэме Виланда “Оберон” не только и не столько направлено на создание эффекта комического снижения или возвышения, сколько служит воплощению магистральной идеи в куль­туре и литературе германского Просвещения – утверждения и оправда­ния свободной человеческой личности»
2
. Виланд создает своего рода
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 171.
2
Карабегова, Е.В. К проблеме эволюции травестии и бурлеска от XVII к XVIII веку (ироикомическая поэма Виланда «Оберон») // XVII век: Между трагедией и утопией: сборник научных трудов / отв. ред. проф. Т. В. Саськова. М., 2004. Вып. I. С. 267.
125
возвышенную разновидность ироикомической поэмы, прославляю­щую свободную и полноценную человеческую личность, «свободную человечность». Как утверждают современные немецкие исследователи творчества Виланда, «вера в спасительную силу человеколюбия прояв­ляется в “Обероне” пусть и с юмористическим оттенком, но все же в форме возвышенной идиллии», и именно это «сближает Виланда с Гердером, Гёте и Шиллером, с веймарским классицизмом»
1
. В то же время, как справедливо замечает Е.В. Карабегова, «в поэтике “Обе­рона” уже намечаются некоторые элементы, которые получат дальней­шее развитие в художественной сказке и лиро-эпической поэме немец­кого романтизма – в творчестве Л. Тика, Э.Т. А. Гофмана и Г. Гейне»
2
.
Известный российский и белорусский германист А.А. Гугнин пола­гает, что ироикомические поэмы Виланда, и в частности «Оберон», яв­ляются скорее стихотворными романами. Об «Обероне» исследователь пишет: «В своем романе Виланд пытается оживить традицию “Неисто­вого Роланда” Ариосто, введя ее в контекст “галантной” поэзии роко­ко; легендарно-сказочный сюжет из эпохи Карла Великого он расцве­чивает всеми красками иронической игры фантазии, где самоценность приобретает уже не столько сюжет, сколько именно изощренная фанта­зия, связанная, однако, строгой и искусной формой, рационально урав­новешивающей буйство воображения и ироническую дистанцию автора»
3
. Это весьма глубокое замечание, касающееся специфики поэ­тики Виланда. Действительно, его поэмы имеют скорее романный мо­дус, как романизируется в целом эпос в XVIII в. Известная российская исследовательница ироикомической поэмы Г.Н. Ермоленко отмечает, что «на долю комической поэмы выпадает функция критики эпоса и разрушения цельности эпической формы с помощью введения в текст романических и новеллистических элементов... В соперниче­стве эпоса и романа она выступает на стороне последнего»
4
. Безуслов­но, приемы иронического дистанцирования, открытые Виландом, ска­жутся в стихотворном романе эпохи романтизма, равно как и причуд­ливое взаимопроникновение реального и сказочно-фантастического планов. Однако невозможно согласиться с мыслью А.А. Гугнина о том, что Виланд «ведет эстетическую игру ради самой этой игры», что, «из­лагая свой сюжет, он на каждом шагу посмеивается или даже издевает-
1
Wieland: Epoche – Werk – Wirkung / S. A. Jorgensen [und and]. München, 1994. S. 99.
2
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 172.
3
Гугнин, А.А. Комментарии / А.А. Гугнин // Немецкая поэзия в переводах В.А. Жу-
ковского / сост., предисл. и коммент. А.А. Гугнина. М., 2000. С. 580.
4
Ермоленко, Г.Н. Французская комическая поэма XVII–XVIII вв.: Литературный
жанр как механизм и организм / Г.Н. Ермоленко. Смоленск, 1998. С. 165.
126
ся над сюжетом и над героями»1. Эстетическая игра Виланда имеет чрезвычайно серьезное назначение, и прежде всего она нацелена на воспитание полнокровной и свободной личности через прекрасное и изящное искусство, что и роднит установки Виланда с устремления­ми «веймарского классицизма».
В своих поэмах, и прежде всего в «Обероне», Виланд предстает как обновитель немецкого языка, как создатель безупречной и совер­шенной поэтической формы, выведшей немецкую поэзию на евро­пейский уровень. Впоследствии Ф. Ницше утверждал, что Виланд «писал по-немецки лучше, чем кто-либо другой». Виланд продемон­стрировал, что его муза, оставаясь истинно немецкой, может сорев­новаться с французской в легкости и изяществе речи. Н.М. Карамзин, встретившийся с немецким поэтом в Веймаре, писал в «Письмах рус­ского путешественника»: «...если французы оставили наконец свое старое худое мнение о немецкой литературе... если знающие и спра­ведливейшие из них соглашаются, что немцы не только во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их, то, конечно, произ­вели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и нехорошо на француз­ский язык переведенные». Последнее замечание вполне можно отне­сти и к переводам поэм Виланда на русский язык, и прежде всего к переводу «Оберона». Виланд был очень хорошо известен в России еще при жизни, в конце XVIII – начале XIX в., однако после появле­ния перевода В. Левшина в 1787 г. («Оберон, царь волшебников») по­эма не переводилась на русский язык – и в силу недостаточного вни­мания к рококо, к поэтическому творчеству Виланда, и в силу объек­тивной трудности для перевода текста поэмы. Только небольшие фрагменты были переведены В.А. Жуковским (11 строф начала пер­вой песни, 1811) и П.И. Колошиным («Сон Гюона», 1824). Тем боль­шего внимания заслуживает выполненный в начале XXI в. перевод
2
Е.В. Карабеговой
:
Не описать восторг влюбленных двух! В волшебный мир они вступают мимо Прекрасных дев, и вот предстал пред ними Подобный солнцу утреннему дух – В наряде брачном, уж не мальчик милый, А юноша во цвете лучших дней, Исполнен вечной красотой и силой, И перстень держит он в руке своей.
1
Гугнин, А.А. Комментарии. С. 581.
2
См.: Виланд, К.М. Оберон; Музарион / К.М. Виланд; пер. с нем., коммент. и ст.
Е.В. Карабеговой. М., 2008.
127
А рядом с ним сияет лунным светом Титания, венцом из роз одета, И плащ ее из лунных соткан нитей. Она героям говорит: «Примите Сей миртовый венец, его в награду За верность и любовь вручить мы рады. Залог он дружбы нашей – с ним для вас Исполнен счастьем будет каждый час».
Виланд во многом способствовал обновлению немецкой поэзии и литературы в целом, однако в 70-е гг. кумиром молодого поколения становится не Виланд, но Клопшток – с его чувствительностью и эк­зальтированностью, с его любовью к германским древностям, с его не­укротимым пафосом свободы. «Кровь тиранов – за святую свободу!» – эту фразу из драмы Клопштока «Битва Германа» повторяют «бурные гении», она отзывается и в предсмертных словах гётевского Гёца фон Берлихингена («Да здравствует свобода!»), и в эпиграфе Шиллера к его первой трагедии «Разбойники»: «Против тиранов!» В «Поэзии и правде» Гёте говорит о круге «молодых и талантливых людей», кото­рые «с верой и воодушевлением группировались вокруг Клопштока, чье влияние распространялось вдаль и вширь»1. Речь идет о «Союзе Рощи» – одном из штюрмерских кружков в Германии.
Эстетика Иоганна Готфрида Гердера
и штюрмерская поэзия
В 70-е гг. XVIII в. наступает новый этап просветительского движе­ния в Германии, получивший название «Бури и натиска». Само назва­ние (по одноименной пьесе М. Клингера, одного из участников движе­ния; по-немецки – «Sturm und Drang» <Штурм унд дранг>, отсюда – именование участника движения: Stürmerштюрмер) говорит о бунтарском характере нового направления. Резкое недовольство не­мецкой действительностью, поиски нового героя – «бурного гения», человека неукротимых стремлений, поиски самобытного пути разви­тия немецкой культуры и литературы сочетаются в литературе «Бури и натиска» с культом чувства и природы. Штюрмерская литература представляет собой особый немецкий вариант сентиментализма, отли­чающийся ярким бунтарским характером, прокламацией сильных, не­истовых чувств, культом гения, не скованного никакими канонами. Огромное значение для штюрмерства имело учение и творчество Ж.Ж. Руссо.
1
Гёте, И.В. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 450.
128
Идейным вождем штюрмерского движения и создателем штюрмер­ской эстетики стал выдающийся немецкий мыслитель, филолог, фоль­клорист, переводчик, писатель Иоганн Готфрид Гердер (Johann Gottfried Herder, 1744–1803). Еще в годы учебы в Кёнигсбергском уни­верситете Гердер получил от самого Канта, чьи лекции он слушал и чьим талантливым учеником был, прозвище «brausender Genie» («бу­шующий гений») – за неукротимую жажду познания (многие черты ха­рактера Гердера отразились в гётевском Фаусте, особенно в начале I части, – Фаусте, глубоко разочарованном в состоянии современной науки, недовольном собой и стремящемся постичь «вселенной вну­треннюю связь»). Большое влияние на Гердера (а через него – и на все штюрмерское движение) оказала «философия чувства и веры» Иоган­на Георга Гамана (Johann Georg Hamann, 1730–1788), философа и писа­теля, прозванного «северным магом» (он родился и жил на севере Гер­мании, в Пруссии, в Кёнигсберге). Учение Гамана – один из первых ва­риантов философии интуитивизма. По его мнению, именно через искусство возможно глубинное постижение действительности, и само художественное творчество – результат интуитивного познания. Ху­дожник – «оригинальный гений», чуждающийся всяких канонов, инту­итивно, чувственно постигающий мир. Образное мышление стоит у истоков формирования культуры и цивилизации, а язык поэзии – «праязык» человечества. Именно от Гамана, с которым Гердер позна­комился в Кёнигсберге, он воспринял эти идеи и развил их дальше. Га­ман также впервые привлек его внимание к культуре Востока, к би­блейской поэзии, к Шекспиру, к народному творчеству.
Уже в первых своих работах – «О новейшей немецкой литературе. Фрагменты» («Über die neuere deutsche Literatur. Fragmente», 1767–
1768) и «Критические леса» («Kritische Wälder», 1769) – Гердер, с од­ной стороны, опирается на концепции Винкельмана и Лессинга, а с другой – полемизирует с ними. Выдвигая принцип исторического под­хода к искусству, подчеркивая тесную связь литературы с той или иной исторической эпохой, Гердер доказывает бесплодность всякого подра­жания, даже прекрасным античным образцам (античное искусство – и в этом его величие – отражает свою эпоху). Он выступает за само­бытное национальное искусство, несущее в себе общечеловеческие ценности, и образцами такого искусства для него являются Библия, творчество Гомера и Шекспира. Писатель, полагает Гердер, «несет на себе цепи времени, он врастает в свою эпоху, как дерево в землю... из которой оно пьет соки». Художник всегда создает неповторимую картину жизни, преломленную через его взгляд на мир, окрашенную его чувствами. Поэтому огромную роль в процессе творчества Гердер отводит воображению и фантазии, которые, тем не менее, должны
129
быть «сестрами правды», соединяться с «хорошим, здоровым рассуд­ком». Таким образом, он провозглашает необходимость соединения ра­ционального постижения и чувственного восприятия. Однако при этом художник-творец (в терминологии Гердера – «оригинальный ум», «са­мобытный гений») не подчиняется никаким канонам, никакой строгой регламентации. Наделенный гениальной интуицией, он следует лишь своему закону.
По мысли Гердера, развитие литературы тесно связано с развитием языка, который есть «орудие, хранилище и сущность литературы». В работе «О происхождении языка» («Über den Ursprung der Sprache»,
1772) он создает оригинальную концепцию, которую метафорически именует «романом о возрастах языка». В древности, когда люди мыс­лили образами, поэзия была «природным языком человеческого обще­ства». Это время «языка-песни», выражавшего всю полноту человече­ских чувств. Второй «возраст» языка связан с переходом от конкретно­чувственного восприятия к абстрактно-логическому мышлению. В результате появилась проза с ее грамматической логикой. Третий «возраст» Гердер именует философским, и это в его устах звучит не как похвала, но как подтверждение сухости, обесцвечивания и уми­рания языка, когда в литературе вместо красоты господствует «пра­вильность». С точки зрения Гердера, именно таковым является совре­менное состояние поэзии, из которой ушли естественность, подлин­ность чувств, страстность. Задача новейшей литературы – оживить язык, не заимствовать и не подражать, но создать новую образность. Образцы подлинно живого «языка-песни» сохранились в народных песнях, поэтому их нужно собирать и изучать.
Уточняя тезис Лессинга в его «Лаокооне» о том, что поэзия воздей­ствует на человека «посредством членораздельных звуков», Гердер го­ворит, что она воздействует прежде всего тем смыслом, который стоит за звуком, и это воздействие имеет огромную чувственную силу. «Поэ­тому можно сказать, что первая существенная сторона поэзии есть действительно живопись своего рода, иначе говоря – чувственное представление». Поэтическая речь «дает душе как бы зрительное пред­ставление каждого предмета... представляя его взору нашего вообра­жения и вызывая иллюзию видимого образа». Отсюда проистекает не­обходимость преодоления излишней рассудочности поэзии и поисков поэтического языка, исполненного необычайной чувственной насы­щенности, эмоциональной силы, динамики. По Гердеру, из художников прошлого эту чувственную насыщенность наиболее полно выразили Гомер и Шекспир. Динамику, особую духовную силу, мощную энер­гию, образцы живого народного языка он находит также в древних би­блейских текстах («Vom Geist der hebräischen Poesie» – «О духе древне-
130