Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:История немецкой литературы XVIII века. Учебное пособие
.pdf
и Ценида» («Idris und Zenide», 1768), состоящая из целого ряда волшебных историй, связь между которыми нарочито затруднена для понимания (Виланд одним из первых использует фрагментарность как
структурообразующий принцип, предваряя тем самым поиски романтиков).
Характеризуя ироикомические поэмы Виланда, Е.В. Карабегова отмечает такие их черты, как «сказочность, фантастичность, подчеркнутое присутствие автора, его ироническая оценка происходящего»
1
,
а также гипертекстуальность, свойственную ироикомической поэме
как таковой и изобильно представленную у немецкого поэта. Кажется,
Виланд поставил задачу в своей поэме собрать все возможные сказочно-мифологические сюжеты и архетипы (чудесные помощники и талисманы, заколдованные замки, царство фей, кентавры, похищающие
красавиц, скатерти-самобранки и т.д., и т. п.). При этом все приправлено остроумием и тонкой эротичностью и служит не только развлечению читателя и доставлению ему удовольствия, но и способом актуализации как серьезных просветительских идей, скрытых за внешней
несерьезностью, так и самого читательского восприятия. Е.В. Карабегова приводит мнение немецкого литературоведа Ф. Зенгле о том, что
«под такой фривольной внешней формой должны скрываться метафизика, мораль, движение самых таинственных пружин человеческого
сердца, критика, сатира, характеры, образы, страсти, рефлексии, чувства, – словом, все, что вы пожелаете, наряду с волшебством, историями о духах, с поединками, кентаврами, гидрами, горгонами и амфибиями, все должно быть прекрасно изложено и перемешано друг с другом,
и все это в разнообразном стиле, обрисовано с легкостью, в легких
стихах, с кокетливой рифмой и в размере октавы»
2
.
Виланд создал большое количество «фейных сказок»: «Ханн
и Гюльценхе, или Много сказано – ничего не сказано. Восточная повесть» (1773), «Сикст и Клерхен» (1775), «Зимняя сказка» (1776),
«Гандалин, или Любовь за любовь» (1776), «Герон Благородный. Рассказ из времен короля Артура» (1777), «Шах Лоло» (1778), «Перфонте,
или Желания» (1778), «Клелия и Синибальд. Легенда XII века» (1783)
и др. Виланд чрезвычайно много сделал для популяризации сказок
и легенд разных народов, издав сборники «Рассказы и сказки» (1776–
1780), «Джиннистан, или Избранные фейные и волшебные сказки, отчасти заново сочиненные, отчасти заново переведенные и обработанные» (1786–1789). Он во многом способствовал огромному интересу,
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»: Поэтика жанра /
Е.В. Карабегова // XVIII век: Судьбы поэзии в эпоху прозы / отв. ред. проф. Н.Т. Пахсарьян. М., 2001. С. 165.
2
Там же.
121

который проявляли к жанру сказки романтики – и к народной немецкой сказке, и к восточной, исполненной невероятных чудес, и к средневековым легендам. При этом сам Виланд, несомненно, в 70–80-е гг. испытал влияние концепции Гердера, настаивавшего на значимости народного искусства как основы всякой литературы.
Небольшие стихотворные сказки Виланда, как и его большие ироикомические поэмы, насквозь пронизанные сказочными мотивами, являются шедеврами поэтического искусства. Характеризуя их, Б.И. Пуришев пишет: «Такой чистоты стиля, такого гибкого живого языка
не знала немецкая эпическая поэзия до Виланда»
1
. Напоминая слова
М. Горького о сказках «Тысячи и одной ночи», из которых Виланд часто брал сюжеты, – «словесный ковер изумительной красоты», исследователь отмечает: «Таким же “словесным ковром”, очень узорным
и красочным, являются поэмы и сказки самого Виланда. Нарядность –
их отличительная черта. Виланд буквально влюблен в чувственное великолепие земного мира. Природа у него сияет и блещет красотой.
Мы видим “волшебное смешение скал, водопадов, тенистых рощ, долин и цветочных полей”. Родники источают прозрачное золото, поляны
зеленеют смарагдами, а воздух напоен ароматом фиалок и жасмина
(“Идрис”, II, 85–86). Здесь из земли вырастают дворцы, украшенные
с небывалой роскошью, и красавицы так густо усеяны сверкающими
карбункулами, что их блеск затмевает сияние дворцовых свечей (“Перфонте, или Желания”, III, 215–218)»
2
. На этом сверкающем фоне разворачиваются истории человеческих страстей, насыщенные тонкой
эротикой и прославляющие подлинную любовь. При этом всем сказкам Виланда присущи философичность и поучительность, преподнесенные в изящной и остроумной форме. «Поверьте мне, – утверждал
Виланд, – что не существует такой легковесной сказки, которая бы не
могла сделать человека более мудрым».
Одно из лучших поэтических творений Виланда – ироикомическая
поэма в 18 песнях «Новый Амадис» («Der neue Amadis», 1771; вторая
редакция опубликована в 1818–1823), в которой поэт переосмысливает
мотивы куртуазных романов и следует предписанию Горация «приправлять шутку сократической мудростью». Поэма поражает неожиданными поворотами сюжета, намеренно запутанной композицией,
обилием авантюр и чудес. В ней царит, по словам автора, лукавый
«дух Каприччио», который именно так распорядился действием. При
этом поэт активно присутствует в своем произведении, сопровождая
происходящее своим ироническим комментарием. На первый взгляд
1
Пуришев, Б.И. Виланд. С. 187.
2
Там же. С. 188.
122

произведение кажется лишь пародией на рыцарскую литературу. Однако за внешней несерьезностью и озорством скрываются серьезные
и глубокие мысли и идеи. Странствующий рыцарь Амадис ищет женщину своей мечты, в которой будет воплощена телесная и духовная
гармония. Вновь и вновь влюбляясь и разочаровываясь, он приходит
ко двору султана Бамбо и, как многие, поддается чарам красоты его галантных дочерей. Однако их внешняя красота оказывается пустой оболочкой, скрывающей бездуховность, нравственное уродство. Подлинную духовную красоту Амадис открывает во внешне непривлекательной, но умной и тонко чувствующей Олинде. Он с удивлением
понимает, что наконец-то испытал подлинное глубокое чувство. Именно когда Амадис по-настоящему полюбил Олинду, к вящему удовольствию читателя раскрывается главная тайна: оказывается, чародей
Тюльпан некогда лишил Олинду ее несравненной красоты, и теперь
он готов вернуть ее ей. Все завершается свадьбой Амадиса и Олинды,
выходят замуж и принцессы, что сопровождается ироническим афоризмом автора: «Мы надеемся, что каждый горшок нашел свою крышку». Как и в «Музарион», в «Новом Амадисе» торжествует идеал гармоничной красоты в единстве духовного и телесного, но при этом ведущая роль отдается духовно-нравственному началу, без которого
плотская красота теряет смысл.
Общепризнанно самым блистательным поэтическим произведением Виланда и одним из шедевров поэзии XVIII в. считается ироикомическая поэма в 12 песнях «Оберон» (1780), о которой Гёте сказал:
«...до тех пор, пока поэзия останется поэзией, золото золотом, а кристалл кристаллом, поэма “Оберон” будет вызывать общую любовь
и удивление как шедевр поэтического искусства». Любовь и удивление
продолжает вызывать мастерство, с которым Виланд рассказывает
о главном чуде жизни – чуде любви и верности, чуде стойкой, претерпевающей самые невероятные испытания человеческой души.
Сюжет поэмы восходит к анонимному французскому рыцарскому
роману «Гюон де Бордо» (рубеж XII–XIII вв.), образы повелителя эльфов Оберона и его супруги Титании Виланд позаимствовал из «Сна
в летнюю ночь» Шекспира (Виланд великолепно знал творчество великого английского драматурга и первым целиком перевел его на немецкий язык: 8 томов вышли в Цюрихе в 1762–1766 гг.). Однако в «Обероне» гораздо больше аллюзивных пластов. Е.В. Карабегова, подчеркивая, что «в основе художественной системы “Оберона” лежит...
принцип гипертекстуальности»
1
, отмечает среди составивших основу
произведения гипотекстов также роман «Тристан и Изольда», «Рассказ
купца» из «Кентерберрийских рассказов» Дж. Чосера, новеллу из седь-
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 166.
123

мого дня «Декамерона» Дж. Боккаччо, различные библейские сюжеты
и эпизоды, которые «составляют наиболее важный структурный элемент поэмы» и в которых «заложена ее философская проблематика»
1
(это прежде всего притча о грехопадении, экспозиция к Книге Иова,
история Иосифа, Книга Ионы и др.).
Действие поэмы протекает в двух планах – реальном и условно-фантастическом, которые многократно пересекаются. Завязкой служит ссора
Оберона и Титании, ставших свидетелями супружеской измены (комический эпизод, воспроизводящий «Рассказ купца» Чосера). Разгневанный на всех женщин Оберон отдаляет от себя Титанию и объявляет, что
они смогут помириться только в том случае, если найдется молодая
чета, которая выдержит все посланные им испытания (так вводится тема
спора о человеке и его испытания – генеральная в Книге Иова, экспозиция которой стала также основой спора о человеке в «Прологе на небе»
в «Фаусте» Гёте). Таким образом, супружеское счастье Оберона и Титании зависит от благородства и верности людей. Испытуемой парой
и становятся главные герои поэмы: рыцарь Гюон и его возлюбленная Реция (Аманда). Им придется пройти через свое «грехопадение» и утрату
«рая» и обрести счастье, доказав стойкость собственного духа, глубину
и высоту чувств, подтвердив гордое звание человека.
Непосредственная фабула «Оберона» связана с тем, что благородный рыцарь Гюон невольно навлек на себя гнев короля Карла Великого, который отправил его в восточные земли с заведомо невыполнимым заданием, тем самым обрекая рыцаря на смерть. Попав в Вавилон, Гюон влюбляется в дочь вавилонского султана – Рецию. Однако
его любовь кажется неосуществимой, равно как и трудное задание
Карла. Странствуя с верным слугой Шерамзином, Гюон встречает короля эльфов Оберона, который, естественно, открылся рыцарю не случайно. Оберон обещает Гюону свое покровительство и помогает ему
выполнить поручение короля и увезти с собой возлюбленную Рецию.
Однако при этом король эльфов, выступающий в поэме Виланда как
олицетворение животворящих сил природы и – что самое важное –
нравственного христианского начала (это было дерзким и смелым новшеством писателя), берет с влюбленных обет целомудрия. Герои должны хранить его до возвращения в Рим, где Реция сможет принять христианство. Только тогда станет возможно их подлинное супружество.
Гюон и Реция, обуреваемые страстью, нарушают обет (совершают
«грехопадение») и оказываются на острове Титании, где, как изгнанные из Эдема Адам и Ева, должны начать суровую борьбу за существование и за свое право на счастье, противостоя искушениям, проходя
через жестокие испытания, духовно преображаясь. «Так возникает не-
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 169.
124

мыслимая не только в рыцарском романе, но до сих пор и в ироикомической поэме тема – тема тяжкого труда на земле, когда герои, заботясь
друг о друге, совершают каждодневный подвиг. Но они не только учат-
ся трудиться, но и переживают настоящее духовное преображение. ...И
если они и нарушили запрет Оберона, то, пройдя через испытание
жизнью на острове, они стойко противостоят соблазнам и домогательствам султана и султанши в заключительных главах поэмы. Так естественная нравственность героев, их добрая природа, осознаются и утверждаются автором как огромная ценность, как залог и основа гармонии всего общества и мироздания»
1
. Виланд противопоставляет
грубой чувственности и жестокости султана Альманзора и султанши
Альманзориды чувствительность, гармоничность, возвышенность
чувств Гюона и Реции, их доброту и человечность. Герои смогли заслужить прощение Оберона, который помогает им спастись от казни
на костре по приказу султана и султанши, а также возвращает Гюона,
его супругу и их сына ко двору Карла Великого, где герой прощен и самим королем.
В поэме сильны элементы воспитательности, ярко представленные
в романах Виланда – типичных образцах «романа воспитания».
В «Обероне» также очевидно влияние идей Лейбница и Шефтсбери
о предустановленной гармонии добра и зла в мире, о том, что зло –
частный компонент мироздания, способствующий совершенствованию
того, кто его претерпевает. При всех отсылках к Книге Иова Виланд
далек от акцентирования трагических антиномий, разрывающих сознание библейского героя, от постановки роковых и принципиально неразрешимых проблем (таковой, по сути, является проблема теодицеи).
Гармоничное разрешение проблемы, всепобедная вера в человека
(именно это роднит поэму Виланда с духом библейской книги) продиктованы истинно просветительским оптимизмом и законами жанра. Одновременно совершенно очевидно, что Виланд преобразует ироикомическую поэму, сложившуюся еще в XVII в. Как справедливо замечает
Е.В. Карабегова, «использование художественных приемов бурлеска
и травестии в ироикомической поэме Виланда “Оберон” не только и не
столько направлено на создание эффекта комического снижения или
возвышения, сколько служит воплощению магистральной идеи в культуре и литературе германского Просвещения – утверждения и оправдания свободной человеческой личности»
2
. Виланд создает своего рода
1
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 171.
2
Карабегова, Е.В. К проблеме эволюции травестии и бурлеска от XVII к XVIII веку
(ироикомическая поэма Виланда «Оберон») // XVII век: Между трагедией и утопией:
сборник научных трудов / отв. ред. проф. Т. В. Саськова. М., 2004. Вып. I. С. 267.
125

возвышенную разновидность ироикомической поэмы, прославляющую свободную и полноценную человеческую личность, «свободную
человечность». Как утверждают современные немецкие исследователи
творчества Виланда, «вера в спасительную силу человеколюбия проявляется в “Обероне” пусть и с юмористическим оттенком, но все же в
форме возвышенной идиллии», и именно это «сближает Виланда
с Гердером, Гёте и Шиллером, с веймарским классицизмом»
1
. В то
же время, как справедливо замечает Е.В. Карабегова, «в поэтике “Оберона” уже намечаются некоторые элементы, которые получат дальнейшее развитие в художественной сказке и лиро-эпической поэме немецкого романтизма – в творчестве Л. Тика, Э.Т. А. Гофмана и Г. Гейне»
2
.
Известный российский и белорусский германист А.А. Гугнин полагает, что ироикомические поэмы Виланда, и в частности «Оберон», являются скорее стихотворными романами. Об «Обероне» исследователь
пишет: «В своем романе Виланд пытается оживить традицию “Неистового Роланда” Ариосто, введя ее в контекст “галантной” поэзии рококо; легендарно-сказочный сюжет из эпохи Карла Великого он расцвечивает всеми красками иронической игры фантазии, где самоценность
приобретает уже не столько сюжет, сколько именно изощренная фантазия, связанная, однако, строгой и искусной формой, рационально уравновешивающей буйство воображения и ироническую дистанцию
автора»
3
. Это весьма глубокое замечание, касающееся специфики поэтики Виланда. Действительно, его поэмы имеют скорее романный модус, как романизируется в целом эпос в XVIII в. Известная российская
исследовательница ироикомической поэмы Г.Н. Ермоленко отмечает,
что «на долю комической поэмы выпадает функция критики эпоса
и разрушения цельности эпической формы с помощью введения
в текст романических и новеллистических элементов... В соперничестве эпоса и романа она выступает на стороне последнего»
4
. Безусловно, приемы иронического дистанцирования, открытые Виландом, скажутся в стихотворном романе эпохи романтизма, равно как и причудливое взаимопроникновение реального и сказочно-фантастического
планов. Однако невозможно согласиться с мыслью А.А. Гугнина о том,
что Виланд «ведет эстетическую игру ради самой этой игры», что, «излагая свой сюжет, он на каждом шагу посмеивается или даже издевает-
1
Wieland: Epoche – Werk – Wirkung / S. A. Jorgensen [und and]. München, 1994. S. 99.
2
Карабегова, Е.В. Ироикомическая поэма К.М. Виланда «Оберон»... С. 172.
3
Гугнин, А.А. Комментарии / А.А. Гугнин // Немецкая поэзия в переводах В.А. Жу-
ковского / сост., предисл. и коммент. А.А. Гугнина. М., 2000. С. 580.
4
Ермоленко, Г.Н. Французская комическая поэма XVII–XVIII вв.: Литературный
жанр как механизм и организм / Г.Н. Ермоленко. Смоленск, 1998. С. 165.
126

ся над сюжетом и над героями»1. Эстетическая игра Виланда имеет
чрезвычайно серьезное назначение, и прежде всего она нацелена
на воспитание полнокровной и свободной личности через прекрасное
и изящное искусство, что и роднит установки Виланда с устремлениями «веймарского классицизма».
В своих поэмах, и прежде всего в «Обероне», Виланд предстает
как обновитель немецкого языка, как создатель безупречной и совершенной поэтической формы, выведшей немецкую поэзию на европейский уровень. Впоследствии Ф. Ницше утверждал, что Виланд
«писал по-немецки лучше, чем кто-либо другой». Виланд продемонстрировал, что его муза, оставаясь истинно немецкой, может соревноваться с французской в легкости и изяществе речи. Н.М. Карамзин,
встретившийся с немецким поэтом в Веймаре, писал в «Письмах русского путешественника»: «...если французы оставили наконец свое
старое худое мнение о немецкой литературе... если знающие и справедливейшие из них соглашаются, что немцы не только во многом
сравнялись с ними, но во многом и превзошли их, то, конечно, произвели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и нехорошо на французский язык переведенные». Последнее замечание вполне можно отнести и к переводам поэм Виланда на русский язык, и прежде всего
к переводу «Оберона». Виланд был очень хорошо известен в России
еще при жизни, в конце XVIII – начале XIX в., однако после появления перевода В. Левшина в 1787 г. («Оберон, царь волшебников») поэма не переводилась на русский язык – и в силу недостаточного внимания к рококо, к поэтическому творчеству Виланда, и в силу объективной трудности для перевода текста поэмы. Только небольшие
фрагменты были переведены В.А. Жуковским (11 строф начала первой песни, 1811) и П.И. Колошиным («Сон Гюона», 1824). Тем большего внимания заслуживает выполненный в начале XXI в. перевод
2
Е.В. Карабеговой
:
Не описать восторг влюбленных двух!
В волшебный мир они вступают мимо
Прекрасных дев, и вот предстал пред ними
Подобный солнцу утреннему дух –
В наряде брачном, уж не мальчик милый,
А юноша во цвете лучших дней,
Исполнен вечной красотой и силой,
И перстень держит он в руке своей.
1
Гугнин, А.А. Комментарии. С. 581.
2
См.: Виланд, К.М. Оберон; Музарион / К.М. Виланд; пер. с нем., коммент. и ст.
Е.В. Карабеговой. М., 2008.
127

А рядом с ним сияет лунным светом
Титания, венцом из роз одета,
И плащ ее из лунных соткан нитей.
Она героям говорит: «Примите
Сей миртовый венец, его в награду
За верность и любовь вручить мы рады.
Залог он дружбы нашей – с ним для вас
Исполнен счастьем будет каждый час».
Виланд во многом способствовал обновлению немецкой поэзии
и литературы в целом, однако в 70-е гг. кумиром молодого поколения
становится не Виланд, но Клопшток – с его чувствительностью и экзальтированностью, с его любовью к германским древностям, с его неукротимым пафосом свободы. «Кровь тиранов – за святую свободу!» –
эту фразу из драмы Клопштока «Битва Германа» повторяют «бурные
гении», она отзывается и в предсмертных словах гётевского Гёца фон
Берлихингена («Да здравствует свобода!»), и в эпиграфе Шиллера
к его первой трагедии «Разбойники»: «Против тиранов!» В «Поэзии
и правде» Гёте говорит о круге «молодых и талантливых людей», которые «с верой и воодушевлением группировались вокруг Клопштока,
чье влияние распространялось вдаль и вширь»1. Речь идет о «Союзе
Рощи» – одном из штюрмерских кружков в Германии.
Эстетика Иоганна Готфрида Гердера
и штюрмерская поэзия
В 70-е гг. XVIII в. наступает новый этап просветительского движения в Германии, получивший название «Бури и натиска». Само название (по одноименной пьесе М. Клингера, одного из участников движения; по-немецки – «Sturm und Drang» <Штурм унд дранг>, отсюда –
именование участника движения: Stürmer – штюрмер) говорит
о бунтарском характере нового направления. Резкое недовольство немецкой действительностью, поиски нового героя – «бурного гения»,
человека неукротимых стремлений, поиски самобытного пути развития немецкой культуры и литературы сочетаются в литературе «Бури
и натиска» с культом чувства и природы. Штюрмерская литература
представляет собой особый немецкий вариант сентиментализма, отличающийся ярким бунтарским характером, прокламацией сильных, неистовых чувств, культом гения, не скованного никакими канонами.
Огромное значение для штюрмерства имело учение и творчество
Ж.Ж. Руссо.
1
Гёте, И.В. Из моей жизни. Поэзия и правда. С. 450.
128

Идейным вождем штюрмерского движения и создателем штюрмерской эстетики стал выдающийся немецкий мыслитель, филолог, фольклорист, переводчик, писатель Иоганн Готфрид Гердер (Johann
Gottfried Herder, 1744–1803). Еще в годы учебы в Кёнигсбергском университете Гердер получил от самого Канта, чьи лекции он слушал
и чьим талантливым учеником был, прозвище «brausender Genie» («бушующий гений») – за неукротимую жажду познания (многие черты характера Гердера отразились в гётевском Фаусте, особенно в начале
I части, – Фаусте, глубоко разочарованном в состоянии современной
науки, недовольном собой и стремящемся постичь «вселенной внутреннюю связь»). Большое влияние на Гердера (а через него – и на все
штюрмерское движение) оказала «философия чувства и веры» Иоганна Георга Гамана (Johann Georg Hamann, 1730–1788), философа и писателя, прозванного «северным магом» (он родился и жил на севере Германии, в Пруссии, в Кёнигсберге). Учение Гамана – один из первых вариантов философии интуитивизма. По его мнению, именно через
искусство возможно глубинное постижение действительности, и само
художественное творчество – результат интуитивного познания. Художник – «оригинальный гений», чуждающийся всяких канонов, интуитивно, чувственно постигающий мир. Образное мышление стоит
у истоков формирования культуры и цивилизации, а язык поэзии –
«праязык» человечества. Именно от Гамана, с которым Гердер познакомился в Кёнигсберге, он воспринял эти идеи и развил их дальше. Гаман также впервые привлек его внимание к культуре Востока, к библейской поэзии, к Шекспиру, к народному творчеству.
Уже в первых своих работах – «О новейшей немецкой литературе.
Фрагменты» («Über die neuere deutsche Literatur. Fragmente», 1767–
1768) и «Критические леса» («Kritische Wälder», 1769) – Гердер, с одной стороны, опирается на концепции Винкельмана и Лессинга, а с
другой – полемизирует с ними. Выдвигая принцип исторического подхода к искусству, подчеркивая тесную связь литературы с той или иной
исторической эпохой, Гердер доказывает бесплодность всякого подражания, даже прекрасным античным образцам (античное искусство –
и в этом его величие – отражает свою эпоху). Он выступает за самобытное национальное искусство, несущее в себе общечеловеческие
ценности, и образцами такого искусства для него являются Библия,
творчество Гомера и Шекспира. Писатель, полагает Гердер, «несет
на себе цепи времени, он врастает в свою эпоху, как дерево в землю...
из которой оно пьет соки». Художник всегда создает неповторимую
картину жизни, преломленную через его взгляд на мир, окрашенную
его чувствами. Поэтому огромную роль в процессе творчества Гердер
отводит воображению и фантазии, которые, тем не менее, должны
129

быть «сестрами правды», соединяться с «хорошим, здоровым рассудком». Таким образом, он провозглашает необходимость соединения рационального постижения и чувственного восприятия. Однако при этом
художник-творец (в терминологии Гердера – «оригинальный ум», «самобытный гений») не подчиняется никаким канонам, никакой строгой
регламентации. Наделенный гениальной интуицией, он следует лишь
своему закону.
По мысли Гердера, развитие литературы тесно связано с развитием
языка, который есть «орудие, хранилище и сущность литературы».
В работе «О происхождении языка» («Über den Ursprung der Sprache»,
1772) он создает оригинальную концепцию, которую метафорически
именует «романом о возрастах языка». В древности, когда люди мыслили образами, поэзия была «природным языком человеческого общества». Это время «языка-песни», выражавшего всю полноту человеческих чувств. Второй «возраст» языка связан с переходом от конкретночувственного восприятия к абстрактно-логическому мышлению.
В результате появилась проза с ее грамматической логикой. Третий
«возраст» Гердер именует философским, и это в его устах звучит
не как похвала, но как подтверждение сухости, обесцвечивания и умирания языка, когда в литературе вместо красоты господствует «правильность». С точки зрения Гердера, именно таковым является современное состояние поэзии, из которой ушли естественность, подлинность чувств, страстность. Задача новейшей литературы – оживить
язык, не заимствовать и не подражать, но создать новую образность.
Образцы подлинно живого «языка-песни» сохранились в народных
песнях, поэтому их нужно собирать и изучать.
Уточняя тезис Лессинга в его «Лаокооне» о том, что поэзия воздействует на человека «посредством членораздельных звуков», Гердер говорит, что она воздействует прежде всего тем смыслом, который стоит
за звуком, и это воздействие имеет огромную чувственную силу. «Поэтому можно сказать, что первая существенная сторона поэзии есть
действительно живопись своего рода, иначе говоря – чувственное
представление». Поэтическая речь «дает душе как бы зрительное представление каждого предмета... представляя его взору нашего воображения и вызывая иллюзию видимого образа». Отсюда проистекает необходимость преодоления излишней рассудочности поэзии и поисков
поэтического языка, исполненного необычайной чувственной насыщенности, эмоциональной силы, динамики. По Гердеру, из художников
прошлого эту чувственную насыщенность наиболее полно выразили
Гомер и Шекспир. Динамику, особую духовную силу, мощную энергию, образцы живого народного языка он находит также в древних библейских текстах («Vom Geist der hebräischen Poesie» – «О духе древне-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
